Реферат: Становление: основные положения психологии личности

Гордон Олпорт СТАНОВЛЕНИЕ: ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ПСИХОЛОГИИ ЛИЧНОСТИ Перевод Л.Трубицыной и Д.Леонтьева Allport G.W. Becoming: Basic Considerations for a Psychology of Personality. New Haven: Yale University Press, 1955
В кн.: Г.Олпорт. Становление личности. Избранные труды. М.: "Смысл", 2002, с.166-216
Терминологическая правка В.Данченко
К.: PSYLIB, 2005
Предисловие

ПОЛОЖЕНИЯ "ЗА" И "ПРОТИВ" ПСИХОЛОГИИ

ЛОККОВСКАЯ ТРАДИЦИЯ

ЛЕЙБНИЦЕВСКАЯ ТРАДИЦИЯ

ЦЕЛЬ ПСИХОЛОГИИ

ДИЛЕММА УНИКАЛЬНОСТИ

ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОСТЬ

НЕСОЦИАЛЬНОЕ НАЧАЛО

ВАЖНОСТЬ РАННЕЙ ПРИВЯЗАННОСТИ

ТРИБАЛИЗМ И ИНДИВИДУАЦИЯ

НЕОБХОДИМО ЛИ ПОНЯТИЕ Я?

ПРОПРИУМ

СЛИЯНИЕ ЛИЧНЫХ ФУНКЦИЙ

КРИТИКА

СТАНОВЛЕНИЕ СЛУЧАЙНОЕ, ПРИСПОСОБИТЕЛЬНОЕ И НАПРАВЛЕННОЕ

МОТИВАЦИЯ И НАПРЯЖЕНИЕ

СОВЕСТЬ

СХЕМЫ ЦЕННОСТЕЙ

ТРЕВОГА И КУЛЬТУРА

СВОБОДА

СТРУКТУРА ЛИЧНОСТИ

РЕЛИГИОЗНОЕ ЧУВСТВО

ЭПИЛОГ: ПСИХОЛОГИЯ И ДЕМОКРАТИЯ

Посвящается Питириму А. Сорокину
Предисловие
Профессор, приглашенный прочесть курс лекций Фондом Терри, должен, согласно правилам, обобщить и прокомментировать состояние своей научной дисциплины в контексте общечеловеческого блага и широко понимаемой религии. В случае психологии это особенно трудно, потому что единой психологии не существует. В отличие от математики, физики или биологии, это не целостная наука, а скорее набор фактов и мнений, отношение которых к общечеловеческому благу и к религии зависит от того, какие именно факты и мнения мы выберем для рассмотрения. Тем не менее, несмотря на всю свою размытость, психологический способ мышления все же обладает своей спецификой и в настоящее время на удивление популярен.

Каждое новое упрощение в психологии стремятся провозгласить очередным триумфом анализа. Последнее время всю нашу душевную жизнь, либо большие ее части "объясняют" действием рефлекторной дуги, обусловливания, подкрепления; или ассоциативным слиянием ощущений, образов и аффектов; или динамическим взаимодействием ид, эго и суперэго; или в терминах другой привлекательной, но схематичной формулы. Конечно, в задачи науки входит внесение порядка в накопленные факты без ненужного умножения понятий, однако сверхупрощение лишает науку доверия, а в психологии оно может породить только шарж на человеческую природу.

Личность слишком сложная штука, ее нельзя затянуть в жесткий корсет однозначной теории. Отталкиваясь от этого убеждения, данный очерк взывает к концептуальной незашоренности и к разумному эклектизму. Он также представляет собой попытку заложить некоторый фундамент, требующийся для того, чтобы адекватная психология личности могла начать развиваться.

Я признателен Лекционному фонду Терри за возможность выступить с этим материалом в Йельском университете в марте 1954 года. Я бы хотел поблагодарить за особую любезность, проявленную в связи с этим курсом, профессора Леонарда Дуба, декана Эдмунда Синнота, Юджина Дэвидсона и Ребена Холдена. Ценные замечания я получил от моей жены, Ады Олпорт, и от моего друга Питера Берточчи, профессора философии Бостонского университета. Эти лекции во многих местах затрагивают щекотливые философские вопросы. Хотя профессор Берточчи не мог с чистосердечным одобрением относиться к моему вторжению во все эти вопросы, он оказал мне чрезвычайно конструктивную помощь. За разнообразную помощь при подготовке этих лекций я весьма обязан миссис Элеоноре Спраг.

На протяжении многих лет мой друг и коллега Питирим Сорокин доблестно боролся за расширение перспективы современных социальных наук. Я посвящаю ему эти страницы в надежде выразить часть того преклонения, которое я испытываю перед его уроками и его моральной отвагой.

Гордон Олпорт

Всякий, кто попытается охарактеризовать дух нашего времени, должен будет отметить, что в современной культуре психологическая наука постепенно приобретает определяющее влияние на формы мышления западного человека.

Эта тенденция (нравится она нам или нет) наблюдается повсеместно. Обычные люди употребляют в разговоре терминологию Фрейда и читают популярную психологическую литературу (поток соответствующих книг и периодических изданий постоянно растет). В зависимости от финансовых возможностей человек либо прибегает к услугам частного психиатра, либо посещает кабинет психогигиены при поликлинике или центре социальной службы. Под маской "человеческих отношений" или "групповой динамики" психология проникает на производство, в общественные организации и даже в область международных отношений. Многие учителя и школьные администраторы, применяющие положения Дьюи, Торндайка, Роджерса и психоаналитической школы, доказывают эффективность психологии в практике образования. Журналисты и литераторы (биографы, прозаики, драматурги, критики) заимствуют у психологов темы и приемы работы. Специалисты из смежных наук (особенно антропологи, социологи и политологи) часто ищут основания выявленных ими закономерностей в "фундаментальной" науке о природе человека. Даже философия ("мать всех наук") и теология ("королева наук") до известной степени пересматривают свои положения в соответствии с современными психологическими моделями.

В наших школах и колледжах запросы на психологические тренинги достигли беспрецедентных размеров. Из 2328 докторских диссертаций, защищенных в Америке в 1951-1952 годах по рубрике "науки об обществе и человеке", 450 (23%) посвящены психологии, 317 (17%) – истории, далее следуют английский язык (12%), экономика (10%) и философия – только 4% от общего количества1. Таким образом, среди дисциплин, изучающих природу человека, психология (на счастье или на беду) является самой модной.
^ 1. ПОЛОЖЕНИЯ "ЗА" И "ПРОТИВ" ПСИХОЛОГИИ
На эту ситуацию многие смотрят косо. Некоторые критики уподобляют психологию неграмотному выскочке: она говорит то же самое, что литература и философия, но выражается при этом менее художественно и менее глубоко. Лорд Дансени однажды заметил, что психологи отличаются от поэтов, как дорожные рабочие от шахтеров: первые углубляются только на два дюйма, тогда как вторые – на милю. Гуманисты (даже признающие влиятельность современной "науки о поведении") часто упрекают ее в надменности, поверхностности и "имперских амбициях". В особенности они порицают механистические предположения и ненадежные экспериментальные методы, лежащие в основе многих направлений современной психологии. Проведя обзор современной науки о человеке, Дж.Кратч заключает: "...методы, используемые сегодня для изучения человека, по большей части изначально создавались для работы с механизмами или крысами и, следовательно, годятся для исследования только тех характеристик, которые являются общими для этих трех объектов"2. Кратч выступает за открытия Гамлета и против открытий Павлова.

Представители смежных социальных наук также тревожатся. В особенности историки, которые чувствуют себя задетыми, когда "выскочки" требуют от них более точных интерпретаций биографического и событийного материала. В то же время многие историки используют психологические подходы и методы. Социологи и антропологи часто восстают против психологической редукции их наук (хотя иногда бывает, что и они отступают). Несколько лет назад Американская ассоциация политологов образовала специальную комиссию по определению ценности психологии для политологии. Заключение этой комиссии было хотя и не вполне дружественным, но "оправдательным": политология должна принимать вклад новой психологии con amore ma non troppo*3.

* С любовью, но не чрезмерной (ит.).

На разнообразные критические замечания сторонники психологии отвечают так: именно дух научного поиска последовательно довел человечество от земледелия каменного века до нынешней эпохи электроники и атомной энергетики. Почему тот же дух, обращенный на человеческую природу, не может вывести нас из каменного века человеческих отношений, в котором мы все еще пребываем? Большие энтузиасты могут добавить: мы уже достаточно знаем о человеческой природе, мы можем заметно улучшить ее за одно поколение и снизить напряженность между индивидуумами, группами и нациями, если наши знания будут использованы теми, кто располагает для этого возможностями.

Действительно, и большинство приверженцев психологии охотно признает это, она – не нормативная дисциплина, в отличие от литературы, искусства, философии и религии, которые всегда стремились дать модель, наметить контуры того, каким должно быть зрелое общество. Однако этим моделям, по всей видимости, недоставало каких-то деталей, иначе человечество не завязло бы в трясине тревожности и фрустрации и ему не было бы так плохо. Возможно, эти модели и вероучения необходимо пересмотреть или, по крайней мере, придать им динамику, чтобы они приобрели эффективность в современную эпоху атомной энергии и угрозы тоталитаризма. С психологией связана наша главная надежда – прояснить человеческие цели и открыть средства их достижения.

Можно дискутировать дальше, приводя множество аргументов "за" и "против" психологии, но (нравится нам это или нет) психологическая революция налицо. Ничего хорошего из этой дискуссии не получится, поскольку ее предмет берется слишком грубо. Одинаковое заблуждение – низвергать или превозносить всю психологию, так как она, в отличие от математики, физики или биологии, представляет собой не целостную научную систему, а набор фактов, предположений и теорий, адекватность которых зависит от того, какие именно теории, гипотезы и факты мы выберем для анализа. Критик (если он не намерен просто придираться) должен точно указать, какую именно психологию он осуждает; сторонник же должен сообщить, какую именно психологию он защищает.

Иногда кажется, что кроме преданности своей профессии психологов мало что роднит. Возможно, все они склонны к использованию научного метода (хотя вопрос о том, как узаконить границы этого метода, еще не решен), но относительно предмета исследования их мнения расходятся. В разных психологических подходах в качестве такового фигурируют: переживание, поведение, психофизические связи, сознательные мыслительные процессы, бессознательное, человеческая природа и даже "тотальность психического существования человека".

Так как в этом очерке мы сосредоточились на проблеме роста и развития личности, мы обсудим главным образом психологические доктрины, продвигающие наше понимание человека, и подвергнем критике положения, затрудняющие это понимание. Ни одно из направлений современной психологии не располагает полностью адекватным подходом к проблеме развития человеческой индивидуальности. Более того, психологи (и только психологи) не озадачиваются объяснением того, как организован и развивается отдельный индивид (со всей его глубиной, широтой, высотой и внутренним богатством). Если современная психологическая наука не полностью отвечает этой задаче, то мы должны ее усовершенствовать.

У других наук свои интересы. Социолог воспринимает индивида как часть семьи, группы, нации; антрополог рассматривает его как часть культуры. Теолог сосредоточивает внимание на его духовных аспектах и соотносит их с той или иной религиозной системой. Аналогично политологи, экономисты и другие представители так называемых "наук о поведении" выделяют из интегрального зерна личности те или иные аспекты и соотносят их с некоторыми внешними рамками, метками разных сторон действительности. Они рисуют портрет "политического человека" на фоне политической системы или "экономического человека" на фоне экономической системы, но не целостного человека в его собственной, индивидуальной системе. Биологи, физиологи и биохимики отходят еще дальше от феноменов общей организации и сознания и таким образом сводят человека к чему-то меньшему, чем сложный системный объект исследования. Одному психологу достается проблема целостной психофизической организации. Психолог в принципе не может удовлетвориться соотнесением отдельных частей личности с некими внешними координатами, а должен принимать во внимание систему как целое и исследовать взаимоотношения ее отдельных подсистем.

Но способы рассмотрения целостной системы кардинально различаются в зависимости от того, какими исходными воззрениями руководствуется психолог. Управляется ли эта система извне или изнутри? Является ли она исключительно реактивной или активной, механически детерминированной или в некоторой степени спонтанной? (Именно в ответе на этот вопрос психологи в первую очередь и расходятся.) Некоторые современные теоретики личности следуют за Аристотелем (в смысле принятия "энтелехии"), другие (их в настоящее время становится все больше), подобно Декарту, ищут ответ в феноменологии сознания. Многие (в том числе фрейдисты) идут за Шопенгауэром в признании примата слепо действующей воли. Неотомисты видят человека как стремящегося и одновременно рационально приближающегося к идеалу совершенства (или отдаляющегося от него), в соответствии с его личным переживанием свободы4. Психологи, порой безотчетно, тяготеют к тем или иным философским концепциям природы человека.

Мы не можем описать здесь все современные психологические школы вместе с их философскими основаниями. Однако для наших целей будет полезно иметь в виду два ярко контрастных подхода к проблеме человеческого становления. Фактически все современные психологические теории можно разделить по их ориентированности на две противоположные концепции, которые я, рискуя впасть в некоторое историческое упрощение, называю "локковской традицией" и "лейбницевской традицией". Речь идет не о философских системах Локка и Лейбница в целом, а лишь об их взглядах на один аспект человеческого разума – его сущностно пассивную (Локк) или активную (Лейбниц) природу. Та же поляризация, как я полагаю, лежит в основе распространенных теорий развития и изменения личности.
^ 2. ЛОККОВСКАЯ ТРАДИЦИЯ
Джон Локк, как все мы помним, полагал, что сознание индивида в момент рождения – это tabula rasa*. Интеллект сам по себе есть пассивная субстанция, приобретающая содержание и структуру только через воздействие ощущений и наложение ассоциаций (почти так же сладкое тесто преобразуется в пряник с четким рисунком благодаря печатной доске кондитера). Локк утверждал, что в интеллекте не может быть ничего, чего сначала не было бы в ощущении (nihil est in intellectu, quod non fuerit prius in sensu).

* Чистая доска (лат.)

Эту формулировку Лейбниц язвительно дополнил: ничего – за исключением самого интеллекта (excipe: nisi ipse intellectus). По Лейбницу, интеллект постоянно занят своей работой, соответствующей его собственной природе, а именно рациональным решением задач и манипулированием сенсорными данными. Согласно Локку, организм реагирует, когда его стимулируют; согласно Лейбницу, он обладает самостоятельной активностью. Локк был англичанином, и, возможно, поэтому его образ мышления, развитый Юмом и другими последователями, непоколебимо утвердился в английской и американской психологии. Точка зрения Лейбница, развитая Кантом, превалировала в немецкой психологии и в целом в континентальной Европе.

Конечно, не надо думать, что вся история психологии изящно упорядочится на основе этой простой базовой дихотомии. В любой системе мышления легко обнаруживаются следы обеих исторических моделей, и до определенной степени обе они верны и полезны. Будет поучительно перечислить в кратком обзоре течения современной психологии, делающие акцент на воззрениях Локка и на воззрениях Лейбница.

На точке зрения Локка, доминирующей в англо-американской психологии, базируется ассоцианизм всех типов (энвиронментализм, бихевиоризм, теория стимула и реакции, фамильярно сокращаемая как S-R) и все другие "стимульно" ориентированные направления психологии: зоопсихология, генетическая психология, позитивизм, операционализм и математическое моделирование – короче, большая часть того, что сегодня пестуется в наших лабораториях как истинно "научная" психология. Эти движения, которые на первый взгляд могут показаться различными, имеют общий фундамент – локковский эмпиризм.

Прежде всего, они утверждают, что внешнее и видимое более фундаментально, чем внутреннее и невидимое. Поскольку разум от природы есть tabula rasa, важно то, что случается с организмом, внешние воздействия, а не организм сам по себе. Даже мотивацию, которая кажется самым центральным и спонтанным феноменом личности, рассматривают как некое влечение, возникающее в ответ на периферические изменения, приводящие к избытку или недостатку стимуляции в полостях тела. Чтобы объяснить мотивы более сложным образом, мы говорим, что поведение, побуждаемое влечениями, в результате выработки условных связей сменяется поведением, побуждаемым раздражителями. Причина же тем не менее остается внешней по отношению к организму.

Принципы обусловливания были открыты Павловым в России, но рвение, с которым их подхватили и развили американские психологи, является показателем того, что они созвучны преобладающей у нас локковской традиции. Обучение рассматривается как замещение одного действующего стимула другим, или одной реакции – другой. Зона между стимулом и реакцией (в эту зону Лейбниц "помещал" интеллект) считается маловажной или незначимой. Даже с трудом допускаемые в последнее время так называемые "промежуточные" переменные нужны только для того, чтобы придать рассмотрению поведенческих реакций более адекватный вид и при этом минимально отклониться от S-R-модели. Заметим, что теория обусловливания предлагает физиологическое описание взамен "организации идей". Популярность такой "экстернализации" понятна.

Эмпиризму Локка присущ еще один постулат: малое и молекулярное ("простые идеи") более фундаментально, чем большое и молярное ("сложные идеи"). Сегодня личность рассматривается как взаимосвязь рефлексов или свойств. Для Халла и Уотсона личность – это иерархия свойств. Верхним уровням иерархии уделяется мало внимания. Внимание большинства психологов, работающих в области обучения и развития, поглощено именно уровнем элементарных навыков.

Преобладание внимания к молекулярным единицам приводит к уверенности в эквивалентности видов. Считается, что любое базовое человеческое свойство может быть без существенных потерь изучено на низших видах. Ведь человек – животное. Так почему бы не взять более простое животное (например, крысу) в качестве прототипа (модели) более сложного животного? Признание эквивалентности видов широко распространено в современной психологии, хотя иногда делаются некоторые оговорки. Так, профессор Халл, один из ведущих американских эмпириков, писал: "У человека есть дополнительные способности речи и символического поведения и сопутствующие преимущества высших психических процессов. Влияет ли это на первичные законы поведения – еще предстоит установить"5. Профессор Халл хочет проявить гибкость и открытость мышления, но его заявление ясно обнаруживает заведомую веру в видовую эквивалентность.

Еще одно положение, присущее эмпиризму Локка: более фундаментально то, что появилось раньше в ходе развития. Важны ранние отпечатки на воске разума. Можно быть уверенным, что первые впечатления позднее перемешиваются и накладываются друг на друга, но изначальные простые идеи продолжают быть элементами позднейшей психической жизни. Этот тип генетизма прочно удерживает власть в американской психологии6. Придерживаясь доктрины tabula rasa, американский генетизм подчеркивает важность научения и обусловливания в раннем детстве. Позже мы увидим, что эта точка зрения создает значительные трудности для теории развития и изменения личности.

Все эти постулаты локковского эмпиризма близки по духу современному позитивизму. Отдавая предпочтение видимому, внешнему, позитивизм (операционализм) утверждает, что методики эксперимента и измерения должны быть специфицированы в определении каждого понятия. Идеалом этого строгого требования является построение психологии в одну шеренгу с физикой и математикой и достижение, таким образом, единства науки. Позитивизм стремится свести абстрактные понятия к данным наблюдения или к процессу наблюдения как таковому. Несмотря на то, что словесный отчет с неохотой признается операцией, допустимой в определенных условиях, скудость результатов, вытекающая из применения операциональных критериев, тормозит исследование сознания как такового и личности как сложной структуры, так как в этих областях можно выполнить, повторить и зафиксировать извне относительно немногие конкретные операции.

Именно из-за этого многие психологи не проявляют интереса к экзистенциальному богатству человеческой жизни. Они говорят, что у них нет методов. Точнее, имеющиеся методы ущербны с точки зрения строгих требований, лежащих в основе современного позитивизма. Стремясь соревноваться с "настоящими" науками, психологи поддаются искушению работать только над теми проблемами и лишь с теми объектами, которые отвечают принятым критериям. По этой причине зоопсихология и математическая психология оказались высокоразвитыми. Позитивистский идеал настолько доминирует, что другие области психологии воспринимаются как не вполне серьезные. Особую антипатию вызывают проблемы, относящиеся к сложным мотивам, высокоуровневой интеграции, сознанию, вопросам свободы и индивидуальности. Эта антипатия в значительной мере объясняется сравнительной слабостью объективных методов исследования. Но она объясняется также и тем, что позитивизм предпочитает внешнее внутреннему, элементы – структурам, идею "генетизма" и пассивного (реактивного) организма – идее организма спонтанного и активного.
^ 3. ЛЕЙБНИЦЕВСКАЯ ТРАДИЦИЯ
Лейбницевская традиция, наоборот, утверждает, что человек – это не набор действий и не просто локус (место) действий, человек – это источник действий. И сама активность понимается не как возбуждение, возникающее в ответ на внутреннюю или внешнюю стимуляцию. Она целенаправленна. Чтобы понять, чем является человек, всегда необходимо обратиться к тому, чем он может стать в будущем, ибо на каждом его актуальном состоянии лежит печать будущих возможностей. Учение Лейбница о духе было предвосхищено учениями Аристотеля о желании и энтелехии и Фомы Аквинского об интенции. Спиноза считал, что тайна становления скрыта в конатусе – стремлении к самосохранению и самоутверждению. Позднее Франц Брентано утверждал, что в каждый момент времени человеческий разум активен и целенаправлен – он непрерывно занят суждениями, сравнениями, пониманием, любовью, желанием, избеганием. Для Брентано моделью разума служило действительное причастие (active participle). Для Джона Дьюи ею был глагол, в той же мере символизирующий активный интеллект.

Нам будет легче понять нынешнюю форму этой традиции, если мы сначала посмотрим на современную когнитивную психологию, а затем – на теории мотивации. Представления Канта о врожденных категориях, о формах мысли противоположны локковской идее tabula rasa. Гербарт, Брентано и Вундт (автор теории творческого апперцептивного синтеза) продолжали двигаться за пределы механики ассоцианизма для объяснения психической организации. Представление об активном интеллекте сохранилось в вюрцбургской доктрине аттитюда, установки и тенденции. Настойчивое утверждение фон Эренфельса, что когнитивная структура удерживает форму, даже когда не сохраняется ни один элемент (как при транспонировании мелодий), породило гештальт-движение, которое занимается почти исключительно динамическими принципами познания. Понятия "завершение", "самодистрибуция", "прегнантность", "инсайт" привлекают внимание к присущей интеллекту деятельности по формированию, аранжировке, интерпретации сенсорных данных. Эта деятельность не объясняется элементаристскими теориями, идущими от Локка и Юма.

Гештальтпсихология достигла Америки. Давайте посмотрим, что произошло с этой наиболее влиятельной версией теории активного интеллекта в процессе ее приспособления к англо-американскому эмпиризму. Американские психологи, недавно принявшие так называемую "когнитивную теорию", редко идут настолько далеко, чтобы принять всю совокупность понятий гештальттеории. Понятия динамической самодистрибуции, прегнантности или инсайта почти не используются, так как за интеллектом (или мозгом) признается минимальное право на подобную автохтонную активность. Американские когнитивные теоретики предпочитают "намерению" более пассивное "ожидание", "планированию", "предвидению" и "цели" – более статичные "когнитивные карты" и "установки". Но даже эти разбавленные версии активного интеллекта с напряжением встречены американскими позитивистами, придерживающимися традиций реактивности (стимула – реакции) и ассоцианизма. Мы можем рассматривать позитивизм (в том числе не только бихевиоризм и операционализм, но и ассоцианизм) как правое крыло современной американской психологии, а так называемую когнитивную теорию – как ее левое крыло. Но и эта теория (в ее нынешнем виде) не слишком далеко ушла влево. Она все еще верна локковской традиции и не принимает представлений Лейбница и его последователей о действительно активном интеллекте, свойственном персональному Я.

Короче говоря, нынешняя ситуация в когнитивной психологии может быть описана четырьмя утверждениями.

Полноценная феноменология, предполагающая существование активного мыслителя и первичного процесса, связывающего этого мыслителя с его собственным состоянием сознания, в разной степени представленная в работах Брентано, Гуссерля, Шелера и других, породила цветущую школу эпистемологии, но, в силу присущего ей субъективизма, слабо повлияла на американскую психологию.

Гештальт-школа, косвенно испытавшая влияние этой философской феноменологии, но основывающаяся на экспериментальных традициях, породила, в особенности в европейской психологии, широкий круг понятий, предполагающих существование активного интеллекта (например, динамическая самодистрибуция, связность, инсайт, завершение). В отличие от самой феноменологии, гештальт-теория ставила основной акцент не на отношениях "субъект – объект", а на различных динамических процессах, каждый из которых рассматривается сам по себе.

В американской когнитивной теории понятия гештальтпсихологии были существенно редуцированы в том, что касается их акцента на самостоятельной активности (автохтонном процессе), и заменены такими менее динамичными понятиями, как "гипотеза", "ожидание", "когнитивные карты".

Многие американские позитивисты и ассоцианисты отвергают все подобные концепции (даже разбавленную американскую когнитивную теорию), считая адекватными концептуальные рамки теории "стимул – реакция" и предпочитая гипотезу "пустого организма" предположению об организме, снабженном активным интеллектом.

Но ни одна когнитивная теория, какой бы динамической она ни была, не даст нам нужных оснований для полновесной психологии личности. Нам также нужна доктрина мотивации для объяснения фасилитации, торможения, отбора и оживления наших когнитивных и поведенческих систем. Ни один современный психолог не усомнится в этом, однако разброс взглядов на мотивацию столь же широк, как и разброс взглядов на познание. Мы уже указывали на аскетическую скупость теорий влечений и обусловливания, делающую их столь популярными в американских лабораториях.

Напротив, продолжатели лебницевской традиции активных монад представляют себе мотивацию совершенно иначе. Некоторые убеждены, что центром всякого поведения, всякого мышления, всякого приспособления, всей жизни являются инстинкты, понимаемые шире, чем влечения. Некоторые защитники инстинктов (например, Фрейд) систематизируют их очень расплывчато, другие (например, МакДугалл) замечательно конкретны в этом вопросе. Однако любая доктрина множественных инстинктов имеет тенденцию занимать промежуточную позицию между полюсами активности и реактивности. Это верно, что побуждающее качество инстинкта заключено внутри организма (оно не находится в стимуле, как хотелось бы позитивистам), но, в конце концов, инстинкты – это множественные "силы", для которых индивид – объект, толкаемый, притягиваемый и терзаемый их энергиями. Сам он лишен энергии или цели, за исключением той, что дают ему инстинкты.

Наряду с теорией множественных инстинктов существуют также теории, чьи центральные понятия перекликаются с понятием конатуса Спинозы. В этой связи вспоминаются работы Гольдштейна7, который делает акцент на самоактуализации, а также работы Энгьяла8, Кэнтрила9, Леки10, Реверса11, Синнотта12 и других, постулирующих один базовый мотив – поддержание, актуализацию и увеличение способностей развивающегося организма.

На этой линии рассуждений мы достигаем позиции, полярно противоположной локковскому изображению разума как пассивного вместилища внешних поступлений и юмовскому пониманию Я как узла ощущений.
^ 4. ЦЕЛЬ ПСИХОЛОГИИ
Цель психологии – уменьшить разногласия между философиями человека и установить шкалу их вероятной истинности, чтобы можно было с большей уверенностью говорить, что одна интерпретация правдивее другой. Цель эта до сих пор не достигнута, и из нашего обсуждения понятно, что до ее достижения еще далеко.

Эта новая для психологии работа, несомненно, будет вестись в обстановке живой полемики. К счастью, в нашем свободном обществе творческая полемика возможна. Хорошо, что существуют последователи Локка и Лейбница, позитивисты и персоналисты, фрейдисты и неофрейдисты, объективисты и феноменологи. Ни те, кто предпочитает модели (математические, животные, механические, психиатрические), ни те, кто их отвергает, не могут быть правы во всех деталях, но важно, что каждый может свободно выбрать собственный способ работы.

Осуждения заслуживает только тот, кто хотел бы запереть все двери, кроме одной. Вернейший способ утратить истину – верить в то, что есть некто, уже полностью владеющий ею. Ибо догматическая поддержка узких систем ведет к банализации ментальности исследователя и его учеников. К сожалению, в сегодняшней психологии таких примеров много. Одной деградирующей формой является ограничительная ментальность, которую хотели бы установить некоторые позитивисты. Они говорят, что теория бессмысленна, по крайней мере, теория, имеющая дело с внутренним функционированием человеческой природы. Они советуют выводить понятия только из методов исследования и никогда – из допущений о функционировании человеческой жизни, хотя понятия, выводимые из метода, могут сказать нам только о методе и ничего не скажут о существовании и становлении человека. Но операционизм – не единственный случай нетерпимости. Некоторые сторонники фрейдизма, феноменализма, томизма и других научных школ также закрывают все двери, кроме своей собственной. Догматизм ведет к научной анемии.

Нам надо открывать двери, особенно ведущие к образованию и развитию человеческой личности. Ибо именно здесь наше невежество и наша неуверенность максимальны. Наши методы, как бы хорошо они ни подходили для изучения сенсорных процессов, животных или случаев патологии, здесь не вполне адекватны, а интерпретации, вырастающие из использования исключительно этих методов, бессмысленны. Некоторые теории становления базируются главным образом на поведении больных и тревожных людей или на отчаянных выходках пленных крыс, а не на изучении здоровых людей, стремящихся не столько к тому, чтобы сохранить свою жизнь, сколько к тому, чтобы сделать ее стоящей. Сегодня больше исследуются преступники, чем законопослушные люди; изучается больше страх, чем смелость; враждебность интересует больше, чем дружелюбие; много внимания уделяется слепоте человека и мало – его проницательности, много – его прошлому и мало – его прорыву в будущее.

Основная задача психологии сегодня – обрести новые горизонты, не жертвуя прежними достижениями. Никто не захочет разбираться в адекватности вашей теории, если созданная вами в результате система остается сетью непроверяемых допущений; но нельзя получить удовлетворение и от точности проработки, если результаты ее далеки от главных проблем.

Мы будем стремиться к тому, чтобы выявить основные вопросы психологии становления и предложить временные решения, базирующиеся на предварительных данных. Мы можем только надеяться, что будущие непредвзятые исследования подтвердят или исправят наши временные решения с помощью новых достаточно точных доказательств.
^ 5. ДИЛЕММА УНИКАЛЬНОСТИ
Личность – это скорее переходный процесс, чем законченный продукт. В ней есть некоторые стабильные черты, но в то же время она постоянно изменяется. Именно этот процесс изменения, становления, индивидуации представляет для нас особый интерес.

Первое, что поражает, – это уникальность и процесса, и продукта. Каждый человек – сам себе идиома, очевидное нарушение видового синтаксиса. Идиома развивается в своем собственном своеобразном контексте. Чтобы понять идиому, надо постичь ее контекст. Вместе с тем, нельзя сказать, что идиомы полностью произвольны и не подчиняются никаким законам. На самом деле значение идиомы можно понять только при ее сравнении с синтаксисом вида.

Научная подготовка приучает психолога искать общие для вида (универсальные) процессы и пренебрегать идиоматической моделью становления. Он может сказать, что предмет его исследований – человеческая личность, но его привычки влекут его к изучению психики вообще, а не психики в частности.

Это не значит, что психолога не интересует человек Джон. Просто привычный для него способ мышления велит ему вычленить для исследования некоторый отдельный сегмент из природы Джона. Операция осуществляется путем применения к Джону определенных универсальных режущих инструментов. Одно сечение должно делаться, скажем, "потребностью в достижении", другое – "коэффициентом интеллекта". Эти сечения рассматриваются не как пересекающиеся друг с другом у Джона, а как пересечения соответствующих качеств у других людей. В результате мы обычно рассматриваем личность Джона как диаграмму, изображенную в сети внешних координат, лишенную взаимосвязей, протяженности во времени, движения, жизни, изменчивости, уникальности. Наш метод анализа не говорит, что из всего этого является "собственно Джоновым".

Правда, ветвь психологии, называемая "клинической", надеется как-то согласовать Джона с извлеченными из него качествами. Она старается собрать его из россыпи статистических средних. Но по двум причинам она попадает впросак. Во-первых, как мы говорили, используемые при диагностике Джона универсальные измерения могут быть иррелевантны его личности. Быть может, у него нет "потребности в достижении", а есть лишь своеобразная и уникальная потребность в эксгибиционистском господстве. Используемым измерениям всерьез недостает точной окраски его мотивации. Во-вторых, у нас пока мало орудий для определения взаимоотношений измерений. Таким образом, мы обнаруживаем только, что Джон находится на десятом процентиле по "потребности достижения", на пятидесятом по способности к "пространственным манипуляциям" и на восемьдесят первом по "общим ответам" на тест Роршаха. Такие кусочки информации заполняют большинство клинических отчетов и редко действительно пересекаются друг с другом. В отношении того, как все это увязано в жизни Джона, мы ничего не можем сказать. Значительная доля наших неприятностей вызвана тем, что используемые в нашем анализе элементы не являются истинными частями первоначального целого.

Я думаю, не будет пользы, если мы просто заявим, что по самой своей природе наука бессильна перед лицом идиоматического процесса становления. Возможная наука о личности должна иметь дело с наиболее выдающейся особенностью личности – очевидной уникальностью ее организации.

Так же бесполезно обращаться за аналогиями к другим наукам. Нам говорят: уникален каждый камень в поле, каждый старый башмак в чулане, каждый кусок железа, но эта вездесущая уникальность не влияет на дейст