Реферат: Я, Джефферсон Бейтс, даю настоящие показания под присягой в полном сознании того, что, каковы бы ни были обстоятельства, жить мне осталось недолго

ДОМ В ДОЛИНЕ

Август Дерлет (1962 г.)


I

Я, Джефферсон Бейтс, даю настоящие показания под присягой в полном сознании того, что, каковы бы ни были обстоятельства, жить мне осталось недолго. Я делаю это ради тех, кто переживет меня. К тому же, настоящим я попытаюсь снять с себя обвинения, столь несправедливо мне предъявленные. Великий, хотя и малоизвестный американский писатель, работающий в традициях готики, однажды написал, что «самая благословенная вещь на свете – это неспособность человеческого разума приходить в соответствие со своим содержимым, однако у меня было достаточно времени для напряженных раздумий и размышлений, и теперь я достиг в своих мыслях такой упорядоченности, которую счел бы невозможной всего лишь год назад.

Ибо, разумеется, все это произошло в тот год, когда началось мое «расстройство». Я называю то, что случилось со мной, этим словом, потому что пока не уверен, какое еще имя ему дать. Если бы мне пришлось определить точный день, когда все началось, то с полной уверенностью могу назвать тот, когда мне в Бостон позвонил Брент Николсон и сказал, что нашел и снял для меня как раз такое уединенное и красивое местечко, которое я хотел, чтобы поработать над давно задуманными картинами. Место это находилось в укромной долине рядом с широким ручьем, не очень далеко от морского побережья, вблизи старых массачусетских поселений Аркхэм и Данвич, которые знакомы каждому местному художнику своими замечательными мансардами — хоть и приятными глазу, но внушающими духу какую-то жуть.

Сказать по правде, я сомневался. В Арххэме, Данвиче или Кингстоне всегда на день-два останавливались собратья-художники, а мне хотелось укрыться именно от них. Но, в конце концов, Николсон меня уговорил, и через неделю я уже был па месте. Это оказался большой старый дом – похоже, той же самой постройки, что и многие дома в Аркхэме, – укрывшийся в небольшой долине, которая, по идее, должна была бы быть плодородной, но следов земледелия я не заметил. Его тесно обступали высокие сосны, а с одной стороны огибал чистый ручей.

Несмотря на всю свою привлекательность издалека, вблизи дом выглядел совершенно иначе. Во-первых, прежние хозяева выкрасили его в черный цвет. Во-вторых, у него вообще был отталкивающий и грозный вид. Его окна без штор мрачно глядели на свет. По цоколю все здание опоясывала узкая веранда, до отказа забитая узлами из мешковины, перевязанными бечевой, стульями с полусгнившей обивкой, комодами, столами и огромным количеством всевозможной старомодной домашней утвари. Все это весьма напоминало баррикаду, специально выстроенную, чтобы удержать что-то внутри или защититься от чего-то снаружи. Было хорошо заметно, что эта баррикада простояла так довольно долго: па всех предметах сказались несколько лет перемен местного климата. Причина существования баррикады была неясна даже самому агенту, с которым я списался, но из-за нее дом странным образом выглядел обитаемым, хотя никаких признаков жизни в нем не наблюдалось, и все говорило о том, что там много лет вообще никто не жил.

Это ощущение было иллюзией – иллюзией, которая меня не оставляла. Было ясно видно, что в дом никто не входил – ни Николсон, ни агент, ибо баррикада загораживала как парадную, так и заднюю двери, растянувшись на весь периметр квадратной постройки, и мне пришлось разобрать ее часть, чтобы войти в дом самому.

Внутри же впечатление обитаемости было еще сильнее. Однако имелось одно большое отличие – мрачность черного экстерьера с обратным знаком. Все оказалось светлым и удивительно чистым, если учесть то, сколько дом простоял заброшенным. Более того, сохранилась обстановка, правда, скудная, в то время, как я получил четкое представление, что вся мебель нагромождена на веранде.

Изнутри дом был так же похож на ящик, как и снаружи. Первый этаж состоял из четырех комнат: спальня, кухня, она же – кладовка, столовая и гостиная; наверху – еще четыре комнаты совершенно таких же размеров: три спальни и кладовая. Во всех комнатах было множество окон, в особенности на северной стороне: это было особенно удачно, ибо северное освещение пригодно для живописи как никакое другое.

Второй этаж я использовать не собирался; в качестве мастерской я выбрал себе спальню в северо-западном углу здания, сюда же сложил все свои веши, не обращая внимания на кровать, которую задвинул подальше. В конце концов, я приехал сюда работать, а не вести светскую жизнь. Я так нагрузился припасами, что большую часть своего первого дня разгружал машину и складывал вещи, а также расчищал оба входа в дом, чтобы одинаково легко иметь в него доступ как с севера, так и с юга.

Устроившись, я зажег в надвигающейся темноте лампу и еще раз перечитал письмо Николсона – в соответствующей обстановке имело смысл отметить все, о чем он мне писал.

«Что у Вас будет – так это уединение. Ближайшие соседи – примерно в миле от дома. Их фамилия Перкинсы, и живут они на гряде холмов к югу. Немного дальше них – Моры. С другой стороны, к северу – Боудены.

Причина, по которой в доме давно никто не живет, должна Вам понравиться. Люди не хотели его покупать или арендовать просто потому, что когда-то его занимала одна из тех странных, вросших в эти места семей, которые обычны для удаленных и темных сельских местностей, – Бишопы. Последний оставшийся в живых член этого семейства, худой нескладный дылда по имени Сет, совершил в этом доме убийство, и одного этого факта достаточно, чтобы отвратить всех суеверных местных жителей от использования как самого дома, так и земли, которая, как Вы увидите – если она вам нужна, конечно, – богата и плодородна. Даже убийца мог быть в своем роде творческой личностью, я полагаю, – но Сет, боюсь, был далек от этого. Он, мне кажется, был несколько жесток и совершил убийство без всякой видимой причины; насколько я знаю, убил соседа. Просто разорвал его. Сет был очень сильным человеком. У меня мороз по коже – хотя едва ли, думаю, Вас это испугает. Убитый был из семьи Боуденов.

Также в доме есть телефон – я распорядился, чтобы его подключили.

В доме, к тому же, есть свой движок – дом не так уж стар, как выглядит. Хотя движок поставили уже позднее, Как мне сказали, он установлен в подвале. Возможно, правда, что он не работает.

Водопровода, извините, нет. Колодец должен быть хорош, к тому же, Вам не повредят физические упражнения – не годится целыми днями просиживать у мольберта.

Дом выглядит более уединенным, чем на самом деле. Если станет одиноко, звоните мне».

Электрический движок, о котором он писал, не работал. Света в доме не было. Но телефон действительно был включен, в чем я убедился, позвонив в ближайшую деревню, – Эйлзбери.

В первый вечер я так устал, что спать лег рано. Постель я привез с собой, конечно же, не рассчитывая, что что-нибудь останется в доме через столько лет, и вскоре глубоко уснул. Но каждую секунду своего первого дня в доме я чувствовал эту смутную, почти неощутимую уверенность, что кроме меня дом занят еще кем-то, хотя и знал, насколько это ощущение абсурдно, поскольку тщательно исследовал весь дом и участок сразу же по приезде и убедился, что спрятаться здесь просто негде.

Никакому разумному человеку не нужно объяснять, что в каждом доме, есть своя особая атмосфера. Это не только запах дерева, кирпича, старого камня, краски — нет, это еще и некий осадок, оставшийся от тех людей, что здесь жили, от событий, происходивших в этих стенах. Атмосфера дома Бишопов, казалось, избегала всяческих описаний. Здесь был привычный запах возраста, который я и ожидал встретить, запах сырости, поднимавшийся из погреба, но было и что-то помимо этого, что имело гораздо большее значение: что-то в самом деле сообщало дому эту ауру жизни, как будто он сам был спящим животным, которое с бесконечным терпением ожидало того, что, как оно знало, должно было произойти.

Сразу оговорюсь, это нечто не создавало никаких тягостных ощущений. Всю первую неделю мне отнюдь не казалось, что в этом чувстве есть хоть какие-нибудь элементы страха или ужаса, и мне вовсе не приходило в голову беспокоиться, пока на второй неделе не настало некое утро... Я уже закончил к этому времени два своеобразных полотна и работал на натуре над третьим. Так вот, в то утро я почувствовал, что за мной наблюдают. Сначала я в шутку сказал себе, что за мной следит дом, ибо его окна действительно походили на пустые глазницы, направленные на меня из мрака. Но вскоре я понял, что мой наблюдатель стоит где-то сзади и сбоку, и я время от времени бросал взгляды в сторону опушки небольшой рощицы к юго-западу от дома.

Наконец, я приметил этого наблюдателя. Я повернулся к кустам, где он прятался, и громко сказал:

— Вылезайте. Я знаю, что вы там.

Оттуда поднялся высокий веснушчатый молодой человек и посмотрел на меня жесткими темными глазами. Он был явно зол и полон подозрений.

— Доброе утро, — сказал я. Он кивнул, ничего не отвечая.

— Если вам интересно, то можете подойти и посмотреть, — пригласил я его.

Он немножко оттаял и шагнул из кустов. Насколько я видел, ему было лет двадцать. Одет он был в джинсы, бос, гибок в движениях, и хорошо сложен, несомненно, быстр, и с хорошей реакцией. Он подошел чуть ближе – как раз чтобы увидеть, что я делаю, – и остановился. Нимало не смущаясь, он внимательно меня рассмотрел и только потом заговорил:

— Вас зовут Бишоп?

Разумеется, соседи решили, что где-то на краю света объявился какой-то родственник и теперь приехал получить бесхозную собственность. Имя Джефферсона Бейтса все равно ничего бы им не сказало. Кроме этого, мне почему-то крайне не хотелось сообщать ему свою фамилию – я и сам не мог понять, почему. Я достаточно вежливо ответил, что меня зовут не Бишоп, что я не родственник, что я просто снял дом на лето и, возможно, еще на пару осенних месяцев.

А моя фамилия Перкинс, — сказал молодой чело век.— Бад Перкинс. Вон оттуда. — И он показал на холмы к югу.

Рад познакомиться.

Вы тут уже неделю, — продолжал Бад, подтверждая тем самым, что мое прибытие не осталось в доли не незамеченным, — и вы все еще тут.

В его голосе слышалась нота удивления, как будто факт моего пребывания в доме Бишопов в течение целой недели был странен сам по себе.

Я имею в виду, — поправился он, — что с вами ничего не случилось. Со всем, что в этом доме происходит, это чудно.

А что здесь происходит? — поинтересовался я.

А вы что, не знаете? — изумленно спросил он.

— Про Сета Бишопа – знаю.

Он энергично затряс головой:

Так это далеко не все, мистер. Я бы в этот дом ни ногой, если б даже мне платили – и хорошо платили. У меня мурашки бегут уже оттого, что стою так близко. — Он мрачно нахмурился. — Это место давно уже надо было спалить. Чем тут Бишопы занимались по ночам, а?

Да здесь, вроде, чисто, — ответил я. — И довольно уютно. Даже мышей нет.

Ха! Если б только мышей! Вот погодите...

С этими словами он развернулся и снова нырнул в лесок.

Я, конечно, понимал, что вокруг брошенного дома Бишопов неизбежно должно было появиться множество местных поверий: что может быть естественнее предположения, что в нем завелись привидения? Тем не менее, визит Бада Перкинса произвел на меня весьма противоречивое впечатление. Ясно, что я находился под тайным наблюдением с самого дня приезда. Я поднимал, что новые соседи всегда возбуждают в людях интерес, но в то же время осознавал, что интерес моих соседей по этому уединенному уголку был несколько иным. Они чего-то ждали; они ожидали, что произойдет нечто; и, единственно, тот факт, что ничего пока не случилось, привел сюда Бада Перкинса.

В ту ночь имело место первое, так сказать, «происшествие». Вполне возможно, туманные замечания Бада Перкинса подготовили для меня сцену к какому-то действию. В любом случае, «происшествие» было настолько расплывчатым, что я мог вовсе не обратить на него внимания, и ему можно было дать десятки объяснений. И только в свете более поздних событий я вообще припомнил, что что-либо подобное имело место. Все произошло где-то часа через два после полуночи.

Меня разбудил необычный звук. Любой человек, ночующий на новом месте, постепенно привыкает к ночным звукам этой местности и, привыкнув, принимает их во сне; но любой новый звук после этого может сон нарушить. Так, городской житель, проведя несколько ночей на ферме, привыкает к ночным голосам цыплят, птиц, лягушек, к ветру, но его могут разбудить трели жаб на болоте, поскольку эти новые ноты будут врываться в тот хор, к которому он уже приспособился. Я тоже почувствовал новый звук, вторгшийся в уже привычные голоса козодоев, сов и ночных насекомых.

Новый звук был подземным; то есть, казалось, он идет из-под дома, издалека, глубоко из-под поверхности земли. Может быть, это проседала почва, может, возникла и сразу сомкнулась какая-то трещина, вполне возможно, это был какой-то случайный подземный толчок... Да, но звук возникал с определенной регулярностью, словно нечто очень большое передвигалось по колоссальной пещере где-то очень глубоко под домом. Все это длилось около получаса. Казалось, звук приближается с востока, а потом удаляется в том же направлении в довольно равномерной прогрессии. Я не мог быть в этом уверен, но у меня возникло тягостное впечатление, что дом слегка вздрагивал от этих подземных звуков.

Возможно, именно это побудило меня на следующий день порыться в кладовой в попытках самому отыскать, что именно мой любознательный сосед хотел сказать своими вопросами и намеками по поводу Бишопов. Чем же таким они занимались, что их соседи считали столь предосудительным?

Кладовая, однако, была меньше загромождена вещами, чём я ожидал – в основном, вероятно, потому, что так много вынесли на веранду. Единственной неожиданностью, с которой я столкнулся, оказалась полка с книгами, которые, по всей видимости, читали, когда трагедия уничтожила всю семью.

Книги были нескольких видов.

Вероятно, основу этой небольшой библиотеки составляли несколько книг по садоводству. Это были очень старые издания, ими долго не пользовались – вполне возможно, их упрятал куда-нибудь кто-то из предков последних Бишопов, а к го-то другой сравнительно недавно обнаружил. Я заглянул в две или три из них и нашел, что для современного садовника они совершенно бесполезны, поскольку описывают методы выращивания и ухода за растениями, по большей части совершенно мне неизвестными: черемицей, мандрагорой, пасленом, гамамелисом и тому подобным; а страницы, посвященные более знакомым овощам, заполнены в основном фольклором и суевериями, которые совершенно ничего не значат в нашем современном мире.

Еще там была книжка в бумажной обложке, посвященная толкованию снов. Не похоже было, чтобы ею зачитывались, хотя по слою пыли на ней невозможно было ничего определить. Это была одна из тех самых недорогих книжек, популярных два-три поколения назад, и интерпретации снов в ней были самыми обыкновенными. Короче говоря, именно такую книжку выбрал бы себе невежественный деревенский житель.

Из всех книг по-настоящему заинтересовала меня только одна. Она, в самом деле, была очень любопытна: монументальный том, целиком написанный от руки и вручную же переплетенный в дерево и кожу. Хотя, вероятнее всего, он не имел никакой литературной ценности, место ему было в любом музее редкостей. В то время и я не пытался прочесть эту книгу, поскольку она показалась мне просто собранием белиберды, сходной с чепухой из сонника. На первой странице было грубо начертано ее название, которое указывало на то, что первоначальным источником была, вероятнее всего, чья-нибудь старая частная библиотека: «Сет Бишоп, Его Книга: Избранное из «Некрономикона», и «Cultes des Ghoules», и «Пнакотикских Рукописей», и «Текста Р'Лайха», Переписанное собственноручно Сетом Бишопом в гг. 1919—1923». Ниже неразборчиво была поставлена его подпись, слишком маловероятная для человека, известного своей необразованностью.

Кроме того, я нашел еще несколько работ, так или иначе связанных с сонником. Экземпляр знаменитой «Седьмой Книги Моисея» – текст, очень высоко ценимый некоторыми стариками из числа пеннсильванских чернокнижников: я знал об их существовании из газетных отчетов о недавнем убийстве на почве колдовства. Книга представляла собой тоненький молитвенник, в котором все походило на издевательство, ибо все молитвы адресовались Азраилу, Сатанусу и прочим ангелам тьмы.

Все это не представляло для меня совершенно никакой ценности, если не считать определенной курьезности всей этой коллекции. Наличие таких книг свидетельствовало лишь о разнообразии темных интересов сменявших друг друга поколений семейства Бишопов, ибо я довольно хорошо видел, что владельцем и читателем книг по садоводству был, вероятнее всего, дед Сета. Сонник и колдовская книга принадлежали, вполне очевидно, кому-то из поколения его отца, а сам он больше интересовался еще более темной премудростью.

Работы, которые переписывал Сет, однако, показались мне гораздо более специальными и рассчитанными на большего ценителя, нежели предполагало его собственное образование. В это было трудно поверить, и, озадаченный, я при первой же возможности съездил в Эйлзбери и, как мог, поинтересовался в местной лавке на окраине деревни, где, как я предполагал, Сет наиболее вероятно покупал себе продукты – поскольку он имел репутацию этакого отшельника.

Хозяин лавки по имени Обед Марш, оказавшийся дальним родственником Сета по матери, говорил о нем крайне неохотно, но его скупые ответы на мои настоятельные вопросы, в конце концов, кое-что для меня приоткрыли. От него я узнал, что «сначала» – то есть, предположительно, в детстве и ранней юности – «Сет был таким же отсталым, как и остальные в семье», но позднее стал «странным». Под этим Марш имел в виду возросшую любовь Сета к уединению: как раз в то время юноша часто рассказывал о своих странных и тревожных снах, о шумах и видениях, которые, как он считал, являлись ему в доме и во дворе; но через два или три года Сет ничего подобного больше не упоминал. Вместо этого он запирался в нижней комнате – как я понял из описания Марша, в кладовой – и читал все, что попадалось ему в руки, как бы возмещая себе то, чего так никогда и не узнал, «не закончив и четырех классов». Позже он даже ездил в Аркхэм, в библиотеку Мискатоникского Университета, чтобы читать там что-то еще. После того, как «наваждение» миновало, Сет вернулся домой и жил уединенно до самого своего «срыва» – то есть до убийства Амоса Боудена.

Все это, конечно же, мало что добавляло к сказке о человеческом разуме, плохо приспособленном к учению, но все-таки отчаянно пытающемся впитать в себя знания, груза которых, кажется, он не выдерживает. Так, по крайней мере, мне представлялось в тот момент моего пребывания в доме Бишопа.

II

Ночные происшествия, тем временем, приняли неожиданный оборот.

Но, как и во многих других случаях, имевших место в этот странный период, я сразу не осознал всей важности того, что произошло. Говоря прямо, казалось абсурдом, что я вообще стал над этим задумываться. Ведь это было не больше чем сном, приснившимся мне в течение ночи. И даже как сновидение он не был ни особо ужасным, ни просто страшным – скорее, он просто внушал почтение.

Мне всего лишь снилось, как я лежу и сплю в доме Бишопов, и, пока я так лежу, смутное, неопределенное, «о какое-то пугающее и мощное облако – как дымка или туман – поднимается из подвала, просачивается сквозь щели в полу и стенах, обволакивает мебель, но не портит ни ее, ни сам дом, постепенно стягивается в некое громадное аморфное существо со щупальцами, отходящими от чудовищной головы; они постоянно покачиваются взад-вперед, точно кобры, а само существо издает странные завывания, в то время как откуда-то издалека некие жуткие инструменты играют какую-то неземную музыку, а еще один голос – человеческий – нараспев произносит нечеловеческие слова, которые, как я с тех пор выучил, записываются так:

«Фх'нглуи мглв'нафх Ктулху Р'Лайх вгах'нагл фхтагн».

В конце сна бесформенное существо поднималось еще выше и обволакивало собой самого спящего, то есть меня. После этого оно растворялось в длинном темном проходе, по которому торопливыми прыжками неистово мчался человек, похожий по описаниям на покойного Сета Бишопа. Этот человек тоже увеличивался в размерах, как и бесформенный туман, пока не исчезал, надвинувшись точно так же на спящую фигуру в постели внутри дома посреди долины.

На поверхности сон был совершенно бессмысленным. Без сомнения, он был сродни ночному кошмару – но без всякой примеси страха. Я, кажется, осознавал, что со мной происходит или готово произойти нечто грандиозной важности, но, не понимая смысла этого, я не мог его и бояться. Более того, бесформенное существо, поющий голос, завывания и странная музыка сообщали моему «очному видению внушительность ритуала.

Проснувшись утром, однако, я смог быстро припомнить весь сон, и меня стало настойчиво преследовать убеждение, что все, явившееся мне, на самом деле, не так уж незнакомо. Где-то я слышал или же видел записанный эквивалент этого фантастического пения – и, размышляя таким образом, я снова очутился в кладовой с невероятной книгой, написанной рукою Сета Бишопа. Я читал в ней кусочки то там, то здесь – и с изумлением открывал, что в тексте рассказывается о древних верованиях, касающихся Старших Богов и Древних, вражды между ними – между этими Старшими Богами и существами вроде Хастура, Йог-Сотота и Ктулху. Вот, наконец, я заметил кое-что знакомое и, вчитываясь дальше в паутину букв, обнаружил то, что, совершенно очевидно, было записью того пения, которое я слышал, – больше того, ниже приводился перевод, тоже записанный Сетом Бишопом:

«В своем доме в Р'Лайхе мертвый Ктулху ждет, видя сны».

Единственным тревожным аспектом этого открытия было то, что я совершенно определенно не мог видеть строчек этого гимна, когда осматривал комнату и книги в первый раз. Возможно, правда, что я заметил имя «Ктулху» – но не больше – при беглом взгляде на рукопись Бишопа. Как же тогда я мог знать факт, который не был частью моего сознательного или бессознательного запаса знаний? Ведь не очень широко признано, что разум в состоянии сна или в любом другом состоянии может воспроизводить какой-либо пережитый опыт, совершенно ему чуждый. Однако у меня выходило именно так.

И еще одно: вчитываясь в эти, часто шокирующие, описания странных посмертных существований и адских культов, я обнаружил, что некоторые намеки в туманно описательных пассажах указывают как раз на такое существо, которое явилось мне во сне, но не из дымки или тумана, а из плотной материи. Это и было вторым случаем воспроизведения чего-то постороннего моему личному опыту.

Я, разумеется, слышал о психическом осадке – остаточных силах, оседающих на месте любого события, будь то ужасная трагедия или просто какое-либо мощное эмоциональное переживание, свойственное человеку вообще, – любовь, ненависть, страх. Возможно, нечто подобное вызвало и мой сон – как будто сама атмосфера дома вторглась в меня и овладела мной, пока я спал. Я не считал это абсолютно невозможным: странным – да, но события, имевшие здесь место, включали в себя переживания необычней силы.

Между тем близился полдень, и мое тело требовало пищи; однако, следующий шаг в погоне за моим ночным видением следовало сделать в погребе. Поэтому я тотчас спустился туда и после весьма изнурительных поисков с отодвиганием от стен полок и стеллажей — причем, на некоторых еще стояли банки древних фруктовых и овощных консервов — я обнаружил потайной ход. Он уводил из погреба в пещерообразный тоннель, и я немного прошел вниз по нему — недалеко, ибо влажность почвы под ногами и дрожание язычка пламени в фонаре заставили меня вернуться. Но я успел заметить обескураживающие белевшие разбросанные кости, втоптанные в землю.

Когда я через некоторое время вернулся в подземный проход, заново заправив фонарь, я уже не ушел оттуда, не убедившись, что кости принадлежат животным – было ясно видно, что их здесь побывало больше, чем одно. Больше всего в этом открытии меня тревожило не то, что они здесь лежали, а то, как они вообще сюда попали.

Но в то время я размышлял об этом недолго. Мне было интересно, как можно дальше пройти по этому тоннелю – я так и сделал, двигаясь по направлению к морскому побережью, как я считал, пока проход передо мной не оказался заваленным землей. Когда я, наконец, снова выбрался на поверхность, день клонился к вечеру, а сам я был голоден как волк. Но зато теперь я мог быть уверен в двух вещах. Тоннель не был естественной пещерой, по крайней мере, с этого конца: он явно был делом человеческих рук; и он использовался в каких-то темных целях, о природе которых знать я не мог.

Почему-то все эти открытия наполнили меня возбуждением. Если бы я в полной мере себя контролировал, я бы сразу понял, что одно это уже совершенно на меня не похоже, но в тот момент я стоял перед тайной, которая бросала мне вызов, которая настойчиво утверждала свою значимость – и я был полон решимости открыть для себя все, что можно было открыть в этой неизвестной мне части владений Бишопов. Этого я сделать не мог до следующего дня – ведь для того, чтобы пробраться через завал, мне нужны были кое-какие инструменты, которых на всем участке я найти не мог.

Еще одной поездки в Эйлзбери было не избежать. Я сразу направился в лавку Обеда Марша и спросил пешню и лопату. По какой-то причине эта просьба, казалось, очень расстроила старика, что было совершенно необъяснимо. Он побледнел и поколебался, прежде чем обслужить меня:

— Собираетесь копать, мистер Бейтс?

Я кивнул.

— Это, конечно, не мое дело, но, может быть, вам будет интересно узнать, что Сет как раз вот этим самым и занимался, когда на него наваждение нашло. Аж три или четыре лопаты износил. — Он наклонился ко мне, и глаза его настойчиво заблестели. — И знаете, что самое чудное? Никто не мог найти ни кучки земли, где он копал – никаких следов.

Меня слегка ошеломила эта информация, однако я ответил, не задумываясь:

— Там земля вокруг дома выглядит очень хорошей...

Казалось, он вздохнул с облегчением:

— А-а, ну если вы собираетесь грядки копать, тогда другое дело...

Еще одно мое приобретение озадачило его. Мне нужны были резиновые сапоги, чтобы ноги не промокали от жидкой грязи во многих местах тоннеля, где, без сомнения, сказывалась близость ручья. Но Марш по этому поводу мне ничего не сказал. Лишь когда я уже повернулся уходить, он снова заговорил о Сете:

А вы больше ничего не слышали, мистер Бейтс?

Так ведь люди здесь не очень-то разговорчивы...

Они не все – Марши, — сказал он с вороватой ухмылкой.— Некоторые и говорят, что Сет был больше Маршем, чем Бишопом. Бишопы верили в колдунов и всякое такое. А Марши – никогда.

После такого загадочного объявления я ушел. Теперь я был совсем готов к тоннелю и едва мог дождаться следующего дня, чтобы вернуться под землю и продолжить исследование тайны, которая, совершенно определенно, была связана со всей чертовщиной, окружавшей семейство Бишопов.

Теперь события сменяли одно другое в нарастающем темпе. В ту ночь имело место еще два происшествия.

На первое я обратил внимание рано утром, когда заметил, что вокруг дома бродит Бад Перкинс. Меня взяла досада – быть может, без причины; но я как раз собирался спуститься в погреб. В любом случае, я должен был узнать, что ему здесь надо. Поэтому я открыл дверь и вышел во двор.

Что ты ищешь, Бад? — окликнул его я.

Овцу потерял, — лаконично ответил он.

Я ее не видел.

Она сюда забрела, — был ответ.

Ну что ж, тогда посмотри.

Неужто опять все это начинается?..

Что ты имеешь в виду?

Если вы не знаете, то и говорить вам не нужно. А если знаете, то и подавно. Вот я и не скажу.

Этот таинственный монолог поставил меня в тупик. В то же самое время, очевидное подозрение Бада Перкинса, что его овца как-то попала в мои руки, раздражало. Я отступил на шаг и распахнул дверь:

— Посмотри в доме, если желаешь.

При этих словах его глаза расширились в явном ужасе:

Чтоб я туда ступил? — воскликнул он. — Да ни в жизнь!.. У меня у одного лишь хватает сметки так близко к дому подходить. Но внутрь я не зайду ни за какие деньги. Нет уж, только не я.

Это совершенно безопасно. — Я не мог сдержать улыбки при виде его испуга.

Может быть, это вы так думаете. Мы-то уж лучше знаем. Мы знаем, что ждет за этими черными стенами, все ждет и ждет, чтобы кто-нибудь пришел. А вот теперь вы пришли. И теперь все это снова начинается, как и раньше.

С этими словами он повернулся и побежал, как и в первый раз, скрывшись в лесу. Когда я удостоверился, что он уже не вернется, я зашел в дом. И тут меня ожидало открытие, которое должно было во мне разбудить тревогу, но мне оно тогда показалось лишь смутно необычным, поскольку я явно находился в каком-то летаргическом состоянии, то есть не вполне проснулся. Новые сапоги, купленные мною только вчера, кто-то надевал. Они были все заляпаны грязью. А ведь я совершенно точно помнил, что вчера они были чистые и ненадеванные.

При виде сапог у меня в голове оформилась растущая уверенность. Не надевая их, я спустился в погреб, открыл вход в тоннель и быстро пошел к земляному завалу. Возможно, у меня было предчувствие того, что именно я там найду, ибо это я и нашел: завал был частично расчищен достаточно для того, чтобы мог протиснуться человек. И следы во влажной земле были явно оставлены моими новыми сапогами, ибо отпечаток торговой марки на каблуке был хорошо виден в луче фонаря.

Таким образом, передо мной стоял следующий выбор; либо ночью кто-то пользовался моими сапогами, чтобы проделать в тоннеле эту работу, либо ее выполнил я сам, передвигаясь во сне. У меня не возникало особых сомнений в правильном решении, ибо сейчас, несмотря на все мое нетерпение и жажду деятельности, я был утомлен так, что это действительно можно было бы объяснить тем, что значительную часть времени, отведенного мне на сон, я раскапывал завал под землей.

Я не могу сейчас побороть в себе убеждения, что даже тогда знал, что именно обнаружу, углубившись по проходу дальше под землю: древние структуры, похожие на алтари в подземных пещерах, куда открывался тоннель, новые свидетельства жертвоприношений – на этот раз не только животные, но и, без сомнения, человеческие кости, а в самом конце – гигантская подземная полость, обрывающаяся вниз Далеко внизу слабо поблескивает вода, мощно вздымается и опускается, как-то связанная с самим Атлантическим океаном, проложившим себе путь сюда через пещеры побережья.

Еще у меня, видимо, было предчувствие и того, что еще я увижу у края этого последнего спуска в водную бездну – клочья шерсти, одно копыто с частью разорванной и сломанной ноги... все, что осталось от овцы – свежее, как та ночь, что недавно миновала!

Я повернулся и бросился бежать, растеряв остатки самообладания, не желая даже догадываться, как сюда овца попала – я был просто уверен в том, что это было животное Бада Перкинса. И не была ли она принесена сюда с той же самой целью, что и существа, останки которых я видел перед теми темными и разбитыми алтарями в меньших пещерах между этим местом беспрестанно колышущихся вод и домом, который я оставил совсем недавно?

Я не задержался и в самом доме, когда выбрался на поверхность, а сразу снова направился в Эйлзбери, видимо, без всякой цели, но, насколько я знаю, теперь меня подгоняла нужда узнать еще больше о том, какие легенды и суеверия копились вокруг дома Бишопов. Но в деревне я впервые почувствовал на себе всю силу общественного неодобрения: люди на улицах отводили от меня взгляды и поворачивались ко мне спиной. Один молодой человек, с которым я попытался заговорить, поспешил пройти мимо, как будто я вообще не раскрывал рта.

Даже Обед Марш изменился в своем отношении ко мне. Он вполне охотно принимал от меня деньги, но был хмур, неразговорчив и, очевидно, желал, чтобы я вышел вон из его лавки как можно скорее. Но я достаточно хорошо дал ему понять, что не уйду, пока не получу ответа на свои вопросы.

Я хотел знать, что такого я сделал, что люди так от меня шарахаются.

Это все дом, — наконец, вымолвил он.

Я – не дом, — резко бросил я, не удовлетворившись ответом.

Ходят разговоры, — сказал тогда он уклончиво.

Разговоры? Какие разговоры?

О вас и овце Бада Перкинса. О том, как оно было, когда Сет Бишоп был жив. — Он вдруг перегнулся через прилавок, приблизив ко мне свое темное жучиное лицо, и отрывисто прошептал: — Так они говорят, что это Сет вернулся.

Сет Бишоп давным-давно уж умер и похоронен.

Он кивнул:

— Да, часть его. А другая часть, может, и нет. Я вам точно говорю: лучше всего сейчас вам отсюда убраться. Пока есть еще время.

Я холодно напомнил ему, что снял этот дом и заплатил за аренду, по меньшей мере, на четыре месяца – с тем, чтобы, если захочу, жить здесь до конца года. Сразу же после этого он замкнулся и не желал разговаривать о моем пребывании здесь вообще. Я, тем не менее, давил на него по поводу подробностей жизни Сета Бишопа, но все, что он хотел или мог мне оказать, явно сводилось к набору смутных, неуверенных намеков и подозрений, широко известных в округе. Поэтому, в конце концов, я оставил его в покое; в голове у меня складывался портрет Сета Бишопа не как человека, которого нужно бояться, а, скорее, как человека, которого нужно жалеть, – как зверя на привязи в четырех черных стенах своего дома в долине, окруженного соседями и жителями Эйлзбери, которые одновременно ненавидят и боятся его, не основываясь ни на чем, кроме самых косвенных свидетельств, что он совершил какое-то преступление против мира и спокойствия в округе.

Что же Сет Бишоп сделал в действительности – помимо того последнего преступления, в котором его вина была бесспорно доказана? Он вел жизнь отшельника, забросив даже странный огород своих предков, повернувшись спиной к тому, что считалось зловещим интересом его отца и деда к колдовству и оккультному знанию и до одержимости заинтересовавшись вместо этого гораздо более древним фольклором, который в полной мере казался столь же смешным, сколько и ведовство. Следовало бы ожидать, что подобный интерес никогда и не угасал в таких уединенных местах и в таких семьях, пустивших в этих местах корни, как семья Бишопов. Вероятно, где-нибудь в старых книгах своих предшественников Сет обнаружил некие неясные ссылки, заставившие его отправиться в библиотеку Мискатоника, где он, движимый своим всепоглощающим интересом, предпринял монументальный труд по переписыванию целых частей книг, которые, как я предполагал, ему не разрешали брать с собой. Этот фольклор, ставший предметом его живейшего интереса, был, фактически, искажением древней христианской легенды, донельзя упрощенное, это знание отражало просто извечную космическую борьбу сил добра и сил зла.

Как ни трудно мне было уложить это в голове, ясно, что первыми обитателями космоса оказывались огромные существа, не имевшие человеческого облика, которые звались Старшими Богами. Они жили на Бетельгейзе, в очень давние времена. Против них восстали некие элементарные существа – Древние, также называемые Великими Старыми, – Азатот, Йог-Сотот, земноводный Ктулху, Хастур Неизрекаемый, похожий на летучую мышь Ллойгор, Жхар, Итаква – путешественник по ветрам, существа земли – Ньярлатотеп и Шуб-Ниггурат. Но их бунт не удался, и они были отвергнуты и изгнаны Старшими Богами – заточены на дальних планетах и звездах под печатью Старших Богов: Ктулху – глубоко под земными морями, в месте, называемом Р'Лайх, Хастур – на черной звезде у Альдебарана в Гиадах, Итаква – в ледяных арктических просторах, остальные – в месте, называемом Кадат в Холодной Пустыне, существовавшей во времени и пространстве и совпадавшей с какой-то частью Азии.

Со времени этого первоначального бунта, – который по легендам был параллелен бунту Сатаны и его последователей против небесных архангелов – Великие Старые не прекращали попыток вернуть себе власть в войне со Старшими