Реферат: Горячий скакун мой пурпуровой масти

ГОРЯЧИЙ СКАКУН МОЙ ПУРПУРОВОЙ МАСТИ

Хвала тебе, сердце!

За то, что не худо

Свой долг исполняешь, багровое чудо,

За то, что, печали и радость приемля,

Дать первый звонок не спешишь ты покуда.


Не зная покоя, пылая бездымно,

Со временем связано ты неразрывно,

Для азбучных истин и таинства жизни

Себя распахнувшее гостеприимно.


Молю: не сдавайся, гори, как горело,

Созвучного жизни не кончил я дела,

И недоцелована женщина мною.

И не обошёл я земного предела.


Молю: уклонись от опасной развязки,

Чтоб мог я любимой всю ночь без опаски

Слова сумасшедшие вновь до рассвета

Шептать по твоей небезгрешной подсказке,


Молю: потерпи, хоть тебя не холю,

Чтоб мог на людей наглядеться я вволю,

Чтоб мог наглядеться по белому снегу,

А пуще того – по зелённому полю.


Держись, караванщик, клянусь ещё рано

Тебе останавливать ход каравана.

Успею я в саван всегда облачиться,

Милей мне дорожный халат из тумана.


Молю: не разбейся, подлунное чудо,

Ведь ты не подобье простого сосуда.

Молю: обойдитесь без закатного звона,

Ты не колокольчик на шее верблюда.


Горячий скакун мой пурпуровой масти,

Подольше скачи, замирая от страсти,

Лети, высекая червленые искры,

Как всадник невечный, я весь в твоей власти.

1966

МОЙ ВЕК

Я на тебя не жалуюсь, мой век,

Ты – мой наставник и моя основа.

Ты – плодоносный сад, я – твой побег,

Ты – песнь земли, я в этой песне – слово.


Ты чудотворец истинный, мой век, –

Ты сделал чудным каждое мгновенье.

Ты в прах былые немощи поверг,

Дал мне для роста силу и терпенье.


Ты всю вселенную потряс, мой век,

Ты – вольного цветения начало,

Услышав твой волшебный сказ, мой век,

Страдающее время просияло.


Ты и учитель, и дитя, мой век,

Всё, что в душе твоей запечатлелось,

Грядущему оставишь ты навек,

Ты сам растешь и нам даруешь зрелость.


Ты утвердил на небесах, мой век,

Моей Отчизны торжество и славу,

Ты косность тяготения отверг

И стал владыкой космоса по праву.


Склонился ты пред женщиной, мой век,

Мы ей хвалу слагаем громогласно.

Лишь там красив и волен человек,

Где женщина свободна и прекрасна.


С тобой вдвоем я всё смогу, мой век,

Хоть в сердце слышу голос укоризны:

О да, я у тебя в долгу, мой век,

Но в этом долге – смысл и счастье жизни!

1972

^ СОКРОВИЩНИЦА ПЕСЕН

Когда-то в степях Хоросанской земли

Искусные руки дворец возвели.


Как прелесть возлюбленной, образ дворца

Притягивал страстно людские сердца.


Таких мастеров там семья собралась,

Что каждым другие гордились, дивясь,


Художник китайский орнамент сплетал,

Кто видел, тот райскую жизнь испытал!..


Из глины ничтожной художник другой

Творил драгоценности доброй рукой!


Так нежен, казалось, был каждый предмет,

Что сам излучал он внутренний свет.


Но в нежности этой волшебной хвала

Руки человеческой силы … Хвала!


Из горстки глины, крупинок песка

Рождается чаша, нежней лепестка.


И новое чудо увидеть дано:

Не в чашах – в тюльпанах разносят вино!


Там притчи свои изрекал Саади …

Те дни миновали, те дни позади!


Промчались, как волны Джайхуна-реки…

На руде старинном играл Рудаки…


Джайхун вспоминает о говоре струн,

И мечется он, как влюблённый Меджнун.


И слышатся стоны Джайхуна-реки:

«Влюблён я навеки в газель Рудаки!»


В те годы в средине дороги своей

Пришёл Фирдоуси – автор «Книги царей».


В те годы, как снег на вершинах бело,

Врача Авиценны сияло чело,


Так что ж это был за чудесный чертог,

Где встретились путники разных дорог?


Где стали бессмертными славы мужи –

Поэмы, певцы, астрономы? Скажи!


То древняя слава таджиков была,

Таджикского племени мысли, дела.


Таджикского гения первый рассвет,

Таджикская песня исчезнувших лет.


Но каждый властитель по трупам шагал,

И был человек человеку шакал.


Губил человек человека всегда,

Как воду огонь или пламя – вода!


Промчались, грозе небывалой сродни,

Чингиса кровавого дикие дни.


Та молния землю до сердца пожгла,

Та буря былое смела и прошла …


Померкло прекрасное имя «таджик»,

Пропало из песен, сказаний и книг,


В язычных народов не стало его,

От имени «место осталось мертво!»


Забытое племя, разбитая рать…

Но древний народ не хотел умирать!


Глядел он в туманные дали дорог,

Он в сердце сокровище песен берег.


Он жил – и язык за зубами держал,

Под плетью стонал, но зубов не разжал!


И время настало, и солнце взошло.

И все, что могло расцвести расцвело.


Нам Ленин, сумевший врагов сокрушить,

Навечно дал право свободными жить!


Весеннее время, посева пора!

Исчезла, растаяла горя гора!


Таджики, покрытые пылью дорог,

Мы строим поэзии дивный чертог.


И песнь Рудаки поднимается в высь.

И звуки стихов Фирдоуси вознеслись,


Высокие – звезд достигают они,

Широкие – путников нежат в тени…


Мы чистой хранили родимую речь,

Сумели сокровище песни сберечь.


Мы песни о нашей победной борьбе

Приносим, Москва дорогая, тебе!

1941

ОРЕЛ

Следил ли когда-нибудь зоркий твой взгляд,

Как мощный орел обучает орлят?

Так ласкова с деревом юным весна,

Когда ожидает побегов она.

Ещё не под силу орлятам полёт,

И пестун могучий заботливо ждёт,

Но вот окрылились птенцы – и тогда

Питомцев выводит орёл из гнезда.

Широкий простор перед ними открыт,

Пернатый наставник над ними парит,

Их учит кружить, низвергаться, взмывать,

Далёкий и близкий предмет узнавать.

Но дни промелькнули – и крылья орлят

Несут их свободно, куда захотят.

Тогда лишь беспечно с детьми наравне

Парит горделивый отец в вышине.


О русский народ, о великий народ!

Тебя моя вольная песня поёт.

Таджикам ты крылья огромные дал,

Ты замыслы нам неуемные дал.

Величьем и мужеством славный народ,

Другие народы ведешь ты вперед.

Как чувства, и мысли, и речи твои,

Как мышцы, и руки, и плечи твои,

Не так ли и мы неизменно с тобой –

Мы братья, мы дети отчизны одной.

С тобой заодно мы всегда и везде –

В веселье, в печали, в борьбе и в труде.

Единой победы мы чтим торжество,

Счастливые птицы гнезда одного,

В эпоху героев – с тобой наша кровь!

Едина судьба и едина любовь!

Я песню твою, как родную, пою,

Она согревает беседу мою.


Ты сердце моё озаряешь до дна,

Как воду Аму золотая луна.

Как в море вливается мощно река,

Влился в твою ширь мой народ на века.

В грядущее ты, как пророк, заглянул,

Ты нашей судьбы колесо повернул.

И счастливы будут своею судьбой

Народы Союза в единстве с тобой.

В тебе их защита от бурь и от бед,

Залог их свободы, источник побед.

1946

^ НАПОЛНИ, КРАВЧИЙ, ПИАЛУ…

Изрек глашатай братских уз,

С которым я согласен:

– Друзья, он красен, ваш союз,

И обликом прекрасен!


Отчизна милая права:

Она, являя милость,

Нас породнила, как слова,

Чтоб песня получилась.


Любовь, к любви тропу тори,

Гори, сплотив вершины.

Мы все лучи одной зари,

Мечи одной дружины.


И на пиру в святом пылу

Сердечного чекана

Наполни, кравчий, пиалу

Вином Таджикистан!


Заветных муз крылатый груз

Несем мы безупречно.

Друзья, прекрасен наш союз,

И жить он будет вечно.


Подобный ясному челу,

Встал месяц из тумана.

Наполни, кравчий, пиалу

Вином Таджикистана!

1949

^ ТАДЖИКСКИЕ РЕКИ

В стране таджикской много садов, и цветников,

И рек быстротекущих, и чистых родников.

Когда темнеют горы под сводом облаков,

Ущельям нет покоя от ливней и снегов.

Высоко на вершинах белеют ледники

И лижут лед нагорный деревьев языки.


По каждому ущелью, строптива и сильна,

Как взмыленная лошадь, несётся быстрина.

Памир седоголовый и друг его Гиссар

Потоки шлют речные родным долинам в дар,

Кафирниган грохочет, зовет к себе Аму,

И Вахш стремится к Пянджу – собрату своему.


Мы благодарны рекам, горды их красотой,

Любуются таджики проточною водой, –

Водой, что оросила степную целину,

Что хлопком одарила таджикскую страну.

Поёт вода в каналах, и песне нет конца,

И в лад ей подпевают колхозников сердца.


Таджикская столица пьёт влагу Душанбе,

Что блещет на просторе и льётся по трубе.

Мы здания воздвигли на берегах реки:

Здесь магистрали счастья тенисты, широки,

Над ними провели мы прямые провода,

Дает нам свет лучистый бурливая вода.


Глядятся в наши реки, в озёра, в родники

Кварталы городские, поля и кишлаки.

Признаться, нелегко нам приходится, когда

Весной шумит сердито и мечется вода.

Но гордый созидатель, советский человек,

Сильнее половодья, сильнее бурных рек.

1952

^ ТРИ КРАСАВИЦЫ ВОСТОКА

Я хочу, чтоб вы узнать могли

Трех красавиц неба и земли.


Пусть перо, земным теплом согрето,

Нарисует эти три портрета,


Три бессмертных праздника, три дня,

Что крылатым сделали меня.


Три события радостных Востока,

Что запали в душу мне глубоко,


– 1 –


Эта повесть краткая стара,

Как стара восточная чадра,


Та чадра, в которой, как в могиле,

Молодость живую хоронили.


Мать и дочь, невеста и сестра,

Вас от мира прятала чадра!


Разве можно жить, весны не зная,

Светлой, вольной новизны не зная?


Но чадра, восславив старину,

От Востока прятала весну.


Черное, как тучи, покрывало

Девичье лицо весны скрывало.


Азиатка, смуглая весна,

Ты была красивой рождена,


Но красавица в неволе чахла,

Молодое тело стало дряхло:


Вся земля пустынею была

Там, где ты рабынею была!


И хотя тончайшие газели

О твоей красе поэты пели,


И хотя в стихах они клялись,

Что твой стан – прелестный кипарис,


Губы-лепестки алее крови,

Полумесяцу подобны брови, –


Ты, увы, не слышала похвал:

Душный мрак чадры тебя скрывал.


И хотя рождала ты учёных

И борцов, отвагой наделенных, –


Ты, прославленная издавна,

Заживо была погребена.


А Восток не знал такого слова,

Чтоб тебя живою сделать снова.


Только там, где гневалась Нева,

Эти были найдены слова!


Пламя Октября, сверкнув широко,

Воскресило женщину Востока.


И Восток увидел, что она –

Покрывало снявшая весна.


Расцвела земля и заблистала

Там, где женщина хозяйкой стала!


Так Восток узнал, что ты мудра,

Что красивой не нужна чадра,


Так Восток открыл тебя: открытье

Это – величайшее событие,


Так увидел он лицо весны –

Матери лицо, лицо жены!


– 2 –


Был Восток низвергнут в мрак столетий,

Потому-то он мечтал о свете.


Потому-то люди в старину

Величали светочем луну,


Светочем голодных и бездомных,

Что горел в ночи для хижин темных.


Ей молились в трепете живом,

Называли светлым божеством.


Без луны казалось, что жестоко

Ночь накажет жителей Востока.


Были все сердца потрясены

В грозный час затмения луны,


И на крыши в ужасе великом

Поднимались люди с плачем, с криком


И, не зная, как беде помочь,

Не ложились в страхе спать всю ночь,


Били по железным ведрам люди,

По котлам и по иной посуде,


Будто, дерзко спрятавшим луну,

Объявили небесам войну.


А едва луна опять являлась,

На земле все сразу оживлялось,


Славилась ночного света власть,

Но всегда луны одна лишь часть


Открывалась, тучи разгоняя,

И была сокрыта часть другая,


И казалось людям, что луна

Тоже быть рабой обречена,


Хоть открылась темную порою

Лишь наполовину под чадрою.


Что таил неясный лунный лик?

Кто из смертных в тайну ту проник?


Тайну разгадать земля решилась.

Вкруг светила мотыльком кружилась


И, наукою вооружаясь,

Лик луны открыла в добрый час:


Сбросила чадру луна отныне

И со всех сторон видна отныне, –


Людям вся видна благодаря

Чуду Октября-богатыря:


На Востоке, землю озаряя,

Родилась красавица вторая!


– 3 –


Ныне небо в землю влюблено,

Подвигом земли изумлено.


Ныне небо дружбою гордится

С той землей, где хочется трудиться,


С той землей, откуда человек

Взял в просторы космоса разбег,


С той землей, что ярче всех созвездий

Шлет мирам волнующие вести,


С той землей, что, вольности полна,

Все объединила племена,


С той землей, что для цветных и белых –

Край свободы и отчизна смелых.


Ныне небо в землю влюблено,

С просьбой обратилось к ней оно:


«Знаю, у тебя красавиц много,

И, хотя не так легка дорога,


Ты ко мне красавицу пришли –

Посмотреть хочу на дочь земли.


А она на жизнь посмотрит нашу.

Млечный Путь я для нее украшу».


Труд, упорство, мужество и честь

Полетели на «Востоке-шесть»:


Звездам нет ни края, ни предела –

Валентина к звездам полетела!


И смутились толпы звёзд, когда

К ним примчалась новая звезда;


Всех затмила, высоко сияя,

Русская краса, краса земная.


То сияла воля Октября,

С Валентиной в космосе паря!


Так красавица, по счету третья,

Озарила годы и столетия,


И Восток с восторгом смотрит вслед

Той, что излучает гордый свет.

1965

^ РУКИ МАТЕРИ

Руки женщины той, что очаг разожгла,

Что земле подарила дыханье тепла,


Руки женщины той, что одела сады

В благовонье и свежесть, в цветы и плоды,


Руки женщины той, что воздвигла жильё,

Что украсила время твое и мое,


Руки женщины той, что, свободе верна,

Твой Верховный Совет избирает, страна,


Руки женщины той, что, пришла на поля,

Чтобы стала щедрей и богаче земля,


Руки женщины той, что, всю ночь напролёт,

Чтоб заснуло дитя, глаз своих не сомкнёт,


Руки женщины той, что, как песня, добра,

Что баюкала песнею нас до утра,


Руки женщины той, что, всегда нам близка,

Что вскормила нас первым теплом молока,


Руки женщины той, что заботясь, любя,

Выводила нас в путь – и меня и тебя,


Руки женщины той, что, с улыбкой не раз

Прогоняла обиды слезу с наших глаз.


Руки женщины той, что, до зрелой поры,

Приводила в порядок мальчишьи вихры,


Руки женщины той, что, как утро, светла,

В ту далёкую ночь жениха обняла, –


Поднимитесь прошу Вас, не бойтесь разлуки,

Материнские руки, прекрасные руки.


Столько дел впереди, столько славных событий, –

Вы детей уезжающих благословите!

1963

ТАРА-ЧАНДРИ

Когда принес в наш мир Бедиль

волшебных красок мир живой,

Поэзии весенний сад

обогатился красотой.


Он ткал слова, скрывая смысл,

чтоб лишь достойным был открыт, –

Так перл бесценный до поры

на океанском дне лежит.


Суфием не был он, Бедиль,

муфтием не был, ни муллой.

Он видел мир, как человек,

всепонимающей душой.


На жизненном его пути

Комдэ возникла и Модан .

И о безгрешной их любви

векам оставил он дастан.


Комдэ искусством опьянен,

Модана опален огнем,

Он пел их, и страданьем их

все существо пылало в нем…


Как прежде пляскою Комдэ,

твоей теперь поэт пленен,

О Тара-Чандри, Тара-Чандри,

плясунья всех времен!


* * *


О ты, индус, и ты таджик,

вы, чьи сердца как две свечи!

Бедиль сгорел на том огне,

что как два солнца горячи.


И я, когда в твоём краю

увидел осени печать,

Меж блеклых рощ и цветников

следы Комдэ пошел искать.


Чуть улеглась дневная пыль

на стихшей улице твоей,

Искал я дверь во двор Комдэ

иль хоть бы признак ступеней.


* * *


Да. Но когда плясала ты …

Ты – жизнь, а все, что мимо, – прах!

От чар твоих сошли с ума

степной орел, газель в горах.


Когда, как вихрь, кружилась ты,

Комдэ увидел я престол,

Пока вкруг ног твоих мелькал

крылом павлина твой подол.


Из-под кудрей блеснул мне свет,

подобно канувшей звезде,

И это был искристый след

звёзды Модана и Комдэ.


Но, как волшебница Комдэ,

ты дивной юностью полна,

О Тара-Чандри, Тара-Чандри,

индийская луна!


* * *


Хафиз ширазский не тебе ль

газели в похвалу слагал,

Волшебным словом колдовал,

как будто жемчуга низал?!


В мильонах молодых сердец

гнездо напевов свил Хафиз.

Как собеседников своих,

влюблённых полюбил Хафиз.


За локон твой благоуханный,

за родинку между бровей,

За взгляд один твой несказанный

не пожалел души своей:


«Приди и жизнь возьми мою,

по-царски отблагодарю.

Я Самарканд и Бухару

за родинку твою дарю!»


* *


О бедной Индии луна,

отколь в тебе такая власть?

Откуда родинка, скажи,

между бровей твоих взялась?


Красавица, я не попал

в силки твоих густых кудрей,

Не властны надо мной ни взгляд,

ни родинка между бровей.


Хоть в сердце поражаешь ты,

как огнелукая стрела,

Меня сюда, к тебе, в твой край,

любовь народа привлекла.


Я сын страны, где все равны,

могучей северной страны.

И я пришёл сюда как друг,

как первая волна весны.


Волшебно мастерство твоё,

но как горька твоя судьба!

О Тара-Чандри, Тара-Чандри,

царица и раба!


* * *

Откуда родинка взялась

над арками твоих бровей?

Иль это темная луна

на небе красоты твоей?


Какое во дворце бровей

твоих сокровище лежит,

Что черных локон, как дракон,

его ревниво сторожит?


Как другу доброму, открой

мне тайну сердца своего,

О Тара-Чандри, Тара-Чандри,

печаль и волшебство!


* * *


Когда ты пляски вихрь завьешь,

ты подымаешь аромат,

Как будто бы дыханьем роз

твоей отчизны веет сад.


В круженье ты – песок пустынь,

в движенье ты – морей волна,

Ты мастер с головы до ног,

ты для искусства рождена.


Играя как бесценный перл,

как легковейный шелк дыша,

Ты льёшься легче светлых вод,

ты во плоти – души душа.


Не бойся грозовых зарниц

встающей Индии твоей!

Под ураганом не дрожи,

как листья буковых ветвей!


Как другу доброму, открой

мне тайну сердца своего,

О Тара-Чандри, Тара-Чандри,

печаль и волшебство!


* * *


Когда ты пляски вихрь завьешь,

ты подымаешь аромат,

Как будто бы дыханьем роз

твоей отчизны веет сад.


Надежде родины твоей

живое сердце отвори.

И верь – счастливый день взойдёт

из грозных, тёмных туч зари!

1947

^ ДВА ПЛАТКА

Мне подарила свой платок, что лепестка нежней,

Белей, чем яблонь цвет в садах на родине моей,

Платок, как сердце, отдала тому, кто всех милей,

Та, что всю жизнь прошла со мной, как мать своих детей, –

Девушка Таджикистана.


Люблю семью свою, хочу, чтоб крепким был мой род.

Пусть дети чистый воздух пьют родной страны высот

И хлеб едят, что честный мне, свободный труд дает.

Я берегу своих детей, как бережет народ

Девушку Таджикистана.


Другой, похожий на него, платок не наших мест

Я получил из смелых рук – и смысл был этот жест –

В Париже, во дворце Плейель, где мира шёл конгресс.

Платок вручила мне она, чей нежен глаз разрез, –

Девушка Вьетнама.


И не для горьких слез платок ей маленький служил –

В её улыбке и глазах огонь свободы жил.

Её улыбка, понял я, – победа новых сил,

Победа жизни, торжество над тёмным сном могил

Той девушки Вьетнама.


И вышита мечта её была на том платке:

Вьетнама карта, а над ней, над картой, в уголке,

Алело знамя, знак борьбы в том южном далеке,

Где тонко вышила его на шелковом куске

Девушки Вьетнама.


Той дружбы знак, заветный знак, я не принять не мог,

И этот маленький платок, большой любви залог

К советским людям, принял я и с гордостью сберег, –

Ведь от жандарма на груди скрывала тот платок

Девушка Вьетнама.


Французы видели, что мне платок она дала,

И улыбаясь ей они, и в них мечта жила,

О вольной Франции мечта их на борьбу вела,

Как другу – девушке помочь забота их влекла,

Девушке Вьетнама.

В столице родины, Москве, недавно вспомнил я –

На конференции за мир – далёкие края,

Тот белый маленький платок, вьетнамские поля.

Искал я тщетно средь гостей: где девушка моя,

Девушка Вьетнама.


В лесах ли Банбо, может быть, идёт она, смугла!

В долинах Намбо иль в горах Терумбо, всегда,

В Сагойне ли, в Хайфоне ли, где доки как скала,

Свободы знамя, знаю я, высоко ты несла,

Девушка Вьетнама.


Огонь на белом том платке ещё алей сейчас,

И знамя реет, как призыв за мир встающих масс,

В одну семью в борьбе за мир объединяя нас.

Тебя храним мы; ты, борясь, хранишь нас в этот час,

Девушка Вьетнама.


Нам небо нужно, чтоб звезда светила с высоты,

Земля нужна, чтобы полям хватало широты,

Воронок, рвов, развалин нам не нужно темноты, –

За это встала на борьбу и с нами будешь ты,

Девушка Вьетнама.


И скоро белый свой платок ты, победив в бою,

В бою за мир, отдашь тому, кто знал любовь твою,

Отдашь под пальмой в счастья час в своём родном краю,

Как наши девушки, ты будешь растить семью свою,

Девушка Вьетнама.

1948
ГЛАЗА

Глаза бывают разные. Одни

Полны злодейских чар, как западни,


Другие – ясны и чисты всегда,

Светлы, как предрассветная звезда.


Горя надеждой, в жизненную даль

Глядят они, прозрачны, как хрусталь.


Иные, как испуганный олень,

Бегут от встречных взглядов, прячась в тень.


Одни, как листья осени, бледны,

Они не помнят солнца и весны.


Те ждут, когда пробьёт отмщенья час, –

Их взгляд как ослепительный алмаз.


А те, мечей палаческих лютей,

Черны от жажды крови и смертей.


Глаза такие видел я в дали

От нас, за рубежом родной земли, –


Там, за Памиром, где в цепях Восток

Стенает, где удел людей жесток, –


Когда встречался вдруг со взором взор

На знойных площадях твоих, Лахор.


И весть, едва мы очутились там,

Промчалась: «Из России гости к нам!»


И радостна та весть была друзьям,

До ярости нерадостна врагам.


Но по пятам за нами шли, теснясь,

И друг и враг, чтобы увидеть нас.


В глаза они заглядывали нам,

Внимали жадно нашим голосам.


Друзьями и врагами окружен,

Я шёл и горд был и насторожен.


Был тем я горд что у страны моей

Так много в мире истинных друзей.


Я повесть горьких бед в глазах читал –

И по глазам я друга узнавал,


Злой умысел – народу моему

В замен свободы снова дать тюрьму,


Безумный умысел против страны,

Где силы тьмы на век побеждены!


Но гордость наполняла грудь мою,

Что в этом дальнем и чужом краю.


Так много вдруг я увидал друзей.

Земли советсткой, родины моей,


Борцов за мир на времена времен,

За счастья всех народов и племён,


Врагов войны, борцов за торжество

И славу человечества всего.


И те борцы любовью к нам сильны,

Любовью к нам; как сталь, закалены


Назло врагам теперь ещё плотней

Вокруг нас выросло кольцо друзей


«Мир в мире навсегда!» – мы говорим.

Могучей лагерь наш непобедим.


Мы верим во всемирную весну!

Мы ведаем – мир победит в войну!

1950

^ ОГНИ РОДИНЫ

После семи в пути прошедших дней,

Ночей бессонных у чужих огней,

Внимая былям древности древней,

Перевалив за горы Альп грозней,

Гостя у бедных и простых людей,

Листы в тетради исписав своей,

Я родину увидел наконец –

Надежду наших мыслей и сердец.


Прощай, страна столетней нищеты,

Прощайте, Гималайские хребты,

Хайберский перевал, прощай и ты!

На небе черном там, над головой,

Алмазных звёзд пылал поток живой.

Но на земле я видел пред собой

Пески бесплодной, выжженной земли

Да слышал вой шакалов издали.


Я ждал без сна, когда взойдет рассвет

Над перевалом из долины бед.

И в глубине ночной блеснул мне свет

Огней отчизны, дружеских лучей,

Как тысячи смеющихся очей.

Сквозь мрак воздушных полночи завес,

Затмив светило вечное небес,

Переливался и сверкал Термез.


И в тех лучах Байсуна высь была,

Как жизнь Гиссара новая, светла.

Огни свободы, Ленина огни,

Для всей земли священные огни,

О, как в тот миг влекли меня они

В объятия друзей, к родной стране,

К народу, что дороже жизни мне!


И вот Аму я берег увидал,

Мне вновь шумит её широкий вал.

От мира тьмы я ноги оторвал,

Плыву к отчизне по Аму-Дарье

Навстречу жизни, радости, заре.


И ждут меня на нашем берегу

Все те, чей образ в сердце берегу,

Сады в цвету, как в розовом снегу,

И счастье, и дыхание весны,

И все огни родной моей страны.

1950

^ У ВАС В КИШЛАКЕ

Сладок воздух у вас в кишлаке,

Он плывёт в облаках по реке,

А река устремляется к полю,

За сто лет не надышишься вволю.

Сладок воздух у вас в кишлаке.


И воды ни в каком далеке

Слаще нет, чем у вас в роднике.

Льётся свет с ваших солнечных ликов,

От того в окруженье арыков

Всех светлее у вас в кишлаке.


Слаще нет, чем у вас в кишлаке,

Слов у девушек на языке,

Потому их пленительны речи,

Перед ними мы таем, как свечи,

Век бы жил я у вас в кишлаке.

1954

Беном

Другим стал мир, моя река,

А ты всё та же, та же,

И не узнаёшь кишлака,

А ты всё та же, та же.


И дожил я до седины,

А ты всё та же, та же,

И начал век облет Луны,

А ты всё та же, та же.


Ладью ночей качать слегка ты не устала,

И снова в звёздах ты пока заря не встала.

И, облачаясь в облака, ты, как бывало,

В горах о скалы рвать бока не перестала.


Хмельной верблюдице под стать, свернешь куда-то,

Каскады брызг швырнув опять на камень ската.

Не привыкать тебе бывать в крови заката,

И ты готова саблей стать для азиата.


Как хорошо рассвет встречать с тобою рядом,

В объятьях женщину держать, лаская взглядом,

В траве с друзьями возлежать над водопадом

И все досады забывать назло досадам.


Беря со снежной высоты своё начало,

Слезы младенца чище ты, острей кинжала.

И схоже с седлами мосты, что ты являла

Тех кобылиц лихих черты, каких немало.


Не ты ли логову песка, волной играя,

Придать отважилась, река, обличье рая?

Моей строке судьба близка родного края,

Желаю, дочка ледника, тебе добра я.


Склонил колени пред тобой,

Всё та же ты, всё та же ты.

И схож прибой твой с ворожбой,

Всё та же ты, всё та же ты.


В поток твой сердце оброня,

Смотрю и вижу в свете дня:

Всё та же ты, всё та же ты.

Течёшь, не слушая меня,

Всё та же ты, всё та же ты.

1966

МАТЬ

Не помню я, осиротевший рано,

Обличия земного твоего,

Ни цвета глаз, ни очертаний стана,

Ни грусти, ни улыбки – ничего.


Твой след ищу, как в мареве тумана,

А где найти – не ведаю того.


Черты твои какими в жизни были?

Об этом я расспрашивал старух,

И камень на кладбищенской могиле,

Листву, и травы, обратив к ним слух.


Мне старица рекла, что ты имела

С лепешкой смуглой схожее лицо,

Что родинка у края губ темнела

И гибок стан был, словно деревцо.


Поведала другая из крестьянок:

– Мы дважды в день коров доили с ней.

– Ко мне она являлась спозаранок

Умыть лицо, – пролепетал ручей.


Гора сказала: – С облаком бок о бок

Мой склон не раз мотыжила она.

– Носила платье,

– похвалился хлопок, –

Из моего простого волокна.

Вздохнул репей:

– Жестоких ран немало

Её ногам я наносил в траве.

Пропел родник:

– Шла по воду, бывало,

Она, держа кувшин на голове.


Призналась туча:

– Солоней, я помню,

Всех слёз моих была её слеза.

И молвил гром:

– Она пугалась молний,

В грозу боялась поднимать глаза.


Перед двумя властителями духа,

Чьи имена адат и шариат,

Была ты, мать, как пригорошня пуха,

Беспомощна всю жизнь свою подряд.


И прятала лицо в платок узорный,

И пред муллою твой немел язык.

Увенчанный стихом, нерукотворный,

Тебе я в сердце памятник воздвиг.


Поток реки, подобной сабле голой,

И отчего гнезда любую пядь,

И флаг тюльпану огненный над школой

Люблю, как ты мне завещала, мать.


Пусть голос твой, преодолев забвенье,

В моей строке звучит, пока живу.

Вновь пожилую женщину селенья

Я матерью при встрече назову.

1966

^ КРОШКИ ХЛЕБА

Подбираю крошки хлеба. Низкий им поклон!

С детских лет горячим хлебом я заворожен.


И меня вела когда-то сельская тропа,

И была и мне знакома острота серпа.


Собирал и я колосья и снопы вязал, –

Но в стихах ещё об этом я не рассказал.


С молотильщиками песни пел я на гумне,

Хворостиною по бычьей ударял спине.


С переметною сумою, потупляя взор,

Я бродил в полях осенних по ущельям гор.


Днём и ночью я скитался, пасынок судьбы, –

Иль соломинкой остался после молотьбы?


А теперь, едва проснувшись, в доме городском,

– Есть горячие лепешки! – слышу за углом.


Продавец с корзиной круглой ходит по дворам,

И подносит хлеб душистый он к моим дверям.


О, как нужен запах хлеба улице моей!

От него светлее небо и земля милей.


И когда колосья зреют, в золоте поля, –

Кажется, что не стареют люди и земля.


Это бедных лет привычка иль святой закон?

Подбираю крошки хлеба. Низкий им поклон!

1967

^ РАДУГА НАД МИРОМ

Как семь знамён сквозь капель звон она взошла на небосклон,

Иль то весной и новизной наш мир земной преображен?


Иль это виден лук бровей красавицы, что всех милей,

И брызжущим теплом дождя её румянец орошён?


Иль семицветный водомёт со дна низин, с крутых высот

Поднялся на небесный свод, чтоб нам сиять со всех сторон?


Иль над соцветьями долин, волшебных красок властелин,

Взметнулся на небо павлин, самим собою изумлён?


Иль глубь в пламени зари воспринял чаянья земли

И стал свидетельством живым любви и братства всех племен?


И понял я: многоязык, но словно из единых уст

Над миром прозвенел напев, что в тысячах сердец рожден!

1966

^ МАТЕРИНСКОЕ СЛОВО

Если б сердце плавилось от слёз,

У меня б расплавилось оно.

Будь слезам дано смывать жилища,

Стала бы бездомною давно.


Всех на свете жить мне тяжелей:

Отдала войне двух сыновей.

Как моё некаменное сердце

Оказалось каменных сильней?


Женится оставшийся в живых

Мой сынок – последний из троих.

Подношу невестке ожерелье

Из слезинок радостных моих.


Господи, клянусь, нет больше сил

Падать на колени у могил,

Видеть пепелища и сирот, –

Я хочу, чтоб мир спокойно жил.

1966

^ ЧЕЛОВЕК И ГОРА

С давних пор обитал ты в расселинах скал,

Но вовек одиночества ты не знавал.


Были горы к тебе неизменно добры –

В них светлились миры и дарились дары.


Собеседник орлов, ты всходил на гряду,

На ладони держа молодую звезду.


Ты в горах был подобен певучей реке, –

Ты нам песни слагал на речном языке.


Ты, как царь, восседал на вершине горы,

Из травы и цветов создавал ты ковры,


Но завидовал ты, что способен ручей

От низвергнутой молнии стать горячей.


Ты завидовал скалам, что могут поднять

Человеческой доли нелёгкую кладь.


Ты завидовал гордому голосу гроз,

О весне говорящему с миром всерьёз.


Ты завидовал птицам, стремящимся ввысь.

Светлякам, чьи фонарики в листьях зажглись.


Ты завидовал, в скалах найдя свой приют,

Тем дорогам, что к сердцу вселенной ведут.


Но послушай, что ныне гора говорит:

«Мне казалось, что крепче тебя мой гранит, –


Как же вырвался ты из гранитных оков,

Из цепей древних гор и минувших веков?


Я покой потерял от взрывов твоих,

Опасаюсь я смелых порывов твоих,


Ты бесстрашно проник в подземелья мои,

Ты потряс и хребты и ущелья мои.


Астроном, астронавт, – под тобою, внизу,

Гром трепещет, дрожать ты заставил грозу,


Ты взлетел надо мной, над могучей горой,

Сблизил Землю с Луной – с одинокой сестрой.


От победы твоей стало в мире светло, –

Человек, пред тобою склоняю чело!»

1967

^ ВЫСОКОЕ ГНЕЗДО

Вершину избери для своего гнезда.

Там ярче светится рассветная звезда.

Там скалы разума, там чистоты утёсы,

Гнездится только там поэзия всегда.


Петь в одиночестве не может соловей,

Замолкнет он в тоске среди сухих степей.

А если любишь ты бесплодные пустыни,

То на вершине вить гнездо своё не смей.


Совьешь гнездо внизу – тебя сметет буран,

Рогатку на тебя нацелит мальчуган

Иль унесет твоих птенцов, еще незрелых,

Зеленоглазый кот – задира, горлопан.


Из горного гнезда пускай летит твой стих

К вершинам чаяний и помыслов людских,

Чтоб люди о тебе заговорили гордо:

«Он человечности, он высоты достиг!»


Полёту научись у смелого орла.

Как солнце становись источником тепла.

В день горя слезы лей, как добрый дождь весенний

Чтобы от слез твоих земля была светла.


В пути не забывай отеческий завет.

Лети и открывай огни иных планет.

Костёр, что разожгли твои отцы когда-то,

В полёте преврати в неугасимый свет.


Для своего гнезда ты избери сердца,

Где правда, и любовь, и верность до конца.

Что выше на земле, чем сердце человечье?

Иного не найти жилища для певца!

1967

^ МОЕМУ СТИХУ

Моей души ты отзвук иль боль души родной?