Реферат: Бюрократия и олигархия в историко-политической перспективе

Оксана Гаман-Голутвина
БЮРОКРАТИЯ
И ОЛИГАРХИЯ
В ИСТОРИКО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ
The author investigates interrelationships between the types of society development and the political elites formation models. The author proceeds from availability of two paradigms of development: the mobilization paradigm and innovative paradigm. Both paradigms predetermine formation of distinctively different models of elite formation: «bureaucratic» (or «service») one and the «oligarchic» one. Under the mobilization model of development the higher echelon of administrative-political bureaucracy performs the functions normally performed by the political elite while economically dominant groups act as the subject of the innovative development. The author provides, on the basis of the comparative analysis of political development in Russia and the US, a detailed analysis of factors that help to diversify models of development and political forms which correspond to these models. The author points out that the prolonged, in historical terms, period when the mobilization methods of development dominated caused the fact that the model of elite formation which evolved under mobilization development conditions functioned for a long span of the Russian history. In the course of the 1990s social reforms the old «service» principle has been succeeded by the «oligarchic» principle. The contemporary stage of the Russian society development is characterized by a complicated interaction between pluralistically organized political-financial groups and political-administrative bureaucracy.


В рассуждениях о прошлом и будущем российской власти чаще других употребляются понятия «элита», «бюрократия», «олигархия». Причем использование этих понятий зачастую несет не столько содержательную, сколько эмоционально-оценочную нагрузку. Чтó же на самом деле стоит за этими терминами и как в действительности соотносятся их прототипы в российской политической практике?

Множество эмпирических форм организации властного класса схематично можно свести к двум основным типам. Один основан на слиянии власти и собственности, другой – на разграничении функций экономического и политического управления. Вслед за классиком элитологии Г.Моской определим первый тип как феодальный (или олигархический, ибо ключевой признак олигархии – слияние власти и собственности), второй – как бюрократический.

Классическим примером феодальной организации власти была средневековая Европа, в условиях которой государство представляло собой конгломерат малых самодостаточных образований (отсюда и термин «феодальный»), тогда как ХХ век внес существенные изменения в организацию европейской власти: несмотря на серьезное влияние крупной бизнес-элиты на формирование политического истеблишмента и принятие важнейших политических решений, это влияние не осуществляется непосредственно: функции политического управления выполняет специализированная бюрократия.

Россия представляет пример бюрократически управляемого государства на протяжении большей части своей истории: российский меркантильный класс никогда не имел решающего влияния на политику. В России не сложился феодализм в его классических формах, если рассматривать в качестве основополагающего критерия феодализма сочетание земельных отношений со служебными и наследственность тех и других. В России (за исключением вольных городских общин В. Новгорода и Пскова) управляемые земли не становились полной собственностью наместников, а крупные вотчинники не обретали наследственных политических прав и привилегий. Более того, при царе Алексее Михайловиче было даже запрещено назначать дворян воеводами в города, в которых у них были вотчины или поместья.

Различие принципов организации власти естественным образом определяет диверсификацию процессов рекрутирования элит (в данном контексте речь идет о политической элите – сообществе людей, принимающих стратегические решения; вопрос о нравственных качествах этого сообщества – вопрос особый, выходящий за рамки предмета этой статьи): в «феодальных» государствах принадлежность к правящему классу определяется на основе принципов наследования или финансового состояния, тогда как управленческий слой в «бюрократических» государствах обязан своими привилегиями верховной власти, которая по существу выступает субъектом рекрутирования правящего слоя. Анализ показывает, что диверсификация моделей рекрутирования властного класса соотносится с различиями политических систем. В свою очередь, специфика политических систем определена особенностями условий развития общества и государства.

Изучение условий развития российского государства показывает, что определяющими факторами его формирования были «географическая обездоленность» – неблагоприятные природно-климатические и демографические условия развития страны (обусловившие скудность прибавочного продукта и постоянный дефицит средств госказны); перманентная опасность внешних агрессий (предопределявшая высокий уровень военных расходов, что подрывало и без того скудные ресурсы казны: потребности обороны российского государства нередко поглощали от половины (как это было в XVII в.) до трех четвертей доходов государства (например, при Петре I) /!/), а также разница в историческом возрасте России и Европы (предопределявшая необходимость форсированного развития России в качестве условия успешной конкуренции с европейскими соседями). Комплекс вышеупомянутых обстоятельств предопределил хронический дефицит в России средств и ресурсов развития: «История России есть история преодоления географии России… Если империя Российская была беднее, чем другие, то не вследствие «политики», а вследствие географии: трудно разбогатеть на земле, половина которой находится в полосе вечной мерзлоты, а другая… в полосе вечных нашествий извне».1 Эта ситуация, в свою очередь, обусловила формирование противоречия между задачами государства (которые, по существу, определялись условиями выживания социума) и возможностями населения по их решению. Это противоречие стало основным противоречием российского политического развития.

Разработка А.Фонотовым концепции типов социально-экономи-ческого развития2 показала, что способом разрешения этого противоречия стала мобилизационная модель развития (понятие модель развития характеризует соотношение между потребностями и условиями развития общества). Мобилизационная модель развития формируется как способ развития в условиях дефицита необходимых для этого ресурсов. Ее суть – в преобладании политических (а не экономических) факторов развития и приоритетной роли государства во взаимоотношениях с гражданским обществом (что позволяет определить подобный тип социальной организации как политико-центричный). В этих условиях массированное использование мер принуждения и насилия выступает компенсаторным механизмом, призванным восполнить недостаток ресурсов. Инструментом организации систематического принуждения выступают «жесткие» (авторитарные и тоталитарные) политические системы.

Анализ основных этапов развития российского общества и государства показывает, что развитие страны осуществлялось преимущественно мобилизационными методами. Так было в Киевской Руси и на протяжении «удельных веков». Так было и в московский период, ознаменовавшийся созданием централизованного государства, и на восходящей стадии образования Российской империи. В мобилизационном режиме была осуществлена индустриальная модернизация СССР.

Таким образом, на значительном протяжении российской истории функционировала модель элитообразования, складывавшаяся в специфических (мобилизационных) условиях. Преимущественно на основании этой модели формировался правящий слой Киевской Руси и Московского государства (боярство); на основании «мобилизационных» принципов элитообразования рекрутировались дворянство и бюрократия в императорской России. «Служебный» принцип лег в основу формирования советской номенклатуры.

Современный период характеризуется отказом от мобилизационных методов развития: «служебный» принцип уступает место «олигархическому», формируется политико-финансовая олигархия, вступившая в борьбу с номенклатурной бюрократией. Нынешний этап развития российского общества характеризуется сложным взаимодействием плюралистически организованных политико-финансовых структур с политико-административной бюрократией; при этом все более очевидной становится роль экономически доминирующих групп в выработке политического курса и формировании политического истеблишмента, который выступает в качестве объекта соперничества конкурирующих экономических кланов.

Государства Западной Европы и США развивались иным путем. Как показал А.Фонотов, при наличии в распоряжении социума необходимых для развития жизненно важных средств и ресурсов (финансовых, временных, интеллектуальных, внешнеполитических и т. п.) формируется инновационный тип развития. Для него характерно преобладающее значение экономических факторов; экономические интересы хозяйственных субъектов совпадают с интересами государства; роль импульсов развития выполняют внутренние экономические потребности, обусловленные собственным органическим ритмом движения общества; в социальном регулировании велика роль элементов саморегуляции (иначе говоря, это экономико-центричное общество). Эти параметры предопределяют доминирующую роль гражданского общества в диалоге с государством и демократическую модель политической системы.

Важнейшей характеристикой политического выражения экономико-центричного общества – демократических форм организации – является становление «промежуточных институтов власти» (термин А.Токвиля),3 в их рамках формируется система политического представительства (электорального, территориального и функционального), представленная комплексом институтов, а также широкой палитрой неинституциональных форм.

Тот факт, что политический процесс предстает как взаимодействие различных подсистем (государство и гражданское общество), предопределяет плюралистический характер организации политической элиты, т.е. это высший эшелон структур, репрезентирующих государство и гражданское общество («полиархия» – по удачной формуле известного американского политолога Р.Даля). Принадлежность к политической элите определяется степенью вовлеченности различных субъектов политики в процесс принятия стратегических решений.

Таким образом, очевидно, что обусловленные теми или иными типами развития различия в политической организации социума неизбежно определяют различия процессов элитообразования. Для выявления механизма взаимосвязи типа развития и модели элитообразования особенно существенно то обстоятельство, что в условиях мобилизационного и инновационного типов развития формируются принципиально различные системы отношений между государством и гражданским обществом. При инновационном типе развития, предполагающем соответствие между потребностями государства и его ресурсами, а значит – между интересами государства и интересами его граждан, естественным образом формируются политические системы, в рамках которых государство и гражданское общество выступают как равноправные партнеры. Этот принцип взаимоотношений является системообразующим основанием западных политик.

Предпосылками формирования экономико-центричной модели элитообразования, характерной для Западной Европы и США, стали отсутствие масштабной и значимой внешней угрозы, хрономерный, соразмерный по темпу естественным импульсам и органическим потребностям, характер экономического и политического развития. Это определило преобладание инновационного типа развития и формирование соответствующей ему либеральной политической системы, импульсы создания которой исходили «снизу». «Европейское общество и государство строились, так сказать, снизу вверх. Централизованная государственная власть там, действительно, явилась как высшая надстройка над предварительно сложившимся средним слоем феодальных землевладельцев, который, в свою очередь, вырос на плотно сложившемся нижнем слое оседлого крестьянского населения».4

Диверсификация моделей элитного рекрутирования как результат различий системообразующих оснований формирования политико-правовых систем наиболее наглядна при сопоставлении политического развития России и США, ибо условия развития США, представляя систему наиболее типичных для экономико-центричного общества характеристик, практически по всем параметрам диаметрально, с точностью до «наоборот», отличны от российских. Не случайно И.Солоневич5 писал, что в мировой истории нет более крайних противоположностей, чем история России и США, а Р.Пайпс отмечал, что на протяжении всей своей истории Россия развивалась в направлении, диаметрально противоположном ходу эволюции Великобритании и США, неуклонно тяготея к централизму и бюрократизации.6

Отцы-основатели американского государства были убеждены в том, что демократия в США и неизбежность их независимости во многом обусловлены благоприятными демографическими и природными факторами: наличием плодородных земель и мягкого климата (северная граница США расположена на широте Киева, в США нет ни одного замерзающего порта). Бенджамин Франклин неоднократно подчеркивал значение наличия свободных земель и роста населения для политического развития США. К этому, безусловно, следует добавить благоприятные внешние условия: со времени окончания войны за независимость и до сих пор отсутствует сколько-нибудь значимая угроза внешних агрессий. Территория США защищена естественными преградами – двумя океанами. Кроме того, следует принять во внимание разницу в стартовых цивилизационно-культурных условиях, ставших достоянием США в качестве преемника Европы: в формировании идеологии американского общества значительную роль сыграло классическое наследие античности. Основатели американского государства тщательнейшим образом изучали наследие античности и средневековья в поисках ответов на актуальные для них вопросы. Томас Джефферсон считал Тацита первым писателем мира. «Жить, не имея под рукой того или иного сочинения Цицерона и Тацита, – писал Джон Куинси Адамс, – для меня все равно, что лишиться какой-либо части тела».7 С таким же почтением изучались сочинения Полибия и Макиавелли.

Наконец, еще одно существенное различие между Россией и США следует принять во внимание. Если Россия должна была опираться исключительно на собственные ресурсы, периодически вынужденно направляя их на нужды обороны, то США имели возможность не только экономить на оборонных расходах, но и аккумулировать инвестиции, получаемые из различных источников, в том числе за счет активной торговли оружием. Скажем, если в ходе Второй мировой войны СССР потерял треть национального богатства, то, по свидетельству американского исследователя С.Блюменталя, предприниматели «солнечного пояса» – западного побережья США – приобрели значительные капиталы именно после Второй мировой войны,8 что позволило им выйти на политическую арену США в качестве серьезного политического актора.9 Таким образом, то, что мы называем организацией европейского хозяйства, – «а американского еще больше, – есть результат многовекового и почти беспрепятственного накопления материальных ценностей».10

США как государство были созданы по европейской модели – «снизу» и усилиями экономических элит. Отцы-основатели не были типичными представителями четырехмиллионного тогда населения США, включавших 12 штатов (большинство населения составляли мелкие фермеры, торговцы, жители приграничных территорий, сервенты, рабы). Из 55 делегатов Конституционного конвента около 40 являлись держателями государственных ценных бумаг, 14 занимались крупными операциями с недвижимостью, 24 были финансистами, 11 – крупными торговцами и производителями товаров, 15 – владельцами значительных плантаций. Неудивителен комментарий Томаса Джефферсона относительно списка делегатов Конституционного конвента: «Это действительно собрание полубогов».11 Императивом созданного таким образом государства естественно стала неприкосновенность частных прав при акцентировании опасности уравнительных тенденций.

Исторический анализ процессов рекрутирования политических элит в США показывает, что особенностями этой модели являются плюралистический характер как политической, так и экономической элит и политический приоритет экономически доминирующих групп.

Последнее обстоятельство отмечают многие исследователи. Ф.Хан-тер, изучая структуру власти в г. Атланта,12 пришел к выводу о том, что американское общество управляется немногочисленной и монолитной элитой. Иерархия элит в американской властной вертикали выглядит следующим образом: на вершине – экономические элиты; средний слой – политические, под ними – административные. В таких рамках реальные решения принимает деловая элита.13 Аналогична позиция Р.Миллса, полагающего, что истоки политического могущества в США во многом обусловлены приоритетом экономических позиций, и рассматривающего крупные экономические корпорации в качестве одного из трех важнейших социальных институтов наряду с государством и армией.14 Доминирующую роль экономических элит в системе элитных групп США отмечает также М.Марджер.15 Этот тезис получил подтверждение в ходе осуществленного Р.Патнемом сравнительного изучения элит США, Великобритании, Италии, Германии.16

Патнем пришел к выводу, что экономические элиты США (которые Патнем называет также стратегическими), как правило, рекрутируются из более привилегированных слоев, чем собственно политические и административные. Аналогично мнение М.Марджера: даже в США, где вертикальная мобильность весьма интенсивна, социальное происхождение остается важным фактором процессов элитного рекрутирования.17 Патнем полагает, что существует закон «возрастающей диспропорциональности», действующий во всех политических системах: чем выше уровень политической власти, тем более представлены на нем группы, обладающие высоким социальным статусом. В доказательство Патнем приводит следующие результаты эмпирических исследований. Среди членов собственно политических элит число выходцев из семей высших слоев составляют в США 44%, в Англии – 58%, в Италии – 28%, в Германии – 35%; а из семей внеэлитных слоев – 18%, 22%, 36% и 30% соответственно. Среди членов административных элит США, Великобритании, Италии, Германии выходцы из семей высших слоев составляют 47, 35, 42, 42% соответственно, тогда как дети лиц внеэлитного происхождения – соответственно 18, 18, 9, 8%. В то же время в среде экономических элит 71% крупнейших бизнесменов были выходцами из высших слоев и только 9% – по социальному происхождению принадлежали к внеэлитным слоям.18

В подобной политической системе фигура главы государства является итогом элитного консенсуса. Конституция США наделяет президента ограниченными полномочиями. А.Шлезингер писал в книге, посвященной президентству Р.Никсона, что американская Конституция допускает сильную президентскую власть лишь в рамках действенной системы контроля. Американский президент – даже не первый среди равных, а представляет собой, так сказать, материализованный, воплощенный консенсус элит. Он больше чиновник, чем лидер в полном смысле этого понятия.19 Его реальная власть определяется не просто формальными полномочиями, а способностью убеждать, добиваясь элитного консенсуса. Р.Нойштадт констатирует слабость президентской власти, одним из основных инструментов которой в условиях США является сила убеждения: «Автономность институтов и разделение властей задают условия, в которых президент вынужден убеждать».20

Несмотря на общую тенденцию роста полномочий президента США в ХХ в., президент не может монополизировать процесс принятия решений. «Функции президента ограничены установившейся элитарной системой, и он может осуществлять управление только в рамках этой системы. Выбор, стоящий перед президентом, ограничен теми альтернативами, которые предлагает элита, поддерживающая президента. Он не может действовать без согласия существующей элиты. Президент должен тонко чувствовать интересы основных правящих элит – бизнеса, сельского хозяйства, военных, чиновничества, элиты в области образования и т. д.».21 Он может пренебречь позицией внеэлитных групп (хотя и в этом случае его поведение должно быть предельно гибким, чтобы, манипулируя мнением внеэлитных слоев, сохранять их симпатии на своей стороне), но мнение элит – всесильный ограничитель и корректор деятельности исполнительной власти. Население избирает президента, но элиты влияют на выработку стратегических линий его курса. Занимая ключевую позицию в системе элит и обладая огромным символическим значением, президент не имеет права «командовать» элитами – ни политическими, ни тем более экономическими. «Президентские» полномочия «не всегда выглядят внушительно, когда президент приказывает, но неизменно уместны, когда он убеждает».22

В условиях подобной системы власти процесс принятия решений – это процесс сделок, уступок и компромиссов. В этой связи Р.Даль констатировал: «Возможно, ни в одной другой политической системе в мире торг не является таким основополагающим компонентом политического процесса».23 «Власть убеждать – это власть торговаться... могущество президента определяется его умением торговаться» (выделено мною. – О.Г.), – полагает Р.Нойштадт.24 Глава исполнительной власти гибко лавирует в поисках знаменателя позиций основных заинтересованных групп – финансовых, административных, военных и т. п. А.Шлезингер писал в связи с этим: «В известном смысле президентская власть в США была слабой изначально. Президент действительно наделен чрезвычайно широкими полномочиями во всем, что касается выработки политического курса. Это понятно: право разработки политических программ закреплено за ним Конституцией. Но он практически лишен возможности влиять на процесс проведения этих программ в жизнь; только лидер, способный убеждать и торговаться, способен вообще запустить в ход громоздкую управленческую машину» (выделено мною. – О. Г.).25

Несомненно, относительная слабость президентской власти в США обусловлена таким фактором, как отсутствие значимых угроз внешних агрессий. Это понимал уже А.Токвиль, отмечавший, что, если бы американский союз подвергался угрозе извне, исполнительная власть имела бы гораздо большее значение.26

Результатом возрастания роли внешней политики в системе жизненно важных интересов США в ХХ в. стала тенденция расширения полномочий президентской власти. Пиком этой тенденции стал период президентства Р.Никсона. А.Шлезингер озаглавил свою книгу, посвященную последнему периоду президентства Никсона, «Имперское президентство», подразумевая под этим термином стремление главы исполнительной власти нарушить баланс между президентской властью и представительными органами, предусмотренный Конституцией, в пользу президента.

Конгресс США в соответствии с положениями Конституции обладает исключительным правом принятия решений в трех жизненно важных сферах – вступление страны в войну, утверждение государственного бюджета и контроль за деятельностью всех государственных учреждений. И если первую из указанных прерогатив конгресса нарушали почти все президенты, начиная с Т.Джефферсона, то президентство Р.Никсона отмечено активными попытками лишить конгресс двух других его важнейших прав – добиться возможности бесконтрольного расходования специальных фондов и урезать право контроля конгресса за деятельностью администрации. Таким образом, эти шаги знаменовали стремление преобразовать систему президентской власти, доведя это преобразование до логического предела – плебисцитарного президентства, в основе которого лежит представление о том, что президент подотчетен только своим избирателям, да и то раз в четыре года.

Однако эти шаги Никсона потерпели сокрушительное поражение и привели к результату, прямо противоположному: он был вынужден уйти в отставку под угрозой импичмента, а это, в свою очередь, существенно ослабило рейтинг института президента во внутриполитическом раскладе сил и привело к падению доверия к институту президента в целом. В 1959 г. в ответ на вопрос «К кому вы относитесь с большим доверием – к президенту или конгрессу?» 61% опрошенных высказались в пользу президента и лишь 17% – в пользу конгресса. При ответе на аналогичный вопрос в 1977 г. ответы распределились следующим образом: 58% голосов в пользу конгресса и лишь 26% – в пользу президента.27

Угроза импичмента Никсону и его последующая отставка представляют наиболее яркий пример отторжения американской политической системой лобового, жесткого стиля лидерства верховной власти – отторжения тем более знаменательного, что произошло оно в контексте общей тенденции расширения президентских полномочий и возрастания симпатий массового избирателя к институту президента. Известно, что отставка Никсона стала результатом не просто грубых ошибок или должностных нарушений, а была обусловлена изоляцией от правящих элит, неспособностью принять гибкий стиль политического лидерства и пренебрежением сложившимися правилами игры. Никсон попытался превратить Белый дом в центр принятия важнейших решений, поставив сотрудников аппарата своей администрации выше влиятельных фигур конгресса.

Но главную роль сыграло то обстоятельство, что Никсон не смог завоевать доверие влиятельных кланов старых восточных элит, для которых выходец с Запада, сам пробивший себе дорогу, остался плохо воспитанным выскочкой, пренебрегшим традиционными неписаными правилами политической игры. Никсон стал первым президентом США, который попытался построить свою политическую стратегию, опираясь преимущественно на силы «солнечного пояса», выходцы из которого постепенно вытеснили вашингтонцев. Более половины сотрудников его штаба были из этого региона; треть руководителей правительственных агентств и половина его новых назначений также представляла солнечный пояс. Неготовность к гибкому взаимодействию со старыми восточными элитарными кланами в конечном счете стала роковой для Никсона. В связи с этим С.Блюменталь убежден, что своим главным врагом Никсон считал могущественный восточный истеблишмент. По мнению бывшего президента, «уотергейтский скандал» представлял собой заговор, чтобы разделаться с ним».28

История президентства Р.Никсона показательна для понимания расклада сил в структуре элитной организации власти, подобной той, что существует в США: именно элитный консенсус различных групп определяет судьбу главы исполнительной власти; при этом позиция внеэлитных слоев не имеет значения. Симптоматично, что Р.Никсон, оставаясь аутсайдером для восточного истеблишмента, рассматривал и ощущал себя выразителем интересов массовых внеэлитных слоев. Однако, изолировав себя от правящих элит, Никсон лишился и поддержки средних американцев: господствующие элиты посредством ряда технологических процедур сумели восстановить против него и широкие слои населения, которые Никсон рассматривал в качестве своей опоры (свидетельством изоляции Никсона и от внеэлитных слоев стало беспрецедентное падение его рейтинга в последние месяцы пребывания в Белом доме). Как видим, и в системе отношений элиты – массы политические системы России и США различны: в условиях американской политической системы «президентская репутация надежно защищена от капризов улицы».29

Еще один, быть может, более убедительный в силу «чистоты эксперимента», пример фиаско президента, разошедшегося в принципиальном вопросе с влиятельными элитными группами, – судьба Дж.Ф.Кен-неди. В отличие от «выскочки» Никсона выходец из влиятельного и состоятельного восточного клана аристократ Кеннеди, несомненно, прекрасно вписывался в традиционный политический истеблишмент, блестяще владел неписаными правилами игры на политической бирже, одним словом, был «своим» на политическом Олимпе (клан Кеннеди был столь влиятелен, что один из конкурентов Кеннеди на ранних этапах президентской гонки 1960 г. признавал, что чувствовал себя мелким торговцем, который пытается конкурировать с сетью крупных магазинов). Воспоминания близких семье Кеннеди лиц свидетельствуют о том, что глава клана миллионер Джозеф Кеннеди целеустремленно и настойчиво готовил своих сыновей к политической карьере, будучи убежден, что по крайней мере одному из них предстоит стать президентом США.30

Однако, похоже, что эти обстоятельства сыграли злую шутку с Кеннеди: он посчитал свой действительно очень высокий потенциал влияния достаточным, чтобы пренебречь мнением конкурирующих кланов в принципиальных вопросах. Независимо от того, кто именно персонально выступал в роли оппонентов президента, обстоятельства гибели Джона Кеннеди, судьба двух его братьев, оставивший много вопросов ход расследования, результаты работы комиссии Уоррена и пр. обстоятельства свидетельствуют, что события в Далласе стали делом рук не убийцы-одиночки, а лиц, реальное влияние которых, в том числе и в органах государственной власти, было выше, чем аналогичный показатель убитого президента.

Как уже указывалось, различия политических систем США и России обусловили формирование разных типов политического лидерства – чрезвычайно гибкого в условиях США и предельно жесткого, лобового в России. Наиболее наглядный пример свойственного американской политической культуре стиля лидерства в нынешнем веке является стиль президентства Л.Джонсона.

Без малого тридцать лет жизни Л.Джонсона были связаны с Конгрессом: три года он проработал в аппарате Палаты представителей, еще три – на административной должности, одиннадцать лет в качестве конгрессмена и двенадцать – сенатора (из них шесть в качестве лидера большинства). Джонсон блестяще владел искусством компромисса и техникой процедурных согласований, хорошо знал личные мотивы и установки ведущих фигур конгресса; в процессе взаимодействия с ведущими политиками Джонсон максимально учитывал партийную принадлежность и психологические и пр. особенности партнеров, а личное общение было одним из важнейших слагаемых успеха Джонсона. Конечно, практика взаимодействия президента Джонсона с конгрессом не исключала и жестких методов «выкручивания рук», однако они были скорее исключением, чем правилом: «Что он действительно выкручивает, так это ваше сердце. Он говорит, что нуждается в вашей помощи, и слезы прямо-таки сочатся из телефонной трубки».31 И именно неготовность Никсона к подобному стилю элитного взаимодействия стала одним из важных факторов его поражения: «Инстинктивно, в кризисной ситуации он «боролся как черт», а не торговался» (выделено мною. – О.Г.).32

Между тем в условиях «мобилизационной» модели элитообразования «уговаривающий» Л.Джонсон есть аномалия: вспомним, что характеристика А.Ф.Керенского в качестве «главноуговаривающего» использовалась как констатация его неспособности эффективно выполнять функции лидера. Можно привести и другие примеры попыток практики гибкого стиля политического лидерства в условиях жесткой политической системы. Известно, что Л.И.Брежнев не стремился к имиджу руководителя с «твердой» или «жесткой» рукой; напротив, подобно Л.Джонсону, нередко он посвящал 2–3 часа служебного времени телефонным звонкам руководителям крупнейших региональных парторганизаций, демонстрируя важность мнения региональных функционеров для генсека. В связи с этим ряд исследователей полагает (ссылаясь на прозвище «балерина», приобретенное Брежневым еще во времена работы в Днепропетровске, из-за его склонности поддаваться различным влияниям), что Брежнев не только не казался жестким руководителем, но и не был им на самом деле.33

Однако, на наш взгляд, подобная позиция не вполне точна, ибо Брежнев на протяжении своей политической карьеры в период до 1975 г. не раз демонстрировал способность обойти на крутых виражах политической гонки не только более опытных и искушенных (Н.Хрущев, А.Косыгин), но и более молодых и более энергичных (А.Шелепин, Н.Егорычев, В.Се-мичастный) конкурентов. За внешней аморфностью Брежнева стояла безусловная способность профессионального политика устранять конкурентов. «Аморфность» Брежнева есть максимум гибкости, которую может позволить себе политик в условиях жесткой политической системы. Подобно тому, как американская политическая культура отторгает директивный стиль лидерства, российский политический климат обрекает на поражение слабого лидера.

Таким образом, мы пытались показать, как различия в условиях формирования политических систем продуцируют различия процессов элитообразования и типа лидерства. Попытки применить сколь угодно продуктивные элементы систем, сформировавшихся в иных, нежели органические, условиях, приводят к пагубным результатам.

* * *

Как мы уже отмечали, при организации российской власти приоритетное значение имеют политические факторы, а политические формы мобилизационного типа развития (жесткие – авторитарные или тоталитарные – политические системы) характеризуются отсутствием или неэффективностью механизмов воздействия гражданского общества на государство. Это означает, что политическая элита формируется в лоне государственных структур и во многом совпадает по своему составу с высшим эшелоном административно-политической бюрократии. Эти же факторы обусловливают преимущественно монолитный характер организации политической элиты в подобной системе власти: монополия государства на политическое управление предопределяет относительно гомогенную структуру правящего класса.

В связи с тем, что политическая элита «мобилизационного» типа формировалась в недрах государства, фактически совпадая с высшим эшелоном бюрократии, принципиальным для характеристики российской бюрократии в качестве политической элиты является характер государства. Поскольку российское государство представляет собой разновидность служилого государства (системообразующим основанием которого является принцип всеобщности обязанностей перед государством), то доминирующей моделью элитного рекрутирования является «служебный принцип»: властную элиту составляет преимущественно высший эшелон бюрократии, формирующийся по принципу «привилегии – за службу».

«Служебный» принцип рекрутирования определял весьма специфическое положение российского властного класса, который трудно назвать элитой в полном смысле этого слова вследствие его жестко подчиненного положения по отношению к верховной власти. Не случайно А.Де Кюстин называл крепостных крестьян, труд которых являлся в России средством вознаграждения служилого сословия за выполняемые обязанности, «рабами рабов».34 М.Сперанский писал, что в России есть «рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называются свободными только в отношении ко вторым».35 А знаменитый русский историк В.Ключевский даже констатировал, что на высшие служилые классы обязательные государственные повинности падали с наибольшей тяжестью.36 Р.Пайпс считал, что по крайней мере в одном отношении московские служилые люди находились в худшем положении, чем их крепостные: в отличие от них, слуги государевы не могли жить весь год дома, в кругу семьи.37 Причем тяжесть государственных обязанностей на Руси была порой столь значительна, что в XVII в., например, массовый характер приобрело явление закладничества, т. е. уклонение от обязанностей перед государством (в том числе и от государственной службы) путем перехода в холопы, т. е. ценой потери личной независимости. К середине XVII в. закладничество приобрело столь массовый характер, что правительство было вынуждено принять законодательные меры по борьбе с этим явлением, вплоть до угрозы смертной казни для уклоняющихся от государственных обязанностей.

Но своего исторического апогея зависимость служилого сословия от верховной власти, несомненно, достигла при И.Сталине. Положение партхозноменклатуры мало чем отличалось от положения крепостных. Номенклатурная колода «тасовалась» по усмотрению верховной власти почти так же, как некогда продавались помещиком его крестьяне: мнение самих назначенцев крайне редко принималось во внимание вышестоящими инстанциями.

Проработавший более сорока лет в различных составах советского правительства Н.Байбаков обо всех своих назначениях узнавал постфактум, и его мнением никто не интересовался: так было в 1944 г., когда Сталин назначил его наркомом нефтяной промышле