Реферат: Предисловие и комментарии А. Лаврова Перечисляя несохранившиеся и не разысканные комплексы писем А. Блока, В. Н

ПИСЬМА С. В. ПАНЧЕНКО К БЛОКУ*

ЗАРА МИНЦ , АЛЕКСАНДР ЛАВРОВ

Предисловие и комментарии А. Лаврова

Перечисляя несохранившиеся и не разысканные комплексы писем А. Блока, В. Н. Орлов указывает в числе наиболее значительных утрат блоковской эпистолярии: «Не дошло до нас ни одного письма Блока к одному из наиболее активных корреспондентов его в годы молодости — композитору С. В. Панченко <…>. С. В. Панченко в своих письмах к юному Блоку (он был много старше его) усвоил по отношению к нему учительный тон, брал на себя роль “наставника жизни”. Нужно думать, Блок отвечал ему в соответствующем духе. Из писем Панченко видно, что переписка касалась серьезных тем, в частности — темы народа»1.

Отчасти этот невосполнимый пробел в эпистолярном наследстве Блока компенсируется письмами Панченко к поэту. Они дают определенное представление о содержании блоковских писем (и даже включают отдельные цитаты из них), дают возможность восстановить событийную канву, в соответствии с которой складывались взаимоотношения Блока и Панченко. Достаточно выразительно вырисовывается на страницах этих писем и личность, весьма своеобразный психологический облик блоковского корреспондента.

Семен Викторович Панченко (1867–1937) пользовался на рубеже веков определенной известностью как композитор, дирижер, музыкальный теоретик и педагог. Он родился в Суд­жанском уезде Курской губернии, детство провел за границей, где подолгу жил и в зрелые годы (преимущественно в Берлине)2. Музыкальное образование получил в Петербургской консерватории, учился также у П. С. Штейнберга и А. К. Лядова. Первое музыкальное сочинение Панченко относится к 1890 го­ду. С 1892 г. он занялся педагогической деятельностью, а с 1894 г. стал выступать в качестве дирижера (преподавал в Петербурге в музыкальном училище Даннемана, заведовал музыкальной частью в народном театре В. Н. фон Дервиза, где устраивал хоровые, оркестровые и духовные концерты и вечера). В 1900 г. Панченко дал в Петербурге два симфонических концерта, благодаря которым русская аудитория впервые познакомилась с сочинениями Р. Штрауса и А. Брукнера. В собственных творческих опытах Панченко ориентировался на новейшую германскую школу, но при этом стремился отобразить в своих произведениях и русские национальные черты. В композиторской деятельности Панченко преобладали три направления — церковная музыка, вокальные произведения и сочи­нения для фортепиано. Им написано несколько литургий св. Иоанна Златоуста, всенощных, молебнов, духовных хоров. Песни и романсы Панченко написаны на тексты А. К. Толстого, П. Верлена, К. Д. Бальмонта, В. Брюсова и др.; в их чис­ле — три пьесы на стихи Блока — “Колыбельная” (“Спят луга, спят леса…”, 1906), “Элегия” (“У берега зеленого…”, 1906), “Я был весь в пестрых лоскутьях” (1907)3. Новацией Панченко в области музыкальных форм явились его фортепианные сонеты — “небольшие произведения двух или трех­частной формы, нечто среднее между прелюдами и ноктюрнами”4. Исследователь творчества Панченко видел в них характерный образчик современного творческого сознания: “Подоб­но тому как в литературе Чехов оставил форму романа и повести, а взял короткую форму рассказа, г. Панченко оставил большие формы сочинений: сонаты, поэмы и т. п. и создал особую форму сонета <…> сонеты это музыкальные изрече­ния, изложенные в форме параллелизмов. В них г. Панченко дает новые образцы параллелизма музыкального мышления”5. Тот же автор отмечал “аматериальность, проповедь ее” как отличительную особенность музыки Панченко: “Он абстрактен, как великие философы древности. Самый лиризм его носит печать этой абстракции <…>”6.

В круг знакомых Блока Панченко был введен его теткой Марией Андреевной Бекетовой. На протяжении ряда лет М. А. Бекетова занималась музыкой, теоретически и практически, пробовала свои силы и в области композиции, но без существенных успехов. В конце 1890-х гг. Панченко стал наставником в ее музыкальных занятиях. О завязавшемся общении с Панченко она записала в дневнике 26 октября 1899 г.: “Он бесспорно очень интересен <…> Я хотела бы с ним хорошо познакомиться и познакомить Алю и Сашуру”7 — т. е. сестру, Александру Андреевну Кублицкую-Пиоттух, и Блока. О дальнейшем развитии этих отношений М. А. Бекетова сообщает (29 февраля 1900 г.): «…я эту зиму больше занимаюсь музыкой. Меня ободрил Сем<ен> Викт<орович>, сказав мне: “Жаль, что вы так поздно начали: вы бы наверное овладели предметом”. От этих слов у меня выросли крылья, и я стала больше успевать. <…> С. В. познакомился с Алей и ей нравится, бывает у нас. <…> Для меня настоящий клад это знакомство. Просвещенный, умный музыкант со страстью к музыке! Он всегда говорит для меня бездну нового, интересного. И я могу сказать ему все свои мысли о музыке. Он их одобряет и вообще очень охотно со мной говорит»8. Последующие дневниковые записи Марии Андреевны посвящены в основном описанию встреч с Панченко, толкованию его слов, размышлениям, в которых он — прямо или косвенно — присутствует; отъезд композитора в Берлин она переживает как настоящую личную драму. Совокупность признаний, которые М. А. Бекетова доверяла своему дневнику, свидетельствует о том, что Панченко стал предметом ее потаенной и безнадежной любви. С болезненной остротой она воспринимает в его отношении к ней симптомы равнодушия, невнимательности, проявления эгоизма. “Раз говорили всю дорогу об его делах, другой раз немножко обо мне, а потом про Сашуру, — записывает она, например, 30 марта 1900 г. — Я не решаюсь говорить о своей музыке <…> если бы С. В. способен был заинтересоваться моими мыслями, горестями и мучениями по поводу музыки! Он и вообще никакими моими горестями не заинтересован. Он мало участлив и много говорит о себе. Он совсем не понимает моего печального существования, моего отношения к музыке. <…> Боже сохрани посягать на него. Но мне хотелось бы, чтобы он понимал, что я умом, развитием, вкусом, поэзией выше других его учениц, а потом, чтобы он находил, что я не урод и могу быть иногда интересна”9.

Если М. А. Бекетова имела основания огорчаться из-за невнимания Панченко к ней, то юноша Блок едва ли мог испытывать в ходе общения с композитором сходные эмоции. Та же Мария Андреевна, упоминая о Панченко в своей биографической книге о Блоке, отмечает: “Его своеобразный и насмешливый ум и меткие афоризмы всех нас увлекали. Лучшие чувства пробуждаются при его имени, когда вспоминаешь, как он любил Блока. Он буквально не мог на него наглядеться; открытый детский взор, кудрявая голова поэта, все, что тот говорил и делал, становилось предметом его неподдельного восхищения. Это был ненасытный искатель, человек с большой волей, бессребреник-скиталец”10. В другой биографичес­кой книге, “Александр Блок и его мать”, М. А. Бекетова также свидетельствует, что Панченко Блока «нежно любил, восхищаясь и наружностью его, и детской чистотой, и умом, и талантом, хотя жестоко критиковал форму его стихов, — в значительной мере из педагогии, чтобы не захваливать “дету”. “Детами” называл он юношей, между которыми было у него много друзей»11. Эти, несколько простодушные, свидетельства Марии Андреевны дали основания В. Н. Орлову высказать догадку о “специфических вкусах” Панченко12, сказывавшихся в его увлеченности Блоком; такое толкование отчасти прояс­няет и аффектированную стилистику иных писем Панченко к молодому поэту, и другие, на первый взгляд странные, жесты и высказывания композитора — почти откровенно негативное отношение к женитьбе Блока (п. 26), нескрываемое женоненавистничество (“К женщинам он относился беспощадно, считая их органическими врагами своих детей. Отцов он тоже не хвалил, но матерям доставалось особенно сильно”)13, весьма своеобразные представления об идеальном жизненном укладе (“С. В. Панченко проповедует новое царство — без семьи, без брака, без быта, с общим достоянием, с отниманием детей семилетних у матерей”)14.

Если в интересе Панченко к юному Блоку по-своему преломилась коллизия, столь выразительно воссозданная Томасом Манном, живописавшим в “Смерти в Венеции” неудержимое влечение писателя Ашенбаха к прекрасному Тадзио, воплотившему для него откровение возвышенной и совершенной красоты, или даже сказывались другие, не столь возвышенные импульсы, то в отношении Блока к Панченко психологический подтекст такой окраски, безусловно, отсутствовал начисто. В самом начале 1900-х гг. круг постоянного общения Блока, уже осознавшего свое творческое предназначение, по-прежнему ограничивался в основном кругом семьи, родственниками, не­многочисленными и не очень близкими друзьями-сверстни­ками; литературные связи начинают определяться у него только в 1902–1903 гг. и не сразу становятся постоянным и естественным жизненным ферментом. В этой ситуации регулярные встречи и разговоры с человеком, который был значительно старше его по возрасту, человеком просвещенным и к тому же даровитым музыкантом, не чуждавшимся и литературных интересов15, не могли не быть восприняты начинающим поэтом как ценное и важное жизненное обретение. Блок нуждался в доброжелательном и искушенном жизнью собеседнике, и Панченко на какое-то время стал им. М. А. Бекетова подчер­кивает, что и в плане общего мироощущения у Панченко и молодого Блока обнаруживались точки соприкосновения, что по многим идейным позициям композитор имел на поэта “несомненное влияние”: “Так же, как мистики конца 19-го и начала 20-го века, он чувствовал наступление новой эры и близких переворотов. <…> Он считал, что христианство отжило свой век, почитая Христа как одного из величайших учителей жизни, он отрицал его божественность в христианском смысле, но обожествлял в нем человека. Бога он признавал только как животворящее начало, отрицая религиозный культ и молитву”16. Сыграла свою роль в духовной жизни Бло­ка и музыка Панченко. В письме к Ф. Сологубу от 2 декабря 1907 г., признаваясь, что сологубовский перевод из Верлена “Синева небес под кровлей…”17 является для него “одним из первых острых откровений новой поэзии”, Блок добавляет: “Оно связано для меня с музыкой композитора С. В. Панчен­ко, моего давнего и хорошего знакомого” (VIII, 219)18.

Особенно интенсивным общение Блока и Панченко было в 1900–1903 гг.: регулярные встречи в семейном кругу, музыкальные концерты19, активная переписка в периоды, когда Панченко находился за границей. Письма Панченко очень ценились в семейном кругу Блока. Мария Андреевна свидетельствует (9 апреля 1906 г.): “Аля перечитывает письма С. В. к Сашуре и говорит о нем с нежностью. По выдержкам письма эти действительно прекрасны: и красивы, и полны нежной любви к Сашуре, и умны, и метки, и нет в них чуши и фраз”20. Приходится, однако, отметить, что такое однозначно восторженное отношение объяснялось, видимо, сознательной невосприимчивостью к теневым сторонам личности блоковского корреспондента, запечатленным в его посланиях достаточно рельефно. Отличающее эти письма странное сочетание педантического менторства с манерным, по-своему кокетливым, самоуничижением, густой бытовой фактуры с претенциозными и нередко весьма плоскими “философемами” наводит на мысль о том, что внутренний мир Панченко не был свободен от сложных и болезненных психологических комплексов и ду­шевных изломов. Даже преклонявшаяся перед композитором Мария Андреевна признавала, что Панченко “бывал часто неприятен, резок, не уважителен к чужим мнениям”21. Разумеется, и Блоку, по мере собственного духовного и житейского взросления, с годами все более зримо раскрывались в Панчен­ко те малосимпатичные черты, которые сам он позднее обозначит словом “панченкинское” (не конкретизируя, однако, специфики этого индивидуального определения)22.

Естественно и закономерно, что новые знакомства и духовные сближения, которые наметились у Блока в ходе приобщения к символистской литературной среде, не могли не отодвинуть фигуру Панченко в его жизни на второй план. Та же М. А. Бекетова подтверждает, что “звезда Панченко понемногу померкла”23, как только в семейный круг Блока вошел Андрей Белый. Последний вспоминает, что он сразу отнесся к Пан­ченко неприязненно: “…не понравились откровенно друг другу; уже Александра Андреевна рассказала мне: Панченко не любил всех друзей А. А. Блока; особенно не любил он Л<юбовь> Д<митриевну>. Этот Панченко мне показался фаль­шивым; сквозь напускной легкомысленный скепсис французского остроумия он пытался пустить пыль в глаза, озадачить особенным пониманием жизни”24. Антагонизм, наметившийся между Панченко и Белым в ходе их эпизодического общения, дополнительно способствовал существенной переоценке лич­ности Панченко в глазах Блока и его матери. В связи с предполагавшейся поездкой Панченко в Шахматово (по приглашению матери Блока) М. А. Бекетова с огорчением записала (25 мая 1906 г.): “Между прочим выяснилось окончательно, что она пригласила его в Шахматово только потому, что думала, что этого хочет Сашура, а потом оказалось, что Сашура этого страшно не хочет. <…> Всего хуже — хулы на С. В., обливание его грязью, злобное и презрительное”25.

Постепенно общение Блока с Панченко становится эпизодическим, связанным с сугубо конкретными деловыми обстоятельствами — такими, как подготовка в 1911 г. гимнази­ческого концерта или уроки теории музыки, которые в 1912 г. недолгое время брала у Панченко Любовь Дмитриевна. Характерны слова Блока в письме к матери (17 января  г.) при упоминании одной из таких встреч: “С Панченкой было тяжело, я чувствую к нему симпатию по воспоминанию, но он — очень чужой”26. В последние годы жизни Блока и такие контакты “по воспоминанию” прекращаются.

Письма С. В. Панченко к Блоку печатаются по автографам, хранящимся в фонде А. А. Блока в РГАЛИ (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 358).

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Александр Блок. Переписка. Аннотированный каталог. Сост. Н. Т. Панченко, К. Н. Суворова, М. В. Чарушникова. Вып. 1. М., 1975. С. 474.

2 Сведения о жизни и деятельности Панченко почерпнуты главным образом из следующих источников: L. С. В. Панченко // Музыка и пение. 1902. № 5. С. 2–3; № 6. С. 2; Лисицын М. Творец абстрактных настроений. СПб., 1911 (отд. оттиск из журнала “Музы­ка и пение”); Каталог сочинений С. Панченко. М., изд. П. Юрген­сона, <1910>.

3 См.: Блок и музыка. Хроника. Нотография. Библиография. Сост. Т. Хопрова и М. Дунаевский. Л., 1980. С. 157.

4L. С. В. Панченко // Музыка и пение. 1902. № 5. С. 3.

5Лисицын М., прот. Фортепианная музыка С. Панченко (Крити­ческий этюд) // Музыка и пение. 1909. № 9. С. 1.

6 Музыка и пение. 1910. № 11. С. 1.

7 ИРЛИ. Ф. 462. Ед. хр. 1. Л. 47 об.

8 Там же. Л. 48 об. Ср. запись Е. П. Иванова о знакомстве с М. А. Бекетовой: “Ее лицо мне было знакомо по концертам, где дирижировал Панченко. Она была в его огромном хоре как хористка, но скорее как слушательница даровая. Я никогда не слышал потом, чтобы она пела, хотя на рояле она играла и не худо для ее малой техники” (Блоковский сборник. Тарту, 1964. С. 383. Публ. Э. П. Гомберг и Д. Е. Максимова).

9 ИРЛИ. Ф. 462. Ед. хр. 1. Л. 52 об., 53.

10Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990. С. 74.

11 Там же. С. 312.

12Орлов Вл. Гамаюн. Жизнь Александра Блока. Л., 1978. С. 269.

13Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 312. В дневниковой записи от 30 октября 1904 г. М. А. Бекетова также отмечает “безжалостное отношение С. В. к женщинам и матерям вообще” (ИРЛИ. Ф. 462. Ед. хр. 2. Л. 50 об.).

14 Дневниковая запись М. А. Бекетовой от 30 ноября 1904 г. (Лите­ратурное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 3. М., 1982. С. 607).

15 Так, в 1890-е гг. Панченко тесно общался с поэтом Александром Добролюбовым. “Это был один из моих друзей моей прежней жизни”, — писал о Панченко Добролюбов И. М. Брюсовой в октябре 1938 г. В том же письме Добролюбов сообщает, что Пан­ченко был “старый партиец-большевик”; это свидетельство едва ли правдоподобно, хотя, возможно, специальные разыскания позволят установить какие-то связи Панченко с кругом российских социал-демократов (см.: Азадовский К. М. Путь Александра Добролюбова // Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Блоковский сборник III. Тарту, 1979. С. 130).

16Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 312.

17 См.: Верлен П. Стихи, избранные и переведенные Федором Сологубом. СПб., 1908. С. 89. (Перевод стихотворения “Le ciel est par dessus le toit…”).

18 Тексты Блока цитируются сокращенно по изданию: Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1960–1963 (римскими цифрами указывается том, арабскими — страница). О влиянии Панченко на Блока см. также: Максимов Д. Е. Александр Блок и революция 1905 года // Революция 1905 года и русская литература. М.; Л., 1956. С. 250–252; Венгров Н. Путь Александра Блока. М., 1963. С. 144–145; Волков С., Редько Р. А. Блок и некоторые музыкально-эстети­ческие проблемы его времени // Блок и музыка. Сб. статей. Л.; М., 1972. С. 94–95; Хопрова Т. Музыка в жизни и творчестве А. Блока. Л., 1974. С. 14–15; Минц З. Г. Блок и русский символизм // Литературное наследство. Т. 92. Кн. 1. М., 1980. С. 115. Наиболее полно документальные материалы, характеризующие обстоятельства взаимоотношений Блока и Панченко, представлены во вступительной заметке А. Е. Парниса к публикации надписей Блока на его книгах, подаренных Панченко (см.: Литературное наследство. Т. 92. Кн. 3. С. 112–114).

19 В частности, Блок был на устроенных Панченко в зале Дворян­ского собрания концертах 17 и 31 января 1901 г., в программе которых исполнялись 4-я симфония А. Брукнера, симфоническая поэма “Макбет” Р. Штрауса, 5-я симфония Бетховена, фортепиан­ный концерт Сен-Санса и другие произведения, и даже собирался продавать афиши этих концертов (см. письмо Блока к А. В. Гип­пиусу от 11 января 1901 г. // Литературное наследство. Т. 92. Кн. 1. С. 418). В архиве Блока вместе с письмами Панченко к нему хранятся программы этих симфонических концертов. “Кон­церт Панченки” упомянут Блоком в ретроспективных автобиографических записях (VII, 343).

20 Литературное наследство. Т. 92. Кн. 3. С. 615.

21Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 313.

22 См. дневниковую запись Блока от 10 июня 1917 г. (VII, 260) и заметку (в тот же день) в записной книжке (Блок А. Записные книжки. М., 1965. С. 358). Попытку раскрыть содержание этого определения предпринял А. Е. Парнис (Литературное наследство. Т. 92. Кн. 3. С. 113–114).

23Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 313.

24Белый Андрей. Воспоминания о Блоке // Эпопея. № 2. М.; Берлин, 1922. С. 217. По словам М. А. Бекетовой (запись от 18 октября 1905 г.), Белый ”про С. В. сказал, что он может только продавать рояли, а не композиторствовать” (Литературное наследство. Т. 92. Кн. 3. С. 611); она же пишет о встрече Панченко и Белого за обедом у А. А. Кублицкой-Пиоттух 4 декабря 1905 г.: “<…> волнение вследствие присутствия Бори и С. В. вместе <…> Оба, конечно, друг друга в душе проклинают или осуждают” (ИРЛИ. Ф. 462. Ед. хр. 3. Л. 37–37 об.). Об отношении Панченко к Белому М. А. Бекетова записала 9 февраля 1906 г.: “С. В. и Борис говорили про Борю так, что даже мне было неприятно” (Там же. Л. 59; Борис — Б. П. Гущин, муж О. Н. Гущиной, подруги Бекетовой). Весьма вероятно, что фамилию одного из героев “Пе­тер­бурга”, провокатора Липпанченко, Белый образовал по ассоциации с фамилией С. В. Панченко. См.: Белый Андрей. Петербург. (Серия “Лит. памятники”). Л., 1981. С. 654.

25 ИРЛИ. Ф. 462. Ед. хр. 3. Л. 102 об.

26 Письма Александра Блока к родным. Т. II. М.; Л., 1932. С. 112.

1

Berlin N. W.

Dreyse Str., 8. I Treppe.

17/30 декабря, 1900.

Многоуважаемый Александр Александрович.

Сердитесь ли Вы на меня? Поднял, право, целую историю, а потом — ни слова. Но знаете, не судите меня строго, т<ак> к<ак>, право, это обстоятельства так несуразно сложились.

Теперь я скоро приеду в Петербург, так хочу заранее просить у Вас прощения в моей вине. Будете ли Вы сердиться на меня, когда я буду у Вас? А я у Вас буду непременно. Хотя, быть может, и не сейчас по приезде. По возвращении меня ожидает такая масса спешного дела, что я решил никуда не выходить из дому, пока не окончу всего1.

Прошу Вас, очень, очень свидетельствовать мое почтение уважаемой Александре Андреевне. Францу Феликсовичу — мой самый искренний привет2.

Вам — желаю всего самого лучшего: красоты телесной и духовной, всех радостей, каких Вы сами себе желаете, и исполнения всех Ваших заветных грез.

Пусть будете Вы счастливы.

Преданный Вам Панченко.

2

Berlin W.

Gentiner Str., 28.

Hof-Parterr. Rechts.

30 марта/12 апреля 19013.

Приветствую Вас и очень кланяюсь Вам. Желаю Вам весело и интересно провести праздники4.

Напишите мне, если не трудно, что Вы поделываете? О чем думаете? Я часто о Вас вспоминаю. Вы очень хороший и чистый дета. Я полюбил Вас. И мне так хотелось бы послужить Вам.

Меня очень огорчает, что обстоятельства так складываются, что я ничего не могу сделать в этом смысле.

Очень меня печалит, что у Вас жизнь уходит между пальцев. Годы самые чудные в жизни, несказанной красоты и ценности, уходят зря.

Тридцатый год тянется — десять лет. Какая разница между 33-летним человеком и 36-летним? — Никакой. Тогда как 16-летний юноша и 18-летний — это два разных человека.

Годы 16-й, 17-й, 18-й и до 24-х, все эти годы продолжаются только по одному году. Надо их прожить полно и в отношении эмоций, и в смысле приобретения познаний, техники. И все это: эмоции и знания — складывать в потаенную сокровищни­цу, чтобы было откуда заимствовать, когда начнется сознательная духовная деятельность с 25-ти лет.

У Вас впереди еще четыре чудных года. Наверстайте потерянное и определите, куда Вы пойдете: в актеры или поэты5. Мне кажется, у Вас есть хорошие душевные способности. Жаль будет нести их на службу в канцелярию. Я против актерства вообще. Организациям тонким нечего делать на сцене. Что есть актер, даже и великий? Актер, даже и великий, шьет себе неприличные карманы, засовывает в них руки, в галстук вдевает возмутительную булавку, — и в таком виде снимается для своих почитателей.

Туалеты актеров, — разве это не туалеты дурного тона? Это внешность? Правда. Но, значит, даже внешности приличной актерская душа не сумела выработать за целые тысячелетия. А между тем: видали Вы поэта, романиста, художника в туалете дурного тона? Я думаю, очень редко. Все они бывают одеты: хорошо, дурно, неуклюже, неряшливо, но Вы не видели<?>, напр<имер>, художника или писателя, франта дурного тона.

Что есть актер духовно? — Грубый маляр, декоратор. Непременно грубый, иначе он, по самой природе своего искусства, не произведет впечатления. Сценическое искусство — драматургия — грубо, эмбрионально, оно должно быть ярко, как цветная азиатская материя. Актер должен все эмоции изображать декоративно. Иначе он не даст эффекта. Он умирает — раздирая себе грудь руками. Подумайте: умирает. Когда он ревнует — он ревет, как бык, которого в период течки не пустили в стадо. Конечно, можно быть и как актер великим. И я умею восторгаться талантливым актером на сцене. Но, все-таки, надо знать, что актерское искусство и сценическое искусство суть низшие формы искусства.

Я не хочу сказать: не ходите в актеры. Я и не смею этого сказать. Пишу это для того только, чтобы Вы вот и с этой стороны подошли к вопросу.

Прошу Вас, не примите дурно все эти мои рассуждения. Если я что худо сказал — не сердитесь на меня. Я, право, хотел по-хорошему.

Напишите мне. И я Вам еще напишу.

Поздравьте от меня с праздником Александру Андреевну и Франца Феликсовича. Извинитесь в том, что не послал карточек: навожу экономию.

Пишите мне сюда. Я здесь пробуду не менее 2–3 недель, а може и больше. Если Вы скоро выедете за границу — остановитесь на перепутьи у меня. Покажу Вам Берлин.

У меня хорошее помещение. Вы будете вполне самостоятельны — иметь отдельную комнату. Содержание Вам обойдется недорого: я живу скромно. Буду за Вами ухаживать, т. е. буду стараться не быть Вам неприятным.

Всем очень кланяюсь и желаю всего лучшего.

Преданный Вам С. Панченко.

Не сердитесь на бестолковость и сбивчивость письма: я, все-таки, стеснялся писать то, что написал об актерстве.

С. П.

3

Berlin. W.

Gentiner Str., 28.

Hof. Parterr. Rechts.

4/17 мая, 1901.

Милый Александр Александрович.

Будьте милый и не сердитесь на меня, что долго не отвечал Вам. Вы знаете, у меня плохи глаза и мне приходится экономить зрением. При всем том, мне, все-таки, пришлось за 1-й месяц, что я в Берлине, написать 53 письма. Этим все сказано. Я надеюсь, Вы не будете сердиться, прочитав эту цифру, за мое долгое молчание.

Очень огорчен, что Вы не поняли меня. Но это не Ваша вина. Это обычное явление при переписке. Жалко и потому, что сейчас не имею никакой возможности написать что-либо в пояснение того, что говорил. Впрочем и Вам, ведь, теперь некогда.

Что касается стихов — мне они понравились*. Не сердитесь за помарку. Стихи хорошие, но опасны и нетехничны6.

^ Ты отходишь в сумрак алый — красиво сказано.

В бесконечные круги — опасно*. Что это такое? Несомненно, Вам-то это ясно. Значит, надо было объяснить, что это за представление у Вас.

^ Я послышал отзвук малый — “послышал” — грамматичес­ки не стильно.

Малый — это ведь только для рифмы.

Вы “послышали” отзвук тихий. А малый не хорошо.

Ждать иль нет безвестной встречи. Что такое — безвестной? Може что лучше найдете?7

^ В тишине звучат сильнее.

Видите, вот ведь Вы написали сильнее, а не более; там был отзвук тихий, слабый?

Ты ль смыкаешь, пламенея,

Бесконечные круги? —

Красиво, но опасно, опасно. Неясно, какие у Вас об этом представления.

______________________

Не сердитесь, дорогой, что я так прямо все пишу. Я думаю так: что хорошего будет в том, что я буду Вас обманывать. Напишите мне имя, отчество и фамилию — Мережковского и его адрес. Мне надо ему писать по поводу романсов на его слова, к<о>т<орые> я сократил8. Желаю Вам полных успехов в Ваших экзаменах9. А вообще желаю всего лучшего. Пишите, не забывайте меня. Расскажите что-нибудь про университет.

Мой привет уважаемым Александре Андреевне и Францу Феликсовичу.

Преданный Вам С. Панченко.

P. S. Я остановился в Берлине, потому что уговорили здеш­ние знакомые. А теперь жалею. Пробуду здесь еще недели 3–4.

С. П.

Сообщите свой летний, деревенский адрес.
1910>
4

<1902. Первая половина апреля.>

Уфа. Центральная ул., дом Шейх-Алиева.

Кв. д-ра Урванцова. Для С. В. П<анченко>.

Источнику чистому —

сток грязный —

Привет и моление.

Милый Александр Александрович. Прибегаю к Вам с целым рядом просьб, молений и извинений. Не беру на себя смелости сам обратиться с извинениями к тем, к кому это надо, т<ак> к<ак> знаю, что сильно виноват и не заслуживаю извинений10. Поэтому прошу Вас, не откажитесь за меня походатайствовать и выхлопотать мне прощение везде, где это надо. Надеюсь на Вашу доброту и приступаю к изложению своих молений. В успехе же Ваших ходатайств не сомневаюсь.

Во-первых. Попросите извинения в том, что я не засвидетельствовал своего почтения перед отъездом лично у Елизаветы Григорьевны, Марии Андреевны, Александры Андреевны, Олимпиады Николаевны, Франца Феликсовича, Бориса Петровича11 и у себя. Судьба не захотела этого. Я был всю зиму столь занят, что как ни складывал свое время — никак не мог попасть ни к кому из добрых знакомых. Наконец, я решил, перед отъездом по окончании своих дел, положить несколько дней на посещение своих добрых знакомых, но неожиданно вдруг должен был уехать, не собрав даже вещей.

Во-вторых. Всех уважаемых особ, поименованных выше, и себя в том числе поздравьте с праздником12 от меня и передайте им мои пожелания всего лучшего.

В-третьих. Скажите, что по приезде я буду лично усиленно просить прощения в своих винах. Ничего, если на меня будут долго сердиться. Я буду долго просить прощения.

Напишите мне о всех вас. Если напишете — я буду считать, что никто больше на меня не сердится. А если не напишете — значит, все сердятся. Напишите о себе. Пожалуйста. Крепко Вас обнимаю и целую.

Преданный Вам С. Панченко.

5

Уфа. Центральная ул., дом Шейх-Алиева.

Кв. д-ра Урванцова.

27 апр<еля> 1902.

Душистому цветку, чистому, умытому — нетопырь привет.

Милый Александр Александрович.

Вашему письму обрадовался. И потому, что оно Ваше, и потому, что Вы в нем посылаете мне добрые вести о том, что на меня не сердиты. Карточкой очень доволен. С большим вкусом выбрана. Благодарю Вас за нее. Я ее сохраню. Это будет первая, к<о>т<орую> сохраню. Вас я мыслю чистым, в белой ризе, и мне приятно от Вас сохранить карточку столь нежного нюанса. Только шокирует меня подпись, но ведь это не Ваша нестильность. Кстати. Когда Вы, наконец, сниметесь?

Как идут Ваши стихи? Увижу ли я когда-нибудь Вас напе­чатанным и Ваш талант расцветшим и нашедшим свою форму?

Где Вы будете лето? Пришлите мне свой летний адрес.

Как Вы можете думать, что я на Вас сержусь. Я вообще не сержусь ни на кого, а на Вас и не сумею даже. Охотно расскажу Вам о себе, но ведь ничего мистического не случилось со мной. Все было банально. Был беспросветно занят, потому и не мог попасть к Вашим. Хотя я, право, очень скучал по Вас. Я ведь очень полюбил Вас. Уехать должен был сразу и неожиданно, потому что иначе я, задержавшись, не справился бы с работами, а некоторые из них по обязательству чести должен был кончить к сроку. В Уфу поехал, чтобы устроиться на лето на кумыс. Я чрезвычайно утомлен и вообще болен. Всю зиму и теперь занят, по заказу, церковными пьесами. Свою обедню давно кончил, и, в настоящее время, она печатается. Как жаль, что Вы равнодушны к музыке; я лишен большого удовольствия дарить Вам экземпляры своих сочинений. Удастся ли мне что сочинять для себя летом — не знаю. Времени, пожалуй, не хватит, а главное — <не>* могу устроить себе уединения. Передайте мои приветствия и пожелания всего лучшего уважаемым Елизавете Григорьевне, Марии Андреевне, Александре Андреевне, Францу Феликсовичу13. Вас, чистого, крепко обнимаю и много целую.

Преданный Вам С. Панченко.

P. S. Если на обратном моем пути, осенью, Вы будете еще у себя в деревне, хотите, я к Вам приеду в гости на один день?

С. П.

6

СПб. Николаевская, 9. Кв. 28.

15 сентября, 1902.

Милый Александр Александрович.

Судьба Вам всегда улыбается. Вы освобождены от проклятой обязанности бывать у меня. Ко мне теперь нельзя, т. е. очень неудобно. Поэтому не приходите. Я буду скоро у Вас, ибо
25-го уезжаю-таки14.

Всем очень кланяюсь.

Вас крепко обнимаю и целую.

Преданный Вам С. Панченко.

7

СПб. Колокольная, 3. Кв. 10.

5 октября, 1902.

Милый Александр Александрович.

Если Вы ничего не имеете против того, чтобы я, перед отъездом, зашел Вас обнять и поцеловать, и, вместе с тем, свидетельствовать свое почтение Александре Андреевне и Францу Феликсовичу, то будьте добрый и назначьте, когда это можно будет сделать. В понедельник15 могу располагать временем от 5 ч.

^ Вторник — от 5 ч.

Среда — весь день.

Четверг — весь день.

Да, сейчас сообразил, что в среду Вам нельзя (9-й день)16. Тогда остаются три дня. В пятницу17 я уезжаю.

Только, милый мой и дорогой, прошу Вас очень: если нель­зя прийти по настроению ли, по делам, или вследствие переезда на новую квартиру — то прямо скажите. Очень прошу. Книги и карточку перешлю тогда с оказией. Крепко Вас обнимаю и целую. Уважаемой Александре Андреевне и Францу Феликсовичу передайте, будьте добры, мои приветы.

Преданный Вам С. Панченко.

8

СПб. Колокольная, 3. Кв. 10.

<9 октября 1902 г.>18

Серафиму светлому — отрыжка диавола — шлет привет и славословие.

Милый <Александр> Александрович.

Вы не написали, в какое время можно к Вам. Поэтому не сердитесь, что сам выберу время. Приду к обеду, чтобы после обеда отправиться проститься с Марьей Андреевной. В Палес­ти­ну не еду — холера. Но, все-таки, на днях уезжаю из Питера.

Крепко Вас обнимаю и целую.

С. Панченко.

9

СПб. Колокольная, 3. Кв. 10.

13 октября, 1902.

В храм светлый — письмо крупицы от крупицы грязи из-под ногтя ноги гориллы.

Милый Александр Александрович.

Папиросы для Вас заказал, и Вы их получите, надо быть, в среду19. Вместе с папиросами получите книгу и карточку.

Я еду наверно во вторник, но не знаю еще куда.

Передайте мой привет всем уважаемым: Александре Андреевне, Марии Андреевне и Франц Феликсовичу. Вас крепко обнимаю и всего целую.

Преданный Вам С. Панченко.

10

СПб. Колокольная, 3, кв. 10.

<14 или 15 октября 1902 г.>

Милый Александр Александрович.

Был сегодня в магазине табачном (Литейный, 21. Таб<ачный> маг<азин> Смирнова). Ваши папиросы готовы, и мне сказали, что в среду, 10 ч. утра, Вы их уже получите. Еду в четверг20 — или в Батум, или в Вену, или Смирну. Пока не решил. Книгу и карточку посылаю завтра21.

Ваш С. Панченко.

11

Вена. Австрия.

Wien II.

Ausstellungs Strasse, 21. Thьr 7.

3/16 ноября 1902.

Милый Александр Александрович.

Австрийские блохи — они умные. Я у них заметил одну особенность, которой не замечал у блох других стран. А именно. Они удирают от меня по прямой линии. Это меня очень устраивает. Ночью, когда я гоняю блох с постели. Я это делаю очень хитро, хотя от этого и страдают мои простыни. Когда меня блоха укусит, я зажигаю спичку и разыскиваю ее — блоху. Разыскав <ее?>*, я стараюсь накрыть ее вплотную огнем спички. На это надо свое уменье. Потому что блоха — всякая, не австрийская — испугавшись огня, начинает метаться во все стороны. И очень трудно следить за направлением ее скачков. Иногда я теряю ее из вида. Тогда я снова ложусь и накрываюсь одеялом. Жду, пока снова она меня не укусит. Как укусит, я уж, значит, опять знаю, где она. Зажигаю новую спичку и вновь начинаю охоту. Когда я, наконец, накрою блоху, я даю ей основательно поджариться под спичкой, потом снимаю спичку, а <бло>ху** сбрасываю с постели. Это, все-таки, сложный процесс. С австрийскими блохами все устраивается проще. Когда я подношу к ней зажженную спичку — она непременно поворачивается к огню спиной и скачет вперед. Я подвигаю огонь за ней, а она опять в том же направлении скачет вперед. Таким образом в 3–4 прыжка я подгоняю ею к краю постели, а оттуда она спрыгивает прямо на пол. И все кончено. И блохи на постели нет, и убийства не было. Хотя, вероятно, она сильно ушибается об пол, когда спрыгивает с постели. Впрочем, може и нет. У нее такие сильные ноги, что она, вероятно, спружинивает мускулатурой задних ног. Говорят — это один хитрый немец вычислил, — что если бы пропорционально вложить в ноги человека силу задних ног блохи, то человек мог бы грациозно прыгать чрез пятиэтажные дома. Вот было бы здорово. Блох у меня много. И я знал, что будет много, но, все-таки, нанял эту комнату. Я тут не при чем. Всему виной господин в шляпе с пером. В Петербурге я решил, что еду в Триест. Описание его мне понравилось, климат и все прочее подходило. Вена не далеко, если бы соскучился по большой музыке, можно на 2–3 туда съездить. Кроме того, и самделишная Италия недалеко — собравшись с деньжонками — можно было и в Рим переехать на житье. Ладно — хорошо. В Петербурге мне не дали билета до Триеста; дали только до Вены. Так как в Вену я приезжал утром, то чтобы не приехать в Триест вечером (13 час. езды от Вены), то я решил ехать дальше с вечерним поездом, а день использовать на осмотр Вены. Так я и сд<ела>л*. Приехал — пошел гулять. Потом захотел есть. Стал подыскивать кафе. Пошикарнее. Меньше буржуйного любопытства и меньше риска, что соседи, угадав иностранца, полезут знакомиться. Выбрал кафе с зеркальными стеклами и золоченою мебелью. Тут-то я и попал в грязную историю. Оказалось, кафе несколько особого нюанса, а главное — посетители-то всё буржуи. Мои волосы и галоши произвели сенсацию. Когда стал рассчитываться — пришлось поговорить с кельнером, т<ак> к<ак> я не умел считать на австрийские деньги. Вмешался господин в шляпе с пером. Слово за слово — и пошла грязная история. Они быстро решили, что мне незачем ехать в Триест. Пусть я останусь в Вене. И у них есть на примете отличная комната, которая сдается у мамаши ихней кассирши. Сейчас же отправились туда, и все было кончено. Комната ужасна, и все ужасно. Но этого уж не исправить. Люди, действительно, хорошие и ко мне по-хорошему и жилец им нужен; они бедные. Вена