Реферат: Рубрики: Книжное обозрение

Вестник №22


Рубрики:


Книжное обозрение.

Театральная панорама.

Смешные юморы.

Конференции.

Жизнь музеев.

Чеховская энциклопедия.

Памяти.

Библиография.


УДК 82.161.1(048)

ББК 83.3(2Рос=Рус)-8я2

Ч-56


Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета

филологического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова.


РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:


В.Б.Катаев (ответственный редактор),

Р.Б.Ахметшин, И.Е.Гитович, В.В.Гульченко, П.Н.Долженков, Т.К.Шах-Азизова


Чеховский вестник/ Ред.кол.: В.Б.Катаев и др. – М., 2008. – № 22. – 127с.

ISBN-13: 978-5-317-01860-3

ISBN-10: 5-317-01860-9


«Чеховский вестник» – информационно-библиографическое издание. Он готовится Чеховской комиссией Совета по истории мировой культуры Российской академии наук и содержит сведения о новых публикациях, посвященных Чехову, о постановках спектаклей и фильмов по его произведениям, о посвященных ему научных конференциях и о жизни музеев его имени; ведет библиографию литературы о Чехове. Издание ориентировано на студентов, аспирантов, специалистов по творчеству Чехова, его читателей и зрителей.

Все цитаты из Чехова приводятся по Полному собранию сочинений и писем в 30 томах (М., 1974-1983).

УДК 82.161.1(048)

ББК 83.3(2Рос=Рус)-8я2


Номер выпущен на средства филологического факультета

МГУ им. М.В.Ломоносова


В оформлении 4-й страницы обложки

использована карикатура Д.Левина



ISBN-13: 978-5-317-01860-3

ISBN-10: 5-317-01860-9

© Чеховская комиссия Совета по истории

мировой культуры Российской академии

наук, 2007

СОДЕРЖАНИЕ


Книжное обозрение


С.Кормилов. Находки и проблемы чеховедения ……………………...6

М.Горячева. Белая дача: первое столетие …………………………….

^ Галина Коваленко. «Поэт как мера чувствования» …………………..

Гордон МакВэй. Diane Samuels and Tracy-Ann Oberman.

3 Sisters on Hope Street (after Anton Chekhov) ……………….

Э.Орлов. Имитация жизнедеятельности ………………………………


^ Театральная панорама


Что нам «Иванов» 120 лет спустя? (Беседу с болгар-

скими режиссерами Маргаритой Младеновой

и Иваном Добчевым ведет Людмил Димитров) …………….

^ Галина Коваленко. Пять пудов… бессознательного? …………………

М.Дмитревская. Как? Как? ……………………………………………..

Лана Гарон. Чеховиана Сергея Афанасьева ……………………………

^ Галина Степанова. «Три сестры». Татарский

государственный Академический театр

имени Г. Камала ……………………………………………….

Анатолий Собенников. «Сны Ермолая Лопахина».

Иркутский драматический театр

имени Н.П.Охлопкова ………………………………...............


Конференции


Т.Аленькина. О Чехове – в Чикаго ………………………………………


С.И.Райский. «Биография» Чехова.

Горестные заметы учителя словесности …………………….


^ Жизнь музеев


Е.Иллеш. Продолжим начатое дело …………………………………….

А.Петренко. Письмо директору фонда «Русский мир» ……………….


^ Чеховская энциклопедия


А.В.Ханило. Знакомые Чехова – жертвы красного

террора в Крыму …………………………………….................


Памяти…


Т.Шах-Азизова. Памяти Владимира Пахомова ………………………..


Библиография


2004 г. (первая часть) ……………………………………………………


^ КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ


НАХОДКИ И ПРОБЛЕМЫ ЧЕХОВЕДЕНИЯ


Чеховиана. Из века ХХ в XXI. Итоги и ожидания.

М.: Наука, 2007. 688 с.


11-й выпуск сборника Чеховской комиссии РАН посвящен памяти А.П. Чудакова (1938-2005), который, однако, успел поработать над ним как ответственный редактор. Сборник трудов исследователей из девяти стран наглядно демонстрирует богатство и разнообразие современного чеховедения, практически ставшего целой научной дисциплиной (она заглядывает в области не только филологии, но и истории, психологии и ряд других, включая медицину), а вместе с тем – обилие и сложность стоящих перед ним проблем.

Поскольку редколлегия и редактор выпуска М.О. Горячева здравствуют, не будет чрезмерно бестактным отметить возможность иного расположения материалов в книге. По сути, она посвящена не одному, а двум А.П., и логично было бы в ее начале видеть не только новонайденные письма Чехова, но и публикации документов современников, а затем тексты Чудакова и относящиеся к нему некрологическо-мемуарные статьи. В сборнике же подготовленные Л.Е. Бушканец «Страницы воспоминаний о Чехове» и «пародия» И.Л. Леонтьева-Щеглова (не на Чехова, а на его героиню – графоманку Мурашкину) с пояснениями Э.Д. Орлова напечатаны в разделе IV «Мемуаристика как источник» (хотя последняя – лишь комическая художественная имитация воспоминаний) наряду со статьями, аналитически разбирающими мемуары, раздел VII называется «Документы, факты, версии» и отделяется от IV-го двумя разделами не о биографии, а о произведениях Чехова и сопоставляемых с ним писателей, Чудакову посвящен заключительный VIII раздел, собственные же его последние работы и библиография его трудов о Чехове (их около сотни) составляют только приложение.

Впрочем, материалы в тех или иных разделах по некоторым признакам, естественно, пересекаются между собой. Так, в названных публикациях Л.Е. Бушканец и Э.Д. Орлова слова «<…> как человек он в некоторых отношениях восполнял художника» (в этом отношении принадлежа уже Серебряному веку) и «Гипертрофированный интерес авторов некоторых работ о Чехове к сфере интимных отношений писателя провоцирует сведение биографии писателя и для потенциального читателя почти исключительно к проблемам его взаимоотношений с противоположным полом» (с. 226, 264-265) предвосхищены словами И.Е. Гитович в статье «Биография Чехова вчера и завтра» (раздел II «Чехов сегодня»): «Скорей всего, для большей части читательской аудитории первоначальное представление о Чехове будет формироваться не столько чтением его произведений или даже не ими, сколько – во всяком случае, поначалу – биографической литературой о нем» (с. 65) – и: «Крен в отношении Чехова от биографий с превалированием социальности к биографиям с превалированием сексуальности наглядно отражает <…> изменившуюся конъюнктуру <…>» (с. 49). К статье В.Б. Катаева «Чехов и Московский университет», открывающей раздел III «Историко-литературный контекст» (на самом деле там речь идет о гораздо более широком социокультурном контексте), прямое отношение имеет напечатанная Р.Б. Ахметшиным в разделе VII, среди прочих документов, информация из «Русских ведомостей» от 25 октября 1904 г. о публичном заседании Общества любителей российской словесности при Московском университете, посвященном «памяти действительного члена и временного председателя общества А.П. Чехова» (с. 566); однако она справедливо помещена не рядом с упомянутой статьей университетского профессора, а в большой подборке откликов на смерть писателя.

В статье Чудакова «Огонь, вода, гидры и медведи» с тревогой говорилось о современном литературоведении: «Произошел возврат к биографизму – не толка Веселовского, когда черты «поэзии чувства и сердечного воображения» Жуковского возводились к особенностям чувств личности рубежа веков, а наивного биографизма скабичевского толка» (с. 652-653). В целом это плохо, но в данном сборнике биографические статьи и материалы представляются более значительными, чем анализ произведений, монографический или сопоставительный. «Новые письма А.П. Чехова» не сенсационны, но дополнительно очеловечивают привычный облик классика. Статья Д. Рейфилда «Что еще мы можем сказать о Чехове?» доказывает: привычный еще не значит верный, тем более полный. Наверняка не все написанное Чеховым уже опубликовано, например некоторые маргиналии. А Д.М. Евсеев в работе «Иван Колокол – новый псевдоним? (Опыт атрибуции)» обосновывает принадлежность ему ряда заметок в сатирической рубрике «Будильника» за 1885 г. – «Среди милых москвичей». Автор базируется «на дословном сходстве ряда текстовых фрагментов анонима и Чехова» (с. 495), и не только на текстологии, но и на психологии творчества: самоповторения осуществлялись «не по черновикам, а бессознательно, по памяти, которая перегружена постоянной работой» (с. 503). Д. Рейдфилд рассуждает также о полной публикации писем Чехова (и об их значении как источника: «С 1890-х годов, именно тогда, когда адресаты начали хранить его письма, Чехов стал особенно осторожным» – с. 36) и писем к Чехову, равно как и тех, в которых он упоминается: в одном архиве Музея МХТ «остается для будущего целая гора неисследованных фактов. Задача – добиться полного раскрытия фондов Музея МХТ для науки. Сегодняшняя политическая конъюнктура мало обнадеживает, но наш долг – убеждать и настаивать» (с. 39)1. Биография, конечно, должна быть признана важнейшим источником творчества. Английский русист напоминает, например, что немало чеховских фраз восходит к письмам брата Александра. Скажем, «фразой «Анна на шее» сам Александр определял свою умирающую гражданскую жену Анну Ивановну, и реплика Симеонова-Пищика «Пропадай моя телега, все четыре колеса» тоже впервые встречается в письме старшего брата к Антону Павловичу. В итоге, если бы иметь в цифровой форме не только тексты Чехова, но и тексты всего, что он читал (о том, что он слышал, мы можем только догадываться), мы могли бы лучше понять, как он формирует у своих персонажей их собственный идиолект» (с. 40-41). Российская же исследовательница И.Е. Гитович с полным основанием сетует не столько на то, что воспоминания и дневники современников – источники ненадежные, сколько на то, что вышли из моды традиционные научные принципы историзма и социальности. И архивы действительно пылятся, на них спроса нет: к ним «за последние 10-15 лет обращались считанные единицы исследователей и почти ни один молодой<…>» (с. 46).

П. Генри (Оксфорд) пишет о Чехове и чеховиане в современных США и Великобритании, в частности, о степени точности переводов. Так, в одном из переводов «Вишневого сада» буквальная передача начала реплики Ани «Что ж? Пойдемте к реке. Там хорошо» словом «What?» уничтожает «признак разговорной речи: ведь «Что ж?» в тексте Чехова выражает не вопрос. <…> Зритель едва ли поймет, чтó именно и о чем говорится на сцене» (с. 83). Несмотря на немалые сложности такого рода (и другие) подобно В. и Кл. Страда (Венеция), которые в докладе «Россия Чехова и «душа мира»» констатируют, что «Чехов принадлежит уже всему миру» (с. 30), П. Генри патетически заключает: «Как творчество Данте, Шекспира, Гете, Мольера, Ибсена, так и творчество Чехова принадлежит не одному только народу, а всем народам мира» (с. 91). Но из его же статьи явствует, что до адекватного усвоения тут далеко. А Н.Ф. Иванова показывает, что и современным русским читателям у Чехова понятно уже отнюдь не всё, они не знают окружавших его «мелочей» быта, вообще многих реалий того времени, которые легко узнавались первыми читателями: это тогдашние театры, трактиры, периодические издания, модная музыка, детали одежды, цены и т.д., статские чины, административные и общественные посты, ордена разных степеней и многое, многое другое. Подходы к комментированию произведений даже начала ХХ в. – большая специальная научная проблема.

Частичные ответы на возникающие в связи с этим вопросы содержит следующий раздел сборника, очень неоднородный, но безусловно ценный. Статья В.Б. Катаева открывает его закономерно: именно в студенческие годы Чехов приобрел обе профессии, стал врачом и писателем. В Московском университете истоки, например, такого произведения, как «Скучная история». Она поставлена в параллель с толстовской «Смертью Ивана Ильича», что позволяет четко определить и принципиальные различия двух писателей. «Толстой генерализировал: жизнь без «общей идеи», без Бога – «не то», и указывал на единственно возможную для всех «общую идею», Чехов же показал: в жизни данного героя вопрос об «общей идее» встал при данных конкретных обстоятельствах; для других людей при иных обстоятельствах он ставится и решается совершенно иначе» (с. 103). «Индивидуализирующий метод» и во врачебной, и в остальной практике Чехову прививал его университетский учитель профессор Г.А. Захарьин.

Э.Д. Орлов на примере «малой прессы» поднимает более широкую проблему литературного быта. А.Н. Подорольский анализирует переработку писателем материала, связанного с жизнью и личностью еще одного его брата, одаренного, но непутевого художника; статья снабжена рисунками Николая. Скрупулезно собран материал в работе М.О. Горячевой «Чехов и театр Корша». Эта тема остро нуждалась в прояснении. В статье «Корша театр» энциклопедии «Москва» говорится, что создатели Русского драматического театра пригласили «распорядителем Ф.Е. Корша, сына Е.Ф. Корша»2, хотя в известном биографическом словаре таковым справедливо назывался не упомянутый ученый-филолог, а его двоюродный брат, антрепренер Федор Адамович Корш3. О нем и рассказывает М.О. Горячева. В той же статье московской энциклопедии о Чехове сказано только: «Среди постановок <…> «Иванов» А.П. Чехова (1887), написавшего пьесу специально для К.т.»4 Автор статьи в «Чеховиане» сообщает и про другие постановки «Иванова» вплоть до четвертой (1900), а также постановки «Лебединой песни» («Калхаса»), «Медведя», «Предложения», «Свадьбы». Приводятся сведения самого разного порядка, в том числе о сумме авторского гонорара в тех или иных театрах. Но в аспекте москвоведения следовало бы учесть хоть тот же небезупречный энциклопедический однотомник: Камергерский переулок сначала назывался не Газетным, как пишет М.О. Горячева на с. 140, а Старогазетным (просто Газетный – другой, у Большой Никитской); было два Богословских переулка, один без оговорки о существовании другого назван в подписи под фотографией здания Театра Корша на с. 150, а он с 1922 г. называется по близлежащей улице Петровским5 (в 1946-1993 гг. – ул. Москвина)6, неосведомленный же читатель может пойти искать этот театр в оставшемся Богословском переулке у Тверского бульвара и найти там лишь нынешний Театр имени Пушкина.

А.В. Докукина-Бобель обнаружила, что в «Чайке» фраза Дорна о «превосходной уличной толпе» в Генуе навеяна одним из впечатлений Чехова (никак их не афишировавшего) от совместной с А.С. Сувориным поездки в Италию, и заодно охарактеризовала всю эту поездку. Н.В. Капустин задался вопросом о причинах античеховских настроений, довольно распространенных в Серебряном веке, и позицию З.Н. Гиппиус объяснил так: «К Чехову вполне применимо понятие «нормальный гений». Что же касается Гиппиус, для нее гениальность и «нормальность» – «две вещи несовместные». В ее сознании они противоположны так же, как бытие и быт, событие и неподвижность, Достоевский и Чехов <…>» (с.182). Объяснение убедительное для данного случая, но к Ходасевичу или Ахматовой уже неприменимое.

В статье Л.Е. Бушканец «Письма А.П. Чехова в общественном сознании начала ХХ в.» отмечено, что чеховские письма стали публиковаться рано и вызывали огромный интерес; рассказывая об этом, исследовательница пишет и об общем интересе того времени к документальной литературе, что находит продолжение в ее же глубокой работе «Какие мемуары написаны о Чехове и можно ли им верить?» Между прочим, здесь говорится о частных высказываниях, которым впоследствии неоправданно придают универсальное значение (И.Н. Потапенко в цитируемом на с. 216 фельетоне о «посмертных друзьях» замечал: «Человек мог сказать какую-нибудь фразу вскользь, даже не как свою собственную мысль, а что-нибудь пришедшее на память, а воспоминатель из этой фразы добросовестно делает целую историю и его ставит в центре, делает героем истории»7), но главным образом – о многочисленных типах мемуаров. В начале ХХ в., напоминает автор статьи, публиковались даже прижизненные мемуары (о Толстом или Горьком). Мемуарных текстов о Чехове создано около 500, они принадлежат перу примерно 300 близких и знакомых писателя. Среди них есть явно беллетризированные. Таковы воспоминания Л.А. Авиловой, причем «на художественные особенности этого текста (принципы построения сюжета, особенности деталей и пр.) оказали влияние рассказы самого Чехова, прежде всего, «О любви»» (с. 212). «К. Коровин построил свои воспоминания – «Апельсины» – по законам новеллы <…>» (с. 211). Многое определялось временем написания. «Так, в этом смысле 1904 год – совсем не то, что даже 1905-й. В 1904 г. имя Чехова использовалось как знамя в борьбе различных общественных направлений. М. Горькому, например, именно поэтому так важно было превратить писателя в своего соратника «по борьбе с пошлостью» <…>. Но изменения в политической жизни России происходили так быстро, что в 1905 г. наиболее радикальным слоям общества показалось, что Чехов как писатель устарел. Потерял интерес к Чехову и Горький» (с. 220, 221). А спустя больше чем полвека М.П. Чехова «многое, разумеется, забыла, многого, вопреки своим представлениям о роли в жизни брата, и не знала. Зато ей хорошо были известны его письма, работы чеховедов. И получилось, что большая часть ее книги «Из далекого прошлого» – компиляция хорошо известных к 1960-м годам материалов» (с. 213).

Две следующие статьи посвящены воспоминаниям отдельных лиц. Е.Ю. Нымм невысоко оценивает достоверность «Романа моей жизни» И.И. Ясинского – эти воспоминания «в каком-то смысле предваряют культуру модернистского мемуарного дискурса первой половины ХХ в.» (с. 237); А.В. Ханило указывает на ошибки памяти И.А. Бунина в воспоминаниях о ялтинских встречах с Чеховым. Далее печатаются небольшие мемуарные тексты М.В. Лаврова и Е.Н. Чирикова, откомментированные Л.Е. Бушканец (в предисловии она как бы дополняет свою статью, сообщая, что в сборниках «А.П. Чехов в воспоминаниях современников», выходивших пять раз с 1947 по 1986 г., «перепечатаны лишь немногие из них, к тому же с многочисленными, не всегда даже оговоренными сокращениями<…>», – с. 241), и вышеупомянутая пародия Леонтьева-Щеглова.

Не в меру скромный по объему раздел «Вопросы поэтики» обрамляется двумя наиболее широкими по теме и наиболее теоретическими статьями – «Исток случайного у Чехова» А.Д. Степанова и «Жизнь и судьба чеховского подтекста» И.Н. Сухих. Почему самая основательная, имеющая безусловное общетеоретическое, общелитературоведческое значение работа оказалась в конце раздела, непонятно; видимо, потому, что она не о рассказах и повестях, как предыдущие, а о драматургии. «Подводное течение – «настроение», архитектоническая форма (если воспользоваться термином М.М. Бахтина) драматического действия. Подводное течение, следовательно, – феномен драмы как целого <…>. Подтекст – несовпадение значения и смысла высказывания. Значение мы получаем в результате лингвистической интерпретации, смысл – в результате анализа ситуации. <…> Подтекст – один из способов (но не единственный) создания подводного течения. <…> Причем (в этом близость подтекста иронии) его опознание имеет предположительный, вероятностный характер» (с. 311). Четкие формулировки И.Н. Сухих можно без изменений переносить в учебники теории литературы. Выводы ученого распространяются не только на чеховское творчество, но и на соотношение пьесы и спектакля в театре последнего столетия: «Логика развития мировой драматургии (театр абсурда) и режиссерского театра приводит к тому, что понятие подтекста безмерно расширяется, включая в себя весь драматический текст.

Подтекст съедает текст. Текст становится поводом для тотального подтекста» (с. 313).

А.Д. Степанов, развивая идею «случайностности» чеховского художественного мира, выдвинутую Чудаковым, здраво разграничивает «случайное-для-читателя» и «случайное-для-героя», останавливаясь на втором и не пытаясь наметить контуры соотношения (тем более количественного) того и другого. Р.Е. Лапушин в работе «Роса на траве (Система поэтических координат в «Даме с собачкой»)» начинает с мельчайших черточек стиля (выделяет «тщательное, скорее поэтическое, чем прозаическое оформление диалога: чередование ударных и безударных «а», сходство – но не буквальное повторение – звуковых сегментов<…>» – с. 277), выдвигает принципиально важное положение: «Чеховское слово колеблется между прямым и переносным значениями» (с. 285), – но, как и А.Д. Степанов, не раскрывает пропорции между тем и другим. А.С. Собенников в спорной (что, согласно примечанию, понимал Чудаков, понимает и автор) статье « "Палата № 6", или зачем А.П. Чехову понадобились традиционные формы повествования?» высказывает свои предположения относительно чеховской фигуры условного повествователя, считая, что без нее слишком близкими текстами оказались бы «Палата № 6» и «Остров Сахалин». Но там и помимо организации повествования различий достаточно. Отрадно, что в сборнике лик Чехова все-таки не иконописен. Так, Е.Ю. Виноградова в статье «"Драма на охоте": пародийность и пародичность аллюзий» находит возможным применительно к названному произведению «говорить о пародировании Достоевского», причем «функция этой пародии двояка (на наш взгляд, в ней есть доля ученичества, экспериментаторского увлечения). Чехов одновременно и противопоставляет (пародирует), и подражает. Во всяком случае, при чтении «Драмы на охоте» вполне ощущается та амбициозность молодого автора, в целях которого, вероятно, и было написать «антидостоевский» роман» (с. 302).

В первой статье раздела «Интерпретации и литературные связи» – «Моралист или проповедник? (Механизм конфликта и авторское нравоучение в рассказе «Враги»)» – А.Д. Семкин убедительно доказывает несводимость содержания «Врагов» к «ситуации фатального непонимания, взаимной глухоты», но тут же объединяет на этой почве рассказы с сюжетом «о неожиданной утрате коммуникативных способностей ("Толстый и тонкий", "Маска" и т.д.)» (с. 315). Думается, «так далее» некуда: бегство от социальных и даже социально-психологических толкований литературы оборачивается объединением весьма несходных произведений на практически произвольных основаниях. Наибольшие крайности этой тенденции выделял А.П. Чудаков в упомянутой работе: «Литературоведение страшно маргинализировалось. Стали нормальными такие темы, как мотив двери, окно и зеркало, кровать в русской литературе<…>, гастрономия в литературе XIX в. <…>. В самих этих и даже более мелких темах нет ничего плохого. Но при одном условии: установления места мотива в общей их иерархии произведения или характера трансформации пратекста в новой художественной структуре, куда он вошел. Но такие системные задачи, работающие на описание целостной картины мира художника, в новейших работах не ставятся никогда<…>» (с. 653). Впрочем, последнее к статье А.Д. Семкина, к главному в ней не относится, автор проникает в специфику собственно чеховского мира. Писателю – в глубоком смысле моралисту – близок и симпатичен доктор Кирилов, но он видит его вину в избавлении от горя «ценой ненависти» (с. 325) даже и к несимпатичному Абогину; Чехов «стремится дружески предупредить читателя-собеседника о возможности подобной ошибки, донести до читателя мысль о неправильности такого разрешения проблемы и такого способа жить» (с. 326). Однако петербургский театровед не по-чеховски настойчиво говорит о красоте горя, страдания, приводя в пример гоголевского старосветского помещика после смерти жены: «<…>ничтожный, проживший пустую, бездуховную жизнь Афанасий Иванович становится подлинно прекрасен» (с. 323). Надо ли столь широко понимать прекрасное? Гоголь пожалел и совсем ничтожного Акакия Акакиевича, которого свела в могилу потеря не жены, а шинели, – пожалел именно такого, отнюдь не прекрасного, в чем и величие его гуманизма. Истовый христианин Гоголь, безусловно, поэтизировал страдание, как потом, по-другому, Достоевский, но доктор Чехов не мог не видеть в страдании тела и души прежде всего явление болезненное, что как раз «Враги» особенно хорошо и доказывают. В следующей статье сборника «Ненастье: мелочь и жизнь чеховского человека» (неясно, намеренно или по недосмотру в ее заглавии не закавычено название рассказа «Ненастье») В.И. Холкин вовремя напоминает о почти откровенной неприязни Чехова к Достоевскому. Он «как приверженец самовоспитания, для которого страдание до поры остается равновеликим «нытью», к своим персонажам даже не безжалостен – он, иронически их разглядывая, искренно недоумевает, отчего столь очевидный как воспитание чувств прямой путь к «чистой и здоровой жизни» так фатально им неведом» (с. 330).

Канадский профессор Д. Клейтон в короткой статье с длинным названием «"На пути": "скульптурный миф" Чехова, или неудавшийся Пигмалион» находит общее у чеховского рассказа и стихотворения Баратынского «Скульптор». Стихотворение очень известное, не исключено, что Чехов о нем помнил, но слово «миф», прямо отнесенное к его рассказу о встрече мужчины и женщины без продолжения, наглядно демонстрирует приверженность западного литературоведения к мифологизации. Другой его грех – язык, не адекватный предмету. Бывшая российская исследовательница К.О.Смола, ставшая доктором философии в Германии, похоже, отреклась от прежних своих отнюдь не пустых работ и теперь не может сказать словечка в простоте: «Перевод "в широком смысле" может быть у раннего Чехова по крайней мере двух типов:

стилистический (или дискурсивный): юмористическая "пересадка" темы или сюжета в иную, диссонирующую с ними систему дискурса: в "Двух романах" и "Романе адвоката" любовный/романный сюжет рассказывается на языке медицинского, журналистского или юридического дискурса, в "Затмении луны" научный дискурс переводится на язык протокола. <…>

тематический – "пересадка" фабулы в иной "диегезис", т.е. в иные пространственно-временные рамки, "тематическая транспозиция"» (статья «К типологии "текстов второй степени" в ранней прозе Чехова», с. 366-367).

Ф.Бельтраме (Триест, Италия) в компактной работе «Дуэльная традиция в художественном вúдении А.П. Чехова (На материале повести «Дуэль»)» добросовестно учитывает ранее написанное по данной теме (этого немало) и останавливается на том, что сюжетная личная («любовная») линия и дуэльная ситуация у Чехова связаны лишь косвенно и что «не столько факт дуэли и ее последствия заставляют героя задумываться и изменяться, сколько само ее ожидание» (с. 354).

Еще в некоторых статьях сближаются не более похожие, чем в статье Д. Клейтона, явления, по-видимому, ради вящей славы Чехова. Л.А. Полякевич (США) по ряду параметров (структура и форма повествования, время, обстоятельства и основные события, пейзаж, «синкретизм», сходство персонажей при наличии различий, тематический параллелизм) сопоставляет его «Воров» с лермонтовской «Таманью», которую, как известно, он считал образцом художественной прозы. Отдельные наблюдения говорят о внимательности автора статьи, но во имя чего всё это делается, четко не разъяснено. Представитель одной из бывших социалистических стран Л. Димитров (статья «Чеховский "Дядя" и "честные правила" драматургии»), словно опасаясь быть заподозренным в верности марксистскому социальному историзму, сводит вместе произведения русских классиков просто на основании влияния одного таланта на другой или другие: «Если принять известную тезу, что вся русская классическая литература пишет снова и снова "Онегина", то Толстой в "Анне Карениной" прослеживает развитие отношений между Татьяной (Анной) и Евгением (Вронским), в перспективе, удовлетворяющей читателя. "Анна Каренина" – это отложенный приблизительно на полвека "логический" эпилог "Онегина". Зато в "Дяде Ване" Чехов интерпретирует начало первого русского романа. Пьесу можно представить как попытку реконструировать предысторию "Онегина", которая так и не была рассказана» (с. 389-390). Никем не запрещено, значит, «можно». Так нетрудно объединить и драматургию Толстого с чеховской при всех негативных высказываниях о ней великого, но упрямого старца: «Все время критикуя Чехова, он учится у него» (с. 392). Подобным образом уже очень давно высказывались русские формалисты8.

Стремление находить общее у очень разных писателей захватывает и российских литературоведов. «Творчество писателя Осипа Дымова (псевд. И.И. Перельмана, 1878-1959) до недавнего времени оценивалось исключительно как подражательное, претенциозное и поверхностное» (с. 409) – так начинается работа М.В. Михайловой «А. Чехов и О. Дымов». Сразу ясно, что писатель, чей псевдоним совпадает с фамилией положительного героя чеховской «Попрыгуньи», окажется не так прост и не так плох. Это естественно: литературовед, который занимается тем или иным писателем специально, замечает у него то, чего не замечают другие. Заново открывать забытых и полузабытых писателей – достойнейшее занятие для филолога. И если удается найти у них нечто общее с Чеховым, это, конечно, помогает улучшить их репутацию, даже если так выявляется вторичность, но осознанная: «Дымов явно создает своеобразные вариации на чеховские темы. Это происходит почти так, словно бы он, не скрывая, пишет нечто «по мотивам»» (с. 412). В чем-то тут обнаруживается даже и оригинальность О. Дымова. «Тема отчуждения, заявленная в творчестве Чехова, в сборнике "Земля цветет" достигает апогея, разрешаясь довольно неожиданно: взаимонепонимание не столько отдаляет людей друг от друга, сколько, напротив, позволяет «свободно» и, не заботясь о последствиях, общаться. В рассказе "Осень" любовные отношения между молодой шведкой <…> и героем облегчаются именно потому, что, как признается он, "нам ничего не мешало", ибо "мы не понимали друг друга"». Но тут же к его фразам «Я никому так много не говорил, как ей. Не было стыдно слов» дается следующий комментарий: «И это словесное "бесстыдство" очень напоминает велеречивость обращения чеховского Гаева к шкафу» (с. 414). Ничуть! Монолог Гаева перед шкафом – образец высокопарной либеральной болтовни на публику (обращение к шкафу формально, это лишь внешний повод), и потом Гаев этого позерства все-таки немного стыдится. Герою же О. Дымова, которого как бы никто не слышит, естественным порядком не стыдно «раскрывать» что-то свое сокровенное. О другом рассказе исследовательница пишет: «В тексте упоминается и шкаф – несомненный сигнал, отсылающий к "Вишневому саду"» (с. 415). О третьем: «<…> место действия, где начинает "разыгрываться" сцена сумасшествия героев, у обоих писателей – сад<…>» (с. 418). Как будто шкаф не в пьесе Чехова, а просто в жизни не стоял почти в каждой комнате, и как будто около многих домов, в отличие от современных, не было сада. Одна из опасностей литературоведения – если что-то очень хочется найти, то что-нибудь обязательно найдется.

Ю.В. Доманский тему «"Дачники" Горького и драматургия Чехова (Декламация в драме как способ экспликации эстетической концепции автора)» раскрывает в основных положениях убедительно. Но этот разносторонний ученый затрагивает сферу, в которой все-таки является дилетантом. Сочинение декадентки Калерии в метризованной прозе «Эдельвейс» (в 1900-х гг. эта форма широко распространилась9, в том числе сопровождаемая образностью вроде созданной М. Горьким для Калерии, а Ю.В. Доманский вслед за Б.А. Бяликом ищет ее источник лишь в стихах Бальмонта) он называет просто стихотворением так же, как собственно стихотворное произведение Калерии, звучащее в 4-м действии и вызывающее стихотворный же ответ Власа, написанный, по словам автора статьи, «пятистопным ямбом, только с тем отличием, что у Власа все клаузулы женские, а у Калерии женские чередуются с мужскими» (с. 401). На самом деле оба стихотворения написаны не ямбом, а хореем и в принадлежащем Власу среднее четверостишие чередует женские окончания с мужскими (тексты при этом полностью приведены).

Е.Н. Петухова квалифицированно анализирует римейки «Человека в футляре», принадлежащие перу В. Пьецуха и Ю. Буйды. Тут сомнений быть не может, эти современные прозаики безусловно переписывают по-своему чеховский рассказ и ничто иное. Но понятие «маленький человек» в статье трактуется расширительно, оттого выстраивается ряд опять-таки далеко не однотипных персонажей: «<…> Беликов стоит в ряду таких чеховских "маленьких людей", как Червяков ("Смерть чиновника"), Порфирий ("Толстый и тонкий"), унтер Пришибеев ("Унтер Пришибеев") <…>» (с. 431). Право же, и здесь социологический и социально-психологический подходы не были бы «вульгарными». Скорее уж «вульгарностью» отдает уклонение от них, особенно когда это происходит из статьи в статью.

Раздел VII «Документы, факты, версии» хорош тем, что факты в нем преобладают над версиями. Как в разделе IV на «Страницах воспоминаний о Чехове» прозвучало мнение М.В. Лаврова о том, что статья Андреевича (Е.А. Соловьева) в журнале «Жизнь» за 1899 г., несмотря на многие недостатки, «совершенно бесповоротно упрочила за Чеховым место на полке русских классиков» (с. 250), так здесь в предисловии О.М. Скибиной к публикации писем В.Л. Кигна-Дедлова сообщается, например: «В апрельском номере петербургского журнала "Север" за 1892 г. был помещен портрет Чехова и статья, уже подписанная буквой Д. Статья резко отличалась по тону от общепринятых. Едва ли не впервые Чехов был назван "мыслителем". В противовес общепринятым оценкам Дедлов назвал Чехова "бодрым художником"» (с. 436). Нет нескромности в том, что исследовательница ссылается на свою вышедшую далеко от Москвы книгу10, где «были уточнены и подправлены некоторые факты биографии Чехова<…>. Внесены поправки и к комментариям некоторых писем Чехова, в частности тех, где речь идет о редакторе газеты "Оренбургский край" Н.А. Баратынском, неверные сведения о котором попали в ПССП Чехова (П. 5, 624, коммент.)» (с. 438). Чисто информационную, без излишних претензий, заметку А.Г. Головачевой «"Неизменный чехист" (А.П. Чехов и М.И. Чайковский)» завершают письма Модеста Ильича Чехову. Две работы представлены сотрудниками музеев Сахалина. И.А. Цупенкова обосновывает принципы, которыми она руководствовалась, готовя к изданию материалы сахалинской переписи Чехова. В.М. Латышев назвал свою статью «Чехов и сахалинские Фельдманы», чтобы она соответствовала теме сборника. На самом деле Чехова в ней почти нет, но если вообще с отдельными представителями этого семейства тюремщиков «неоднократно пересекались пути писателя» (с. 460), рассказ о них и только о них оправдан. Две публикации раздела уж совсем маргинальны. Медик В.А. Логинов анализирует чеховскую статью «От какой болезни умер Ирод?» (1892) и предлагает современный подход к ретроспективной диагностике болезни библейского персонажа. Юрист Л.Б. Шейнин предполагает, какие юридические основания могли быть у соседей-помещиков в шуточной сценке Чехова «Предложение» для спора о принадлежности Воловьих Лужков, хотя и признает, что писатель в этих основаниях не разбирался, «его интересовали человеческие характеры, а не технические детали земельных споров» (с. 494). По крайней мере, нас информируют о том, что было существенно для эпохи Чехова, но чего он сам заведомо не знал и знать не хотел.

Завершают раздел вышеупомянутые публикации Д.М. Евсеева (читателю представлен «Иван Колокол») и Р.Б. Ахметшина (отклики современников на смерть Чехова в письмах, дневниках и прессе). Любопытно и особенно соответствует теме последней публикации изложение в «Русских ведомостях» (1904) рассказа А.С. Суворина о Чехове: «<…> и в Петербурге, и в Москве он любил до странности посещать кладбища, читать надписи на памятниках или молча ходить среди могил<…>» (с. 542). Здесь пришлась бы кстати появивша
^ Чеховские чтения в Ялте.

Вып. 11. Белая дача: первое столетие.

Сб. научных трудов / Дом-музей А.П. Чехова в Ялте.

Симферополь: ДОЛЯ, 2007. 384 с.


Сборники серии «Чеховские чтения в Ялте» хорошо известны всем исследователям творчества Чехова. Первый из них был издан еще по итогам конференции 1954 г., посвященной 50-летию смерти А.П. Чехова. Следующие выпуски были подготовлены на основе выступлений участников чеховских конференций в Ялте, которые возобновились в 70-е годы, а с 1985 года стали ежегодно проводиться в Доме-музее А.П. Чехова. Данный выпуск был подготовлен уже давно, ждал своего выхода 8 лет, и мы рады, что благоприятный финансовый момент для его издания все же наступил. В сборнике опубликованы материалы трех ялтинских конференций, которые были связаны с тремя важными датами: 75-летием Дома-музея А.П. Ч