Реферат: Меня зовут Светлана, Света все, даже сын, даже его друзья

Светлана Ермакова

Дневник счастливой женщины


ПРЕДИСЛОВИЕ


Меня зовут Светлана, Света — все, даже сын, даже его друзья. Муж говорит, что я единственная женщина, которая привирает себе год в сторону старости, а не молодости.

Меня все чаще называют "девушка" — на рынке, в автобусах, в магазинах. Я все больше нравлюсь мужчинам (в том числе и мужу).

Иногда ношу короткие юбки, иногда — очень длинные. Имею десять шляп.

Пять лет не ем мяса, четыре года — хлеба, год — ничего вареного. И наконец, нашла способ не толстеть.

Я талантливая женщина. Мой талант — самый нужный -быть счастливой.

Все люди, я думаю, с этим талантом рождаются — но такой воздух, такая еда, такая вода, такая грязь... И вот смотришь: полный автобус лиц — а ни одного довольного, все недовольные.

В Москве в метро шесть лет назад увидела девушку, улыбающуюся самой себе, — до сих пор помню.

Счастливой я была всегда, с самого (не самого счастливого) детства. Это свойство натуры, подкрепленное свойством ума. Я не выношу ощущения (и осознания) несчастливости.

В моей жизни было несколько необычных поступков, которые выводили меня на новый уровень радости:

— Развод с первым мужем, отцом Ивана; брак с Леонидом Жаровым, который оставил жену (но не детей); мне было 32 года.

— Переезд нашей семьи в деревню — из тюменской грязи в тараскульскую чистоту; мне было 33 года.

— Отвращение Л. Жарова от готовой мерзлотоведческой диссертации и совращение к писательской жизни; мне 34.

— Мытье тюменских подъездов и подметание улиц; мне 35.

— Походы с рукописью первой книги "Я просто Ванька" по московским высотам: Верховный Совет, ЦК ВЛКСМ, Министерство образования, газета "Неделя", радио "Маяк", программа "Взгляд" Центрального телевидения... И везде успех, превосходящий разумные ожидания; мне было 39.

Конечно, все эти поступки совместно с мужем; он мой соавтор и в книгах, и в жизни.

О муже.

Леонид Жаров, приятный парень. Посмотрите на любую обложку современного "любовного" романа — мой муж примерно такой (не верит).

Иногда он говорит про нас, отдуваясь после двухчасовой зарядки:

— Гвозди бы делать из этих людей. Отвечаю, закусывая капусту редиской:

— Уже сделали.

Я Лёню люблю за то, что он умеет меняться для меня, становиться лучше. Например, стал спокойным мужчиной.

Мы всегда вместе. Расставание на полдня — нежелательно, на сутки — огорчительно, на двое — мучительно.

Гордимся, что открыли секрет семейного счастья. Об этом написали "Дневник счастливой женщины. Дневник счастливого мужчины".

Еще у нас написаны и изданы книги "Как начинается любовь, и Как она не кончается", "Учебник детской жизни", ну и "Я просто Ванька".

"Ванька" и "Учебник" написаны при болтливом и смешливом участии Ивана.

О сыне.

В школу ходил мало и неохотно. Из десяти лет пять учился дома, по учебникам. Когда ему исполнилось шестнадцать, я отказалась финансировать его обучение в школе (с двойки на пятерку). Думаю, что школьное образование нужно не всем и не так много. Оно забивает в человеке многие таланты.

Считает Иван медленно, пишет иногда с ошибками. Но талантов — много, главный — солнечность.

О нас.

Мы сделали много неразумных поступков, кроме вышеперечисленных: не просили, когда была возможность; не брали -если не нравилось, как дают, даже наши заработанные деньги; всегда старались дать больше, чем взять, что в нашем обществе воспринимается как слабость, заискивание.

В итоге — живем в Большом Тараскуле под Тюменью, в маленьком доме с большим участком. Дом со всеми неудобствами, но нашим душам в нем удобно (а для нас душевный комфорт — главное).

Сбоку, через дорогу — озеро. Сзади — лес. Вокруг — русский мат и крик. В середине — довольные мы.


^ ГДЕ СИДЯТ ЖЕНЩИНЫ, КОТОРЫМ ПОПАДАЮТСЯ ТАКИЕ МУЖИКИ


Самый лучший мужской комплимент (не от мужа) я получила недавно от Бориса Ройтблата. Он сказал: "И такие женщины в деревне сидят!" Рядом стояла его жена, и она была согласна. Редкая женщина!

Итак, я сижу в деревне. У меня есть кресло (подаренное мамой). У Ивана — самодельный деревянный трон. А муж Лёня сидит на стуле (тоже мамином подарке). Когда я не претендую на кресло, муж счастливо оседает в нем.

Сижу на своем кресле, взглядом к стене, задрапированной занавесками. Эти занавески мы купили вместе с моим первым мужем сразу после свадьбы. На одной занавеске выстрижен кусок; куску скоро десять лет. Это сделал Ивашка-первоклассник, когда я его тряхнула за какие-то несделанные уроки. С тех пор я поняла, что трясти мальчика не надо, а мальчик больше ниоткуда не выстригал. Несделанные уроки с тех пор должны были портить настроение только Ивану (но не портили!)/

Мой правый глаз с кресла всегда видит огромную кровать, сказочную, из сказки "Три медведя". Но сплю я на ней одна, без медведей. Кровать сделана Леонидом Жаровым из дерева, вместо спинок — деревянные столбики, а стоит она на пнях.

Под кроватью лежат-веселятся кабачки и тыквы, штук тридцать. Стоят корзинки с орехами и семечками, наша еда, вместо колбасы и котлет. А из-за пня выглядывает бутылка французского коньяка. Это не потому, что мне удобно достать бутылку ночью, а потому, что некуда больше поставить. Она высокая и не входит между нашими полками (вся мебель у нас — полки и занавески). Коньяк привез лет пять назад хороший человек Володя Миць, но не выпил; теперь бутылка все ждет других гостей, и Володю, конечно.

Кровать накрыта красным одеялом, подушки и простыни тоже красные. Это моя хитрость, чтобы постель всегда "выглядела" (красное не выглядит дешевой тряпкой, а тряпки я ненавижу. Тряпки и стеклянные банки-бутылки).

Обои на стенах в коричневую елочку, оставшиеся от прежней хозяйки. Семь лет я на них смотрю и думаю, что ни одна баба не потерпела бы их и семи недель.

На полу в нашей большой комнате не лежит ничего. Стол у нас тоже большой, сейчас измерю... Почти два метра длиной.

В нашем доме есть комната Ивана (коробочка три-на-три). И такая же коробочка — кухня; она же умывальная, рукомойник висит; она же стиральная (но таз уже поставить некуда). Нет в кухне и стола со стулом, отрады интеллигента (можно читать, когда все спят).

Дом наш, как утверждают специалисты, должен был уже упасть; туалет на улице; вода в колодце... Улица, колодец, дом и лес за окнами — в двадцати километрах от Тюмени, в поселочке при детском санатории. Провинция, дырейшая дыра!

И мне сорок три года.

И моя мечта — иметь отдельную комнату.

А я пишу дневник счастливой женщины!

Я называю себя счастливой не потому, что у меня хороший муж, хороший сын, хороший сон и ничего не болит, а потому, что я научилась производить свое счастье, создавать его каждый день при любых обстоятельствах и при любых обоях.

Недавно журналистка спросила у меня: "А вы не боитесь вслух признаться в счастье? Сглазить не боитесь?"

Не боюсь, потому что это счастье я сама готовлю, стряпаю каждый день вместо котлет и пельменей. Я бы боялась, если бы мне это досталось случайно, как подарок или чудо. Хотя мои приятельницы (подруг нет) вздыхают: "Тебе повезло, такой мужик попался!"

Но и с этим мужиком могло быть как всегда, как у всех, если бы не работа — каждодневная, каждочасная, по улучшению нашей жизни (внутренней жизни, а не внешней). Счастливая работа.

2 декабря 1995


^ Я РАБОТАЮ НЕВЕСТОЙ


Мы спросили одну девочку, кем она хочет быть, когда вырастет. Она ответила: "Невестой". Дети мудрые!

Вчера смотрела фильм про "Битлз" и думала: а ведь у них случился типичный семейный развод! Прошло десять лет, вместе хорошо только петь, но не жить, а жить хорошо с другими: кому с женщиной, кому с бизнесом, кому с другими музыкантами, кому с наркотиками... Жить вместе плохо, но связаны необходимостью. И раздражает именно несвобода, только она и раздражает.

Мы утверждаем, что знаем секрет семейного счастья (то есть сохранения и усиления любви).

На самом деле его знают все, и это не секрет.

Уже пятнадцатилетние, вооруженные одной любовью, без всякого опыта, своего и чужого, ведут себя так, чтобы любовь не только сохранялась, но и росла.

Если коротко, любящий делает все, чтобы любимой было хорошо с ним. Он наряжается, он не раздражается, он не настаивает и не запрещает, он не обременяет. Он ухаживает, но не считает, что его должны обслуживать.

Семейная жизнь (и богатая, и бедная, и с родителями, и отдельно, и с одним ребенком, и с пятью) приводит к перевертышу: он, бывший влюбленный, не наряжается, раздражается, настаивает, запрещает, обременяет. Ухаживать начинает женщина, а мужчина считает, что его должны обслуживать.

Многие пытаются ответить на вопрос, почему это происходит, ответы такие (мы часто выступаем и говорим с тысячами людей): виноват быт, бедность, родители, дети, виновата жизнь.

Значит, делается вывод, это неизбежно, и лучше про это не думать.

А мы про это думаем!

Мы слишком дорого друг другу достались, чтобы через несколько лет развести руками и сообщить: такова жизнь!

И решили остаться женихом и невестой (или любовниками) и жить по законам любви, а не по законам, которые придумали злые на жизнь люди. Мы не верили их рецептам: нужен общий ребенок, жена должна кормить, а муж обеспечивать. А спать надо на одной кровати!

Но многие сейчас же скажут: и мы хотели по законам любви! Никто не женится с желанием ссор и ненависти!

Да, все хотят, но больше хотят другого: удобной квартиры, интересной работы, прелестных малюток, высокого общества и высокого в нем положения.

Известно, что человек не может испытывать одновременно два сильных чувства; даже одно, сильное, утомляет.

Женившись, супруги меняют свои приоритеты: он обычно увлечен работой, карьерой; она занята ребенком. Все!

Они уже не жених и невеста. Они поглощены не друг другом, не своими отношениями, а чем-то другим, жизненно-вроде-важным.

Женщинам внушили, что им нужен мужчина, увлеченный работой; мне нужен мужчина, увлеченный мной. Работа найдется.

На первое место мы всегда ставили наши отношения!

И безжалостно отшвыривали все и всех, кто нашим отношениям мешал (не касается близких людей, их приходилось воспитывать).

Несколько первых лет (бедных лет, когда работали дворниками и поломоями) мы не зарабатывали денег, не писали книг, не выстраивали карьеру, не воспитывали детей — а узнавали друг друга. Думали и пробовали: как лучше для нашей любви?

Результат дум и проб: мы живем в деревне, пишем вместе, роскошно питаемся, хорошо одеваемся и неблагоустроенно бытуем. Эту неблагоустроенность стараемся не замечать, но знаем: если полки и занавески начнут мешать нашим отношениям, мы их тоже выбросим.

Интересно, что внешний уют оказался у нас на последнем месте, а не на первом, как у многих. На первом месте — внутренний уют, душевный.

А для внутреннего уюта нужна свобода, отсутствие начальника. Ты не можешь расслабиться, если ежеминутно боишься, что тебя заставят, погонят, накажут и лишат.

Тому, кого люблю, Желаю быть свободным -Даже от меня.

Если есть гениальные стихи, то вот они! Автор Энн Морроу.

Естественно, что женихи и невесты (они же любовники) друг друга не заставляют, не погоняют, не лишают и не наказывают.

Спросите женщину любого возраста (даже пяти лет): муж пришел поздно — какой вопрос ему задашь? Почти все ответят не задумываясь: "Где был?" Хочется ли вообще приходить к такой администраторше?

Не бывает, чтобы один из нас сказал другому: "Давай-ка, сделай..."

Мы разделили все, что обычно непререкаемо общее в семьях и вызывает неутомимые скандалы: у каждого из нас свои деньги, свои дети, свои родители и обязанности по отношению к ним. Каждый сам себя обслуживает и сам себя кормит (заметьте, опять похоже на отношения любовников), мы друг друга угощаем и делаем подарки. Дети у нас от первых браков, но если бы был свой, его бы тоже разделили.

Каждый из нас волен делать все, что хочет, если он не унижает при этом другого и не мешает его счастью.

Измены. Измены (то есть вранье) унижают и мешают счастью, поэтому они исключены из нашей жизни. (А главное — не хочется изменять, как оно и бывает у женихов с невестами.)

Но не исключены влюбленности (жизнь непредсказуема, тем и хороша). У меня есть план, как себя вести, если Леонид Жаров кем-то увлечется.

Как будет вести себя он — не знаю, но уверена, не унизительно по отношению ко мне.

Потому что влюбленность — это: беру тебя для себя.

Любовь: даю себя для тебя.

Как всегда, просто.

25 декабря 1995


^ О НИЧТОЖНЫХ МУЖЬЯХ И НЕСЧАСТНЫХ ЖЕНАХ


Рождественские праздники. А мы живем обычной жизнью. Когда нас спрашивают, как мы встретили Новый год, пожимаем плечами.

У нас свои праздники. Вернее, каждый день — праздник. Каждый день — праздничная одежда (обдуманная, значит, красивая), каждый день — праздничная еда (тоже обдуманная). Сегодня я ем мандарины и семечки. Вчера тоже ела мандарины и семечки. В качестве разврата — кофе и кусочек шоколада с утра. И я затрудняюсь, чем себя угостить таким праздничным...

За эту неделю посмотрела два одинаковых фильма о современной русской жизни. В обоих фильмах героини (Марина Неелова и Вера Глаголева) кричат своим мужьям, слово в слово: "Посмотри на меня! Мне сорок лет! А у меня ничего нет! Ты ничтожество! Не могу так дальше! Не могу!"

У обеих благоустроенные квартиры с телефонами. Одной не хватает комнаты, другой — тахты в комнате сына. Ну и конечно, нарядов. И обе гонят своих "ничтожных" мужей просить и брать. Мужья идут просить и брать, а по дороге на них накидываются другие женщины — веселые и красивые, значит. Жизнь рушится.

Мне всегда хочется спросить таких "несчастных" женщин: а кто ты такая, чтобы у тебя все было? Да еще в центре столицы?

Талант женщины — чувствовать, где счастье, сдерживать мужа от излишнего геройства, карьеризма, звездности. Женщина говорит своему мужчине: а зачем тебе это? Мы и так редко вместе.

Что для меня счастье? Я счастлива, если мои любимые люди улыбаются мне утром, днем, вечером.

Уверена, что в этом я совсем не оригинальна, со мной согласится каждая нормальная женщина

Но иногда нормальная женщина делается ненормальной (На день или навсегда). Что с ней?

Она начиталась, насмотрелась или наговорилась. Ну, вдобавок устала или заболела. И взбесилась.

Цитата из фильма:

"Он: — Ты устала.

Она: — Конечно! Я перла елку с базара!

Он: — Можно было обойтись и без елки...

Она: — Как это без елки? В Новый год!"

Конечно, виноват муж! Должна быть машина, чтобы ездить за елкой! Жизнь проходит, и она не получит никогда того, что есть у каждой героини сериала в телевизоре и появилось у подруги. Как тут не взбеситься!

Потом взбешенная женщина надевает купальник, делает изгиб перед зеркалом, убеждается, что она ничем не страшнее той, в телевизоре... Кто виноват? Жизнь! Что делать? Гнать мужа за добычей.

Я бы тоже не отказалась от добычи...

И тоже иногда думаю, что достойна мыть посуду не в тазу. А после холодного автобуса для меня не роскошь погреться в ванне, которая почти с рождения есть почти у всех.

Знаю, что если бы погнала мужа добывать мне удобства, то удобства у меня были бы. Бассейн с подогревом! Но не было бы мужа, который улыбается мне утром, днем и вечером. Был бы недоспавший, рявкающий, больной. Это у меня. А у других в дополнение к этому — пьющий и изменяющий.

Если сказать совсем простенько, счастье — это хорошее настроение. А путь к счастью — это узнавание себя: от чего у тебя портится настроение, от чего улучшается. Узнавание себя должно быть главным предметом в школе.

Вы нашли человека, с которым хорошо, — зачем его гнать куда-то?.. Что случается с женщиной, которая до свадьбы любила Его, а после свадьбы начинает страстно любить Себя? Объяснение только одно: Его она и не любила.

Любого человека — уверена — раздражает, когда его гонят работать. Поэтому мы работаем только тогда, когда хочется, и гоним друг друга отдыхать.

Когда я читаю интервью или дневники известнейших людей мира, то отмечаю: многие мечтают работать только тогда, когда хочется. А мы так живем уже несколько лет! Может, поэтому и работать хочется.


Сейчас слышала по телевизору, кто-то из наших сатириков сказал: "Я так ждал пенсии... Если бы не надо было зарабатывать, я бы мог созерцать, записывать, как Монтень, думать о жизни".

Но ведь думать о жизни — это жить! Если не осознаешь, не ощущаешь, как идет жизнь... она безвкусна, как проглоченный кусок. А разговор о жизни — это не просто удовольствие, не просто жевание, это десерт, это наслаждение!

Самое мучительное для нас — если нельзя тут же обсудить друг с другом какую-то новость. Мы можем обсуждать пять часов пятиминутный с кем-то разговор. Это стоит любого ковра на полу, пусть хоть по колено в нем утопает нога! (Вспомнила слова знакомой, которая мечтала в присутствии своего "ничтожества", не желающего увозить ее в Израиль: "Хочу вставать с кресла и чтобы нога утопала в ковре" .)


Еще про "просить и брать".

Нам часто говорят: вы общаетесь с такими людьми, и ничего у вас нет. Неужели вам не дадут?

Наверно, дадут. И мы надеялись, что нас позовут и дадут. Но когда это стало случаться, оказалось, что брать-то мы и не можем! Не можем представить себя с лицом людей, которым дают. У нас что, рук нет? Голов? Мы заработаем!

Однажды мэр Ишима рассказал нам, что пришел к нему в кабинет рабочий с обвинениями: "Как мне жить? У меня есть только мои руки!"

А голова где? Ты же человек, а не лошадь! Подумай головой, что твои руки могут сделать полезного людям.

Даже в нашем маленьком Большом Тараскуле — поселочке - не выходя из дому можно найти себе бизнес: наладить обмен книгами, другим чтивом, вещами, обувью. У каждого бедняка дома куча ненужного (для кого-то богатства).


У творческих людей (они любят писать об этом в газеты!) есть позиция: мне должны!

А как определить, сколько должны? И кому?

Довод "творца": я полезен народу, я нужен, я спаситель нации...

Если ты нужен народу, народ твое "творчество" купит. Если не покупает, подумай почему. Чем ты можешь быть еще полезнее?

Да, была однажды выходка: Лёня снял ботинок, поставил на стол, просунул в него руку и высунул в дырку палец. Это было в Тюменском обкоме комсомола, сидели руководители Центра реализации молодежных идей и говорили, что не дадут нам заработанные нами деньги. Мы вели литературное объединение, и кому-то оно не понравилось. Но речь шла о заработанном!


Кстати, мы стараемся не просто отработать, но отдать больше, чем взяли. Найдутся люди, которые скажут: "Мы этим писателям дали много, а они нам чуть-чуть". Но это уже вопрос цены: кто как оценивает свое время, свое имя. Сколько стоит один хороший совет?..

Еще важно — чьи деньги. Свои деньги в нас вкладывал только один человек, издатель третьей книги. Сейчас, по законам внешнего мира, после всех операций с книгами, — он нам должен. А по законам нашим, внутренним, — он нам не должен. Его деньги стоили дороже наших.

А-а, скажут: значит, могут себе позволить. Не брать. Не унижаться. За спиной кто-то есть.

Нет! За нашими спинами много лет не было и нет ни богатых родителей, ни профсоюза, ни больничных, ни отпускных, ни страховок, ни просто коллектива, союза, партии... Но зато какие у нас спины! (Именно на своих горбах мы перетаскали тридцать грузовиков песка и засыпали болото вокруг своего дома за одну весну.)


Да, бывает. Бывает, мы смотрим друг на друга и говорим: брать и просить унизительно; а разве не унизительно жить, как крестьяне прошлого века? Полдня тратить на бытовые хлопоты? Ведром носить, ведром выносить...

А потом выходим на улицу и завидуем сами себе: наш лес, наше озеро, наш воздух! И все это бесплатно! Да мы... миллионеры!

И еще. Удовольствия бывают не только материальные. Разве это не удовольствие — встречаться с губернатором области, зная, что ты ничего не будешь просить и брать?

Иногда нам говорят с подтекстом: как-то вы умеете... Ловкие, мол, хитрые. Да, хитрые. Наша хитрость в том, чтобы не хитрить.


Пока я пишу это, муж мой, неугомонный Леонид, растапливает печку. Обычно мы пользуемся масляными радиаторами, очень удобно, хоть и дорого. А сегодня утром за тридцать градусов, и жить зябко. Я долго уговаривала Лёню одеться потеплее и не связываться с этой печкой, но... Слышу, как романтично трещат дрова, как фу-у-укает мой мужчина, заходя с дровами с мороза.

Так и живем. Убого? Роскошно?

8 января 1996


^ КАК НАМ НЕ СКУЧНО


Сегодня опять сказали: как вам — не скучно? Звучит почти: как вам — не стыдно?

Это про наши полторы улицы в поселке. Уже десять лет, как мы удрали из города и десять лет слышим: вы все еще там?

Я написала про место нашей жизни — "дырейшая дыра". Но это с точки зрения людей, которые по трем каналам ТВ учат нас хорошо и правильно жить.

Мы-то считаем, что сидим не в болоте, а на вполне высокой кочке. Смеемся, когда слышим, что людей пугали и пугают Сибирью. Удивляемся, что москвичи бедствуют, но не продают свои валютные квартиры и не уезжают жить в деревню. Поражаемся, что знаменитые Амосов, Котляров, Андреев, другие, кто хочет хорошо жить и хорошо умереть, — голодают, бегают по морозу, купаются в проруби, проращивают пшеницу — всяко стараются! Но дышат столичным воздухом, московским, питерским, киевским... Никто на подвиг не способен!

Нам говорит Всеволод Бессараб, музыкант, риэлтер, шахматист.

— Жить в деревне! Я на такой подвиг не способен! А мы отвечаем:

— Да это в городе жить — подвиг!

Бессараб живет на десятом этаже метрах в двухстах от железной дороги. От Транссибирской магистрали. Он ли не герой?

Пять лет назад приезжали ребята с центрального телевидения и снимали фильм: нас с Лёней, Ивана, огород, пса и куриц. Когда ехали, спрашивали у режиссера Татьяны Фониной:

— А на что эти люди жалуются?

— Ни на что не жалуются.

— Так почему мы их едем снимать?

— А потому, что ни на что не жалуются.

Пожили у нас три дня, поснимали и в лесу, и у озера, и у плиты, и у зеркала. Перед отъездом оператор спросил у Татьяны про меня:

— А почему Света так модно одевается?

Вопрос можно толковать, по-моему, только так: почему она старается хорошо выглядеть, ведь смотреть на нее некому? Для одного только зрителя — мужа — как-то не принято стараться...

То есть за Москвой уже не жизнь и не люди.

А мы, честно говоря, москвичей считаем ненормальными. Как можно остаться нормальными, живя ненормальной жизнью? С нечеловеческим напором информации, общения, опасностей. Не успевая ни продумать, ни прочувствовать, ни прожевать... Время от времени говорим про москвичей знакомых: тоже с ума сошел.

Случай. В девяностом году мы ходили по московским театрам, искали режиссера для своей пока не поставленной пьесы. В одном театрике милом сидит режиссер Книппер (под портретом Книппер-Чеховой) и говорит нам:

— Есть такой режиссер, фамилия Салюк, в московском областном ТЮЗе, ему ваша пьеса может подойти. Через полгода звоним Владимиру Книпперу:

— Это такие-то, Вы нас, конечно, не помните.

— Извините, не помню.

— Это не важно. Мы вам звоним спасибо сказать: помните, пьесу Вы нашу читали?

— Извините, и пьесу я такую не помню.

— Это не важно. Главное, Вы нам режиссера посоветовали, и он пьесу будет ставить!

— А кого я вам посоветовал? Как режиссера зовут?

— Салюк, Владимир.

— Извините, не помню я такого режиссера.

— Это неважно. Главное — спасибо!

Сейчас я уточняла у Лёни, как зовут Книппера. Оказалось, сей деревенский житель даже отчество помнит! Наглядная разница.

Все бы неважно, но эти московские жители — творят!

Что они могут натворить? У них не только подсознание, но и сознание не всегда срабатывает. Вот они нам голые зады и показывают по телевизору. С важными лицами показывают зады.


Самые творческие мысли выскакивают из меня после двух-трех дней ничегонеделанья и ничегонедуманья. (Слово "творчество" мы относим не к писанию, а к жизни: творят еду, творят добро, творят прическу, творят деньги, творят жизнь.)

Кстати, мы долго учились ничегонеделанию. Многие не умеют отдыхать. Сидят, читают, а внутренне напряжены: вскочить, бежать! Лежат, кино глядят — и ждут, когда их начнут ругать за это. Если никто не ругает — ругают сами себя. Мы наконец поняли: отдых — это не подготовка к работе, это сама работа. Подсознание работает. Отделяет важное от неважного. И выдает нечто сверх...


Не скучно ли нам?

Нам так не скучно, что мы и гостей не зовем. Несколько человек в год приедет — то на день рождения, то по делу какому. В город раз в неделю — с неохотой, со вздохом едем. Это нормальный ритм жизни, так веками человечество жило и очеловечивалось. Теперь звереть начало.

Впрочем, мы тоже засуетились: купили себе сразу два телевизора и таращимся вечерами. А раньше как-то обходились и не взвыли от скуки. Совсем недавно я узнала, что Л. Жаров заядло смотрит футбол и почти не может пропустить. А я почти не могу пропустить показ мод. "Санта-Барбару" и "Мануэллу" смотрю убрав звук, смотрю на красивых женщин в красивых одеждах.


Мы, пожалуй, так и поумнели — за двенадцать лет разговоров друг с другом. В тридцать лет, помню, я плохо жизнь понимала и действовала больше по прихоти да по придури.

О чем наши разговоры? Что интересно? Жизнь, ее тексты и подтексты. Из небольшого событьица, разговорчика, чьего-то взгляда или невзгляда извлекаем столько существенного, сколько существенного, питательного извлекает йог из горсточки еды.

Нам не скучно так, что мы иногда отдыхаем друг от друга. Договариваемся: молчим до вечера. Или: молчим до поворота, если идем куда-то. Исхожено много. Несколько лет ходили за молоком в соседнюю деревню (восемь километров туда и восемь обратно), каждую неделю ходим в Малый Тараскуль (три километра туда и три обратно): там курорт, магазины, библиотека.


Реплики односельчан:

"Как ни увижу вас, вы все время разговариваете с мужем. Все ходите и говорите. Это удивительно мне".

"Светлана Ивановна! Ты почему одна? Что с мужем случилось? Вы же вместе всегда!"

"Сегодня вы мне во сне приснились. Идете вы с мужем, с Иваном с озера, говорите что-то, хохочете!"


Если бы мне в мои двадцать лет сказали, что я буду "крестьянствовать", жить почти в лесу, я бы, может, дальше и жить не захотела. Если в лесу, то дворянствовать! С комнатами для гостей, с прислугой, с собственным выездом в город...

А сейчас мы всерьез думаем, что никогда надолго не стронемся отсюда, что лучше нет нашего болота (поднятого нами на полметра). Никогда мы не были ни за одной границей и не стремимся: хлопотно! Но предполагаем, что жили бы нескучно и в эмиграции. Нам хорошо там, где мы вместе.

Цитата из книги американского автора, как раз по теме: "В один прекрасный день Берни объявили, что его на два года переводят в Чикаго. Это прозвучало для Берни как гром среди ясного неба. Чикаго для него ничем не отличалось от Сибири". Что тут скажешь?.. Бедный Берни!


Перечитала все вышенаписанное и угадала мужской вопрос к себе: но ведь нестарые, нестрашные, неглупые — а никуда не стремитесь, ни к каким высотам, живете, как старики.

Согласна; мне и самой странно: хожу по дому с косичками, а мечтаю, как старушка, о покое. Наверное, действует закон сохранения энергии, слишком много ее было растрачено за последние годы.

Теперь женский вопрос: а блистать, неужели не хочется? Очаровывать?

Хочется. Я и блистаю. Очаровываю. Но мое светское общество — мой муж. Мне хватает его комплиментов.

Когда молодой Нуриев вырвался из СССР, его спросили, что он чувствует, танцуя на лучших сценах мира.

Он ответил: "Ничего особенного. Я здесь уже танцевал. В своем воображении".

Так и мы: уже танцевали.


Но может быть, самые точные слова сказал Юра Клепалов, большой человек с маленькой балалайкой. Он ввалился, точнее, вьюрился в этот наш дом, оглядел развороченную после переезда, ободранную комнату, сел и сказал: "Ну все, вы приехали!"

Сам он через два года переехал в Москву, там его музыку и улыбку ценили больше, чем в Тюмени. Переехал, но приехал ли?..

5 февраля 1996[


^ МОЯ АПЕЛЬСИНОВАЯ ЗИМА


Вчера гуляла по настоящей зимней — белой! — дороге. Смотрела вверх, на настоящее синее с настоящим розовым, и хотела жить настоящей жизнью.

Прошла студентка с сумкой, в сумке сигареты. Запах от студентки чуется за пять метров в настоящем-то воздухе. Когда я была студенткой, то тоже курила и заедала жареным мясом с жареной картошкой. Все другое казалось невкусным.

К первому курсу у меня уже был гастрит. Проработав три года после вуза, я насидела еще остеохондроз и одышку.

Тут решил родиться Иван и спас меня, нагрузив собой, своей коляской и сумкой со всем запасным.

Но к шести годам (три из которых он кашлял), я приобрела профессиональную болезнь матери городского ребенка — невроз. Мне хотелось только тишины, а ее не было нигде в городе.

И вот десять лет я хожу под соснами и думаю: неправда, что к хорошему привыкаешь; не такое оно уж, значит, хорошее.


А вчера — ко всему хорошему — встретила свою приятельницу Алену.

— Ой, чем ты лицо мажешь?

Этой зимой меня замучили городские приятельницы:

— Ой, чем ты лицо мажешь?

То ли ужасаются, то ли восхищаются — не поймешь городских.

Алена, она девушка простая, говорит:

— Такая ты свеженькая, рыженькая такая.

— Да я просто ем апельсины.

— Апельсины... дорого ведь!

— А колбасу-то я не ем!

Ну, дальше обычный разговор: про мое сорокалетнее здоровье и про ее тридцатилетние болезни. Алена мной восхищается, за это даю ей полезный совет. Хоть и знаю, что бесполезно: моими лекарствами никто не лечится. Верят врачам, которые болеют больше всех, потому что надеются на свои лекарства.


Походив в общественную — у озера — баню, я поняла: люди любят болеть, чтобы привлечь к себе внимание, стать значительнее. Люди гордятся болезнями, как почестями. Говорят любовно: у меня букет болезней... Мол, хорошо пахнет!

Обычный банный разговор:

— Так голова утром закружилась, чуть не упала.

— Голова! Вот я себя до такого давления довела, скорую вызывали!

Зимой я хожу в баню босая, в шлепанцах; захожу и жду испуга чьей-то городской гостьи, не привыкшей к моим странностям. А привыкшие сначала ругали, как девочку, потом ждали, когда я заболею, теперь хвалят и говорят: ты закаленная, а нам нельзя.

А я не закаленная, не заговоренная. Не закодированная, я не пью новомодный дорогой бальзам и даже старомодную бесплатную мочу. Лечусь просто едой, а иногда отсутствием еды.

Нашу еду я называю обезьяньей: фрукты-овощи и орехи-семечки (с деревенскими добавками — молочными, яичными). Когда спрашивают: почему обезьянья? — шутим:

— Ну, в город долго на автобусе ехать, будем по деревьям доскакивать.

Процесс превращения начался три года назад.

Мы и раньше знали об этом (и кто не знает, что надо больше есть растительного?). Читали Брегга и Шелтона, но, как все, видели в Брегге проповедника голодания, а в Шелтоне - раздельного питания. А они, прежде всего, проповедники живой, солнечной, растительной пищи.

Но эти авторы не убедили. Точнее, мы не готовы были быть убежденными (хотя уже знали, что здоровеем потому, что не едим мясного, консервированного, копченого, жареного и сахарного).


Убедила книжонка в сорок страниц. Автор — Арнольд Эрет. Название "Лечение голодом и плодами". Написана в 1910 году. Суть ее: "Здоровее всего человеку питаться фруктами, и их понадобится совсем немного; плоды — самая совершенная пища".

В ту зиму наш Леонид Михалыч ел в основном каши. В его первой семье были денежные затруднения, и он почти все свои деньги отдавал туда.

Я, прочитав Эрета, сообщила, что каши и хлеб также вредны, как и мясо; что я этому верю и бросаю "кашеедство".

Реакция была мужская:

— Но я же не наемся!

— Ты прочитай сначала! И вспомни, как спать хочется от блинов.

Через час (за это я его люблю) Михалыч без всякой тоски во рту (за это я его люблю) попрощался с булками и кашами (за это я его люблю). И за три года не съел ни одной каши!

Я же вскоре записала в своем блокноте (где отмечаю свои усилия не толстеть и результаты этих усилий): Плодовая диета Плюсы:

1. Вкусно. (Все любят фрукты, орехи, семечки.)

2. Можно есть много. (Иногда я ем целый день; вместе с книжкой на подставке — лучший для меня отдых.)

3. Не надо готовить. (Это в наших безводопроводных условиях — спасение).

4. Красота. (Да, у меня все стало видимо лучше — кожа, зубы, волосы. И что-то еще — невидимо.)

5. Здоровье. (Давление не давит, колит — не колет, перистальтика — не перестает. Даже голова не болит профессионально.)

6. Энергия. (Бывают — нечасто — месяцы, когда набирается шестьдесят выступлений. А ведь мы не ножкой топаем, не ручкой хлопаем — мы убеждаем и переубеждаем — сколько для этого нужно энергии?)

Минусы:

Дорого. (По сравнение с чем?)

На этом запись кончилась, но я продолжу, для себя, потому что все же говорю иногда: дорого!

А потом спрашиваю себя: по сравнению с чем? И покупаю на предпоследние деньги (остаться с последними мы себе не позволяем) апельсины.

Да, по сравнению с чем?

Сколько стоит сознание того, что ты не можешь заболеть? И знаешь, как вылечить почти любую болезнь?

Сколько стоит чувство того, что ты в сорок — ужасных -три года молода и долго будешь такой?

Сколько стоит уверенность, что будешь нравиться мужчинам, пока будет энергия (энергия — вот что притягивает мужчину)!

Сколько стоит радость того, что жизнь только начинается, и все радости впереди?

А может ли быть иначе, если ты питаешься лекарствами?

Ох, и удивились вчера, прочитав в газете рецепт от какой-то болезни: возьмите морковь и долго варите ее с сахаром... Кто-то ломает качели, кто-то пишет на стенах матерки, кто-то советует людям, как из лекарства сделать отраву. Зачем варить морковь? Зачем долго? Зачем с сахаром?

Что случается со мной, когда я ем (честное слово, вкусный!) овощной суп? Я лечу себя настоем из десяти компонентов: моркови, кабачка, свеклы, капусты, картошки, укропа, лука, чеснока, тмина, петрушки... Да еще саморощеных!

А когда я съедаю всего пол-апельсина... я делаюсь легкой, и кажется, взлетаю. У американцев свежевыжатый апельсиновый сок почти обязательная добавка к кофе... Понимаю.

Книжек Эрета мы купили много и подарили уже штук десять. Но никто не соблазнился и не собезьянился.


И мы давно уже перестали уговаривать хороших людей жить долго; они хотят умереть. То есть они хотят жить, но не настолько, чтобы отказаться от пельменей.

Первый об этом сказал Евгений Шерман, редкий жизнелюб:

— Если не есть, чего я хочу, то и жить не хочу! Ел он что хотел и жить хотел, а все-таки умер в шестьдесят восемь лет.

Всеволод Бессараб любит восклицать:

— Что вы хотите, мне уже пятьдесят шесть!

Мы на десять с небольшим моложе. Мы начинаем жить -он кончает. Зачем?

На него — единственного — мы истратили несколько часов, уговаривая начать молодеть. Он отвечает:

— На это нужно время. А я хочу и на банджо поиграть и в шахматы...

Я ему возражаю грубо, как умею: — Но ведь в гробу не поиграешь в шахматы! Он всхохатывает бесподобным своим всхохотом и поднимает руки: сдаюсь!

Но не сдается (судя по результатам анализов). Жалко.

26 февраля 1996


^ СВЕТА ЛЕНИТСЯ, А ЛЁНЯ СВЕТИТСЯ


Это сказал Иван, своими устами младенца.

И правда: руки у меня столь же ленивы, сколь неленива голова. От предвкушения физической работы меня начинает подташнивать. Но могу вдохновиться созиданием: засыпать болото, покрасить комнату, засадить поляну земляникой.

Самая неприемлемая работа — суетливая, где надо менять позы, инструменты, напрягать внимание, включать голову. Самая приемлемая — однообразная; полоть грядки — почти любимая. Я и грядки такие делаю, по методу американца Миттлайдера: узкие, высокие, длинные, с широкими проходами; сижу на табу