Реферат: Юрий рубинский

Европейская цивилизация на пороге третьего тысячелетия



Юрий РУБИНСКИЙ


ЕВРОПЕЙСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ
НА ПОРОГЕ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ


Место каждого масштабного цивилизационного центра на мировой арене в разные эпохи зависит от факторов двоякого рода. С одной стороны, это объективные материальные параметры: территория, природные ресурсы, климат, народонаселение, с другой, – субъективные, мотивационные: способ производства, социальная структура, система духовных ценностей. Роль тех и других не всегда одинакова: значительный материальный потенциал остается порой нереализованным, если отсутствуют движущие силы, стимулы для его использования. Последние же, в свою очередь, вполне могут компенсировать ограниченность первых.

Среди шести континентов Земли Европа – самый скромный по площади (10,5 млн. кв. км. – 7% мировой суши), но самый густонаселенный (650 млн. человек – 12% жителей планеты). По численности населения она далеко уступает Азии, где живет больше половины человечества (только в Китае и Индии – треть), но все еще опережает Африку, Северную и Южную Америку, Австралию.

Многие авторы ищут объяснение выдающейся роли европейской цивилизации в мире на протяжении трех столетий прежде всего в природных условиях, послуживших, по их мнению, основой быстрого прогресса, который тормозился в других климатических поясах жарой, холодом, тропическими болезнями. Некоторые ссылаются на использование европейцами интеллектуальных и технических достижений других цивилизаций (известно, например, что бумага, компас, порох, фарфор, шелк пришли в Европу из Китая, многие математические понятия – из Индии, медицинские – от арабов и т.д.). Эти достижения давали импульс творческой мысли самих европейцев, создавая две необходимые, по мнению А.Бергсона, предпосылки развития цивилизации – «усилия некоторых людей создать новое и усилия остальных принять это новое и приспособиться к нему». Другие отдают предпочтение социальным процессам – раннему становлению в Европе рыночной экономики, освобожденной от феодальных препон, и утверждению на ее основе капиталистического способа производства, послужившего мощным катализатором развития науки и техники.

Есть и прямо противоположные мнения: возражая тем, кто связывает подъем европейской цивилизации с благоприятными природными условиями, А.Тойнби отнюдь не считал их идиллическими и видел главный стимул развития европейской цивилизации как раз в обратном – в необходимости постоянных усилий, чтобы преодолевать естественные препятствия, успешно отвечать на вызовы врагов и чтобы воен-

______________________________________________________________________

Рубинский Юрий Ильич, доктор исторических наук, профессор, руководитель центра

французских исследований Института Европы РАН.

ная техника, в которой прошедшие через тысячелетие междоусобиц европейцы впервые превзошли жителей других континентов, всегда служила мощным локомотивом развития гражданской. В разнообразном по природным и культурным условиям, но тесно связанном сетью транспортных путей сообщения европейском пространстве стимулировались разделение труда, специализация производства, торговля.

Давая определение самому понятию «цивилизация», известный французский энциклопедический словарь «Большой Ларусс» утверждает, что это – «состояние социального, экономического, политического и культурного развития определенных обществ, считающееся идеалом для других»1. Из данного определения следует, что на каждом историческом этапе мерилом прогресса мировой цивилизации и ее матрицей служит определенная цивилизационная модель со своей системой ценностей, движущими силами, конкретными результатами, призванная служить образцом для всех прочих.

С конца XV по начало XX в. именно на эту роль претендовала Европа, для чего у нее были тогда достаточно веские основания. Выступив на авансцену мировой истории позже великих цивилизаций древнего Востока – Египта, Месопотамии, Индии, Китая, Европа далеко опередила на определенном этапе их наследников, ставших заложниками обветшалых традиций прошлого. О конкуренции с Европой не могли в те времена и мечтать новые цивилизационные центры – Соединенные Штаты в Северной Америке или Япония в Азии: первые представляли собой в ту пору весьма динамичный, но все же провинциальный вариант европейской цивилизации, едва отпочковавшийся от нее, вторая только в эпоху Мэйдзи (вторая половина XIX в.) стала на путь модернизации по европейскому же образцу.


* * *


Европейская цивилизация складывалась на протяжении трех тысячелетий, пройдя через ряд последовательных этапов, каждый их которых оставил после себя неизгладимый след. Ее общими истоками считаются греческая философия и искусство, римское государство и право, христианская религия. Это общее для всех европейцев цивилизационное наследие отнюдь не перечеркивает существенные различия между ними. Все мировые цивилизации, даже относительно однородные этнически, культурно, конфессионально – такие, например, как Китай, сложились в результате длительной борьбы центробежных и центростремительных сил, в ходе которой они то распадались, то объединялись вновь.

Отсюда – сочетание единства с многообразием. «Разнообразие в сходном – одна из тайн всех искусств», – отмечал французский писатель Андре Моруа. Очевидное в Индии, Африке, арабском мире или Латинской Америке, оно особо присуще Европе, в 47 государствах которой живут чуть ли не вдвое более многочисленные этносы. Хотя большинство европейских народов принадлежит к одной из трех больших индоевропейских лингвистических групп – германской, романской и славянской, каждая из них распадается на множество национальностей со своими языками, культурой, традициями (угро-фины, албанцы, баски не входят ни в одну из них).

Подобная пестрота является результатом этнических катаклизмов середины первого тысячелетия нашей эры – великого переселения народов, двигавшихся с востока на запад, из Азии в Европу. Впоследствии к этому добавились внутриевропейские миграционные потоки, итогом которых стало формирование суверенных государств – моноэтнических (больше на Западе) или полиэтнических (чаще на Востоке). Само понятие государственного суверенитета является, кстати, европейским изобретением – оно было впервые юридически оформлено Вестфальским миром 1648 г., завершившим Тридцатилетнюю войну.

Следует подчеркнуть, что в Европе речь идет не только и не столько об этнической пестроте, сколько о психологической и культурной. Многие политологи и геополитики, в частности, П.Кеннеди, Т. фон Лауэ, Д.Лэндес, выдвигают в связи с этим гипотезу, согласно которой расцвет европейской цивилизации во многом объясняется именно разнообразием составляющих ее культур: оно дает мощный импульс к соревнованию, которое способствует контактам и взаимному обогащению.

XX век Европа встретила в апогее богатства и могущества. В 1900 гг. пять крупнейших европейских держав – Великобритания, Германия, Франция, Россия и Австро-Венгрия, вместе взятые, опережали Соединенные Штаты в 1,5–2 раза как по населению и территории, так и по ключевым экономическим показателям того времени – выплавке стали (489,9 млн. т. против 218 млн.) и потреблению энергии в угольном эквиваленте (359,9 млн. т. против 284 млн.). Их удельный вес в мировом производстве обрабатывающей промышленности составлял 51,9% против 26,6% у США.2

Военное превосходство Европы было тогда просто подавляющим: вооруженные силы тех же пяти государств насчитывали в мирное время 3,4 млн. человек (всеобщая мобилизация во время войны умножала эту цифру в 6–7 раз), суммарный тоннаж их военных флотов достигал 2319 тыс. регистровых тонн против 96 тыс. солдат в армии США и 333 тыс. тонн их флота3.

Остальные цивилизационные центры планеты тогда вообще не принимались в расчет. Страны Азии (кроме Японии), Африки, Латинской Америки либо являлись частями колониальных империй европейских государств, либо делились ими на сферы влияния (Китай, Персия, Оттоманская империя). Их духовные богатства казались навсегда застывшими, огромные территории, население, природные ресурсы служили источниками богатства Европы.

Наряду с хозяйственными успехами и военным могуществом Европа начала XX в. обеспечила себе мировое первенство по таким важным цивилизационным критериям, как права человека, качество жизни, развитие науки, уровень образования, культурное влияние. Прославленные европейские ученые – Эйнштейн и Гейзенберг, Кюри и Резерфорд, Планк и Бор, Циолковский и Цандлер совершили революционный прорыв в ключевых областях знания , определивших облик планеты вплоть до конца столетия, – ядерной физике, квантовой механике, реактивной технике.

Родина титанов человеческого духа – Данте и Сервантеса, Шекспира и Гете, Толстого и Достоевского, Микеланджело и Рембрандта, Бетховена и Моцарта, – Европа сумела, не отрекаясь от своего богатейшего наследия, поставить на рубеже XX века под вопрос традиционные каноны эстетики, начав процесс коренного революционного обновления всех видов искусств. Сезанн и Матисс, Кандинский и Малевич, Пикассо и Дали в живописи, Ле Корбюзье и Гауди в архитектуре, Малер, Шёнберг, Скрябин в музыке, Джойс, Пруст, Рильке, Рембо в литературе и поэзии совершили небывалый со времен Ренессанса переворот в формах художественного творчества и культурного самовыражения человечества.

Неудивительно, что ценностные установки европейской цивилизации воспринимались тогда значительной частью элит других континентов как единственный ключ к будущему. Обе универсалистские идеологические системы – либерализм и социализм, которые родились на европейской почве, завоевывали умы во всем мире. Различные ветви христианства – католицизм, протестантизм, православие – распространялись из Европы на другие континенты при опоре на военно-административные структуры европейских метрополий и активную миссионерскую деятельность.

Однако после 1914 г. наступил перелом. Соперничество европейских держав за гегемонию на собственном континенте, стремление к переделу колоний, столкновения классов, идеологий, общественных систем, которые вылились в две мировые войны и серию революций, нанесли глобальному преобладанию европейской цивилизации сокрушительный удар. Опустошенная и обескровленная, утратившая заморские владения, Европа вступила в полосу затяжного кризиса.

Она не могла более рассчитывать на свои природные преимущества так, как это было в прошлом. Хотя в конце XX в. европейское сельское хозяйство с лихвой обеспечивает континент продовольствием и выступает на мировых рынках в роли крупного экспортера продукции АПК, Европа не в состоянии равняться здесь с США, а отчасти и с Канадой, Австралией, Аргентиной. Потребности в угле и стали – основе промышленной революции XIX в. – резко снизились благодаря ресурсосберегающим и наукоемким технологиям. На первый план выступили иные источники энергии и виды сырья, которыми большинство европейских стран не располагает. Глобализация науки и техники, торговли и финансов на основе информатики лишила европейцев былого лидерства и в этих сферах.

Наконец, все более тревожно складывается для них демографическая ситуация. Низкая рождаемость (1,74 детей на женщину, способную по возрасту к деторождению, в Англии, 1,66 – во Франции, 1,26 – в Германии) ведет к абсолютному и особенно относительному сокращению численности населения континента. К концу XX в. его ежегодный прирост в Африке достиг 3%, в Латинской Америке – 2,5%, в Азии – 2%, а в Европе – всего 0,3%, да и то в основном за счет иммиграции. Согласно прогнозам, уже в середине XXI в. удельный вес Европы в мировом населении сократится вдвое, и она будет замыкать глобальную демографическую «табель о рангах». К тому же европейское население неуклонно стареет – уже через 30 лет число трудоспособных европейцев сравняется с числом иждивенцев.

В 1999 г. пять крупнейших европейских государств – Россия, Германия, Франция, Великобритания и Италия, которая заняла в этом списке место распавшейся в итоге Первой мировой войны Австро-Венгрии, по-прежнему опережали США по площади (18,5 млн. кв. км., в том числе 17 млн. – Россия, против 9,4 млн.) и населению (650 млн. человек против 270,2 млн.), но уступали им по объему совокупного ВВП на треть (5,5 трлн. долларов против 7,7 трлн.). США, насчитывая всего 5% населения планеты, производят теперь более 25% ее ВВП. Доллар обслуживает половину мировой торговли. Через сеть Интернет США господствуют на мировом рынке информатики – мотора научно-технической революции конца XX века: на их внутреннем рынке реализуется около половины персональных компьютеров, тогда как в Европе – меньше трети.

Лишившись с распадом СССР единственного достойного соперника в оборонной сфере, США располагают самой мощной военной машиной в мире по основным современным критериям – ракетно-ядерному потенциалу, авиации и флоту, электронным системам раннего обнаружения и точного наведения, в том числе космическим, способности к переброске мобильных вооруженных сил в любую точку земного шара. Военный бюджет США, даже сократившийся на треть с концом «холодной войны», превышает тем не менее на 40% оборонные расходы всех европейских государств вместе взятых4. «Маловероятно, чтобы статус Америки как первой мировой державы мог оспариваться каким-либо единственным соперником на протяжении жизни более чем одного поколения. Ни одно государство не может равняться с Соединенными Штатами в четырех ключевых измерениях могущества – военном, экономическом, технологическом и культурном, которые придают глобальный политический формат. Если Америка сама не отречется от него, то единственной альтернативой американскому лидерству является международная анархия», – утверждает бывший советник президента США Картера по национальной безопасности З. Бжезинский5.

Среди факторов, которые определяют место США в современном мире, З.Бжезинский не случайно упомянул культуру. После Первой и особенно Второй мировых войн в Соединенные Штаты эмигрировала немалая часть самых блестящих представителей европейской интеллектуальной элиты. Это в немалой степени способствовало подъему американской науки и культуры, стимулируя экономическое процветание страны, укрепляя ее военную мощь. Американский диалект английского языка прочно утвердился в качестве основного инструмента международного общения, внедрив свои базовые понятия и терминологию в деловую, научно-техническую, а отчасти и бытовую лексику других языков. Голливуд и поп-музыка, «Макдональдс» и «Кока-кола», джинсы «Левис» и сигареты «Мальборо» не просто символизируют коммерческий успех определенных товаров потребительского спроса: с ними американская “массовая культура” стала неотъемлемой частью повседневной жизни большинства стран мира.

Все эти факты легли в основу концепций, согласно которым XX век, начавшийся как «европейский», заканчивается как «американский». Сложившаяся в США модель «общества потребления» подается как оптимальный синтез рыночной экономики с плюралистической демократией, безальтернативный образец для всех прочих центров мировой цивилизации. На смену «концерту» европейских держав XVIII–XIX вв. и биполярной системе международных отношений второй половины XX в. предлагается монополярная система с центром в Вашингтоне.

Подобный тезис нашел отражение, в частности, в известной книге американца японского происхождения Френсиса Фукуямы «Конец истории», вышедшей в свет вскоре после крушения коммунистических режимов на востоке Европы. Эта формула имеет в виду прекращение конфронтации противоположных мировых сил, каждая из которых предлагала свой ответ на стоявшие перед человечеством до сих пор проблемы. С исчезновением одного из антагонистов мировое сообщество получает окончательный ответ на главную загадку истории, которая теряет отныне смысл. Если для родоначальника формулы «конца истории» Гегеля она была связана с прусской монархией как воплощением мирового духа, а для Маркса – с переходом к социализму, который он считал концом предыстории человечества благодаря переходу «от управления людьми к управлению вещами», то для Фукуямы ими оказывается современное американское общество.

Одновременно с «америкоцентризмом» появилась концепция прогрессирующего перемещения в следующем тысячелетии цен­тра тяжести мировой экономики, политики, а вслед за ними и цивилизации с запада на восток – с Атлантики на Тихий океан.

Основания для подобных утверждений, бесспорно, есть. За последнюю треть XX в. Япония стала второй экономической державой мира – объем ее ВВП в 1999 г. составил 4089,9 млрд. долларов против 7921,3 млрд. у США при вдвое меньшем населении. Это в 2–3 раза больше, чем у любой отдельно взятой европейской стра­ны из «большой пятерки». Япония показала путь другим, геогра­фически и цивилизационно близким к ней, странам – «драконам» Юго-Восточной Азии (Южная Корея, Тайвань, Сингапур), но­вым индустриальным государствам АСЕАН – Таиланду, Малай­зии, Филиппинам, Индонезии, наконец, КНР. С развертыванием в конце 70-х гг. реформ Дэн Сяопина ВВП Китая вырос за 80-е гг. в 2,4 раза, за первую половину 90-х гг. – еще почти вдвое. К 2000 г. Китай вышел на второе место в мире по объему иностранных инвестиций (230 млрд. долл.), на 11-е – по внешне­торговому обороту, его золотовалютные резервы превысили 140 млрд. долларов.

Соединив внушительные природные ресурсы и неисчерпае­мую дешевую рабочую силу с последними достижениями запад­ной технологии, Азиатско-тихоокенский регион (АТР) вплоть до 1997 г. демонстрировал небывало высокие темпы экономическо­го роста. Если торговля и движение капиталов между азиатски­ми странами АТР и США, Канадой, Австралией, Латинской Америкой еще уступают по объему трансатлантическим, то по динамике они явно превосходят их. «XX век заканчивается пере­ходом Азии к модернизму. С окончанием колониальной эпохи азиатские страны в целом сумели стать на путь экономического развития. Им остается организоваться между собой (на регио­нальном уровне) и наладить связи с другими (на международном уровне), чтобы избежать новых авантюр, которые вызвали бы будущие трагедии», – писал директор Французского института международных отношений Т. де Монбриаль6.

Глубокие сдвиги в соотношении сил между основными ре­гионами планеты на пороге третьего тысячелетия не могли не отразиться на оценке европейцами их места в мировой цивили­зации. Сигналом к этому процессу, начавшемуся еще в первой четверти XX века, послужила нашумевшая книга Освальда Шпенглера «Закат Европы», законченная в декабре 1917 г. – года Октябрьской революции в России и первого в истории вступле­ния США в европейскую войну.

Нельзя не признать, что в идеях Шпенглера было и остается немало справедливого. Автор подвел черту под трехсотлетним периодом высокомерного «европоцентризма», провозгласив принципиальную равноценность всех образующих мировую ци­вилизацию культур. «Я называю эту привычную для нынешнего западноевропейца схему, в которой развитые культуры вращаются вокруг нас как мнимого центра всего мирового свершения, птолемеевской системой истории и рассматриваю как коперниканское открытие в области истории то, что в этой книге место старой схемы занимает система, в которой античность и Запад наряду с Индией, Вавилоном, Китаем, Египтом, арабской и мек­сиканской культурой – суть отдельные миры становления, имеющие одинаковое значение в общей картине истории и часто превосходящие античность грандиозностью душевной концеп­ции, силой взлета, которые занимают соответствующее и нис­колько не привилегированное положение»7, – писал он.

Вместе с тем Шпенглер впадал в противоположную «европоцентризму» крайность. Само понятие Европы как особого цивилизационного центра вообще ставилось им под сомнение. Более того, проводя параллель между судьбами античной и современ­ной культур в Европе, он склонялся к выводу, что последняя не­избежно обречена на упадок, «закат» – подобно тому, как ста­рость и смерть ожидают рано или поздно любое живое существо.

Констатация того факта, что всё человеческое преходяще, до­статочно банальна – об этом говорил Экклезиаст уже три тысячи лет назад. Великие культуры прошлого отнюдь не исчезают бес­следно, они сохраняются не только в памятниках, музеях, биб­лиотеках, но также в сознании и бытии их преемниц. Долговеч­ность цивилизационных моделей, в том числе европейской, опре­деляется не их возрастом, а духовным богатством, способностью вдохновлять многие поколения людей на новые великие сверше­ния. Она зависит от возможности сочетать верность традициям с динамизмом постоянного обновления, диктуемого вызовами времени.

Выдающийся русский философ и экономист Кожев (Александр Владимирович Кожевников, умерший в эмиграции во Франции в 1968 г.) задолго до Фукуямы размышлял над гегелевской формулой «конца истории». Однако выводы его были диаметрально про­тивоположны: для Кожева постоянное соревнование цивилиза­ций, точно также, как и людей, классов, народов, общественных систем, не может иметь предела во времени, ибо без этого соревнования челове­чество обречено на духовную смерть8.

После второй мировой войны, в итоге которой Европа ока­залась почти на полвека разделенной на сферы влияния двух сверхдержав – США и СССР, «европессимистические» настрое­ния еще более усилились. Европейская интеллектуальная элита столкнулась с вынужденным выбором не только в экономическом или военно-политическом, но и в цивилизационном плане, между несовместимыми моделями общества. Поиски сочетания, конвергенции противоположных идеологий и общественных систем, которая отвечала бы европейской специфике, наталкивались на жесткую логику «холодной войны».


* * *


Однако по мере подъема экономики Европы, разрядки напряженности между Востоком и Западом, диктуемой ядерным «равновесием страха», усложнения структуры международных отношений в связи с деколонизацией «европессимизм» постепенно уступал место «еврооптимизму». Его материальной основой служили прежде всего процессы европейской интеграции. Их отправной точкой на Западе стал «план Шумана» (проект слияния угледобычи и черной металлургии Франции, ФРГ, Италии, Бель­гии, Голландии и Люксембурга), провозглашенный тогдашним французс­ким министром иностранных дел 9 мая 1950 г., на базе которого возникло Ев­ропейское объединение угля и стали (ЕОУС). Тем самым, по сло­вам Р.Шумана, войны между Францией и Германией, трижды опустошавшие Европу за три четверти века, стали не только бессмысленными, но и материально невозможными.

Основой интеграционных процессов была объективная необходимость создания крупных хозяйственных пространств, выходящих за рамки национальных границ сравнительно небольших европейских государств. Но важную роль сыграли и факто­ры геополитические: начавшись в разгар «холодной войны», западноевропейская интеграция стала экономической базой Североатлантического союза. Вместе с тем державы-победительницы во Второй мировой войне видели в НАТО способ контроля над побежденны­ми, прежде всего Западной Германией, ставшей из противницы союзницей, а побежденные – та же ФРГ и Италия, напротив, – са­мый верный путь к равноправию. Наконец, для тех и других ин­теграция служила противовесом не только Советскому Союзу, но отчасти и США – гаранту безопасности Западной Европы перед ли­цом потенциальной угрозы с востока. Распад заморских империй в ходе деколонизации также во многом способствовал сосредо­точению основных интересов западноевропейских стран на соб­ственном континенте.

За ЕОУС последовало создание на основе Римского догово­ра 1957 г. Европейского экономического сообщества (ЕЭС) и Ев­ропейского сообщества по атомной энергии (Евратома), превра­тившихся 35 лет спустя, с подписанием Маастрихтского и Амс­тердамского договоров, в Европейский союз. В его рамках сло­жились прочные институционные структуры – Евросовет, Совет министров, Комиссия, Европарламент, Европейский суд, способствовавшие соз­данию общего рынка без таможенных границ, выработке сельс­кохозяйственной, региональной политики, наконец, переходу к единой валюте под контролем зародыша центрального банка – Европейского валютного института. Были сделаны первые шаги на пути к согласованию систем соцобеспечения, налогов, выра­ботке общей внешней политики и политики безопасности. В рам­ках Шенгенского пространства обеспечены свободное передви­жение людей через национальные границы, координация борьбы с организованной преступностью («Европол»). Параллельно уг­лублению интеграционного процесса шло расширение его ра­мок: к первоначальным шести участникам присоединились сначала Великобритания, Ирландия, Дания, затем Испания, Порту­галия, Греция, наконец, Финляндия, Швеция, Австрия.

В Восточной Европе тоже предпринимались попытки создать эк­вивалент западноевропейской интеграции в виде Совета эконо­мической взаимопомощи (СЭВ), основанного по инициативе СССР еще в 1949 г. Однако они не увенчались успехом: хотя раз­деление труда стран–участниц СЭВ приносило определенные ре­зультаты: совместные отраслевые программы, международная увязка национального планирования, создание системы взаим­ных расчетов и т.д., социалистическая интеграция лишь воспро­изводила в международном масштабе пороки, органически при­сущие централизованной административно-распределительной экономике СССР.

Поэтому решающим основанием для «еврооптимизма» стало преодоление раскола континента на противоположные общест­венные системы и военные блоки. Падение берлинской стены и «железного занавеса», распад СЭВ, Организации Варшавского договора и самого СССР, крах коммунистических режимов на востоке Европы положили конец полувековой конфронтации несовместимых общественных систем и цивилизационных моде­лей на континенте. Признание принципов рыночной экономики, плюралистической демократии, правового государства всеми европейскими странами без исключения открыло путь к созда­нию общеевропейских структур «от Атлантики до Урала», о не­обходимости которых генерал де Голль говорил уже с середины 60-х годов.

Первый шаг на этом пути был сделан ещё в эпоху биполяр­ного мира – в 1975 г. созывом Совещания по безопасности и со­трудничеству в Европе и принятием им Заключительного акта в Хельсинки, который установил общие «правила игры» в отно­шениях между европейскими государствами, а также США и Ка­надой. Выросшая из хельсинкских договоренностей, Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) – это, по словам российского министра иностранных дел И.С. Иванова, «единственная структура общеевропейского формата, практи­кующая не фрагментарный, а всесторонний и системный подход к проблемам безопасности».

Следующим шагом явилось принятие бывших социалистиче­ских стран в созданный еще в 1949 г. Совет Европы, главными целями которого являются соблюдение всеми участниками Ев­ропейской хартии прав человека, контроль за соблюдением де­мократических процедур на выборах в странах-участницах, их законодательством и т.д. Распад СЭВ и ОВД, вызвавший резкое сокращение экономических связей между его бывшими членами, привел к прогрессирующей переориентации последних на Евросоюз, закрепленной серией соглашений об ассоциации, партнерстве и сотрудничестве с ним, а также с НАТО.

Разумеется, интеграционные процессы протекают далеко не гладко. Весьма остро стоит проблема занятости: в 15 странах Евросоюза насчитывается 16 млн. безработных, составляющих в среднем 10–12% самодеятельного населения. Это вдвое больше, чем в США, втрое – чем в Японии. Отставание темпов экономического роста европейских стран от США вызвало трудности в процессе становления евро, курс которой в отношении к доллару США снизился за первые полгода его существования на 20%. Наднациональные, федеративные принципы в организационных структурах ЕС сталкиваются с межгосударственными, конфедеративными. Оставленные в наследство уходящим тысячелетием взаимные обиды, подозрения, пограничные споры глубоко укоренились в подсознании европейских народов, вызывая межэтнические трения и конфликты, трагическим примером которых стал кровавый рас­пад бывшей Югославии. Между Западом и Востоком континента сохраняется контраст не только в уровнях экономического раз­вития, но и в культурно-психологическом, ценностном плане, преодоление которого, как показывает пример даже одной ранее расколотой страны - Германии, потребует смены не одного по­коления. Налицо очевидная асинхронность далеко продвинутой экономической интеграции и затянувшегося обретения Европой собственной «оборонной идентичности».

Тем не менее общая оценка большинством европейцев сво­его места в современном мире на пороге третьего тысячелетия значительно изменилась к лучшему. Признание того факта, что США остались после крушения СССР единственной супердер­жавой, отнюдь не мешает европейской деловой, политической, интеллектуальной элите по-иному оценивать баланс между раз­личными центрами силы планеты и перспективы его эволюции в XXI веке.

«Доля Америки в мировом производстве близка сейчас к той, какой она была в 1929 г. Она значительно снизилась после кри­зиса 1929 г., резко повысилась во время Второй мировой войны, чтобы снова отступить. С 40% в 1945 г. она вернулась на уровень немногим более 25% в 1995 г.», – отмечает французский эконо­мист Ф. Адемар9.

Дефицит платежного баланса США, выросший с 1995г. в 2,5 раза и достигший 260 млрд. долларов, неуклонно увеличивает их внешний долг, объем которого достиг ас­трономической цифры – 1,5 трлн. долларов. Этот дефицит ком­пенсируется за счет двух главных источников – роли доллара как мировой валюты в рамках Бреттон-Вудской системы и притока иностранных, в значительной мере европейских, капиталов. Од­нако оба эти фактора нельзя считать постоянно действующими.

Созданная в 1944 г. Бреттон-Вудская система перестала су­ществовать в её первоначальном виде уже в 1971 г. с отменой США свободной конвертируемости доллара для центральных эмиссионных банков в золото. На протяжении четверти века ее отчасти заменяла так называемая ямайская система, умень­шившая, но в основном сохранившая за долларом роль единственной резервной валюты. Теперь назрели гораздо более ради­кальные перемены. Коренная перестройка правил функциониро­вания двух её основных компонентов, контролируемых США - Международного валютного фонда (МВФ) и Мирового банка (МБ), – стоит в повестке дня.

Рождение в начале 1999 г. евро – общей денежной единицы 11 из 15 стран Европейского союза – способно, по мнению самих американцев, рано или поздно потеснить доллар в качестве единственного инструмента международных расчетов. Тем са­мым подтачивается важнейшая привилегия США – возможность кредитовать самих себя за счет обращения за рубежом своей нацио­нальной валюты. «Создание евро открывает перспективу нового биполярного международного экономического порядка, способ­ного заменить гегемонию Америки, которую она обеспечила се­бе после Второй мировой войны. Глобальная торговая система уже управляется совместно с первых дней возникновения Евро­пейского общего рынка, который позволил Европе интегриро­вать свою торговлю и осуществлять такое же влияние в этой об­ласти, как и Соединенные Штаты. Новый Евроленд будет равен Соединенным Штатам или превосходить их по всем ключевым параметрам экономической мощи, он будет все чаще говорить одним языком по широкому кругу экономических проблем. Евро бросит, видимо, вызов международной финансовой гегемонии доллара», – предупреждает директор американского Института международной экономики С.Фред Бергстен10.

Так же обстоит дело и со вторым фактором – притоком ино­странных капиталов. Именно он во многом объясняет способ­ность американской экономики обеспечить высокие темпы рос­та, крупный профицит бюджета, низкую инфляцию и почти пол­ную занятость на протяжении длительного периода подъема, ко­торый начался в 1992г. В основе этого подъема лежит мощный внутренний спрос, финансируемый за счет кредита благодаря низкому банковскому проценту. Потребление семей сочетается с массированными ин­вестициями корпораций в развитие новых, особенно информа­ционных, технологий, вызывая небывалый взлет курсов акций на нью-йоркской фондовой бирже. Пассив же торгового баланса компенсируется в платежном балансе за счет иностранных средств, при­влеченных столь редким сочетанием благоприятных факторов.

Однако такое сочетание не может длиться бесконечно. Про­фессор международной торговли Гарвардского университета Джеффри Сакс отмечает, что американский биржевой бум 90-х гг. ведет к краху ввиду все большего отрыва курсов акций от их реальной прибыльности.

Уязвимость валютно-финансовой гегемонии США не ком­пенсируется более так, как прежде военно-политическими факторами. С распа­дом СССР Вашингтон утратил важнейший козырь в отношениях с Западной Европой, безотказно служивший на протяжении де­сятков лет, – роль гаранта безопасности партнеров по Североат­лантическому союзу перед лицом советской «империи зла». Тот же Бергстен, занимавший в прошлом ответственный пост в Со­вете национальной безопасности США, отмечает: «Конец «холод­ной войны» резко сократил значение военной мощи Соединенных Штатов для Европы, отбросив одеяло безопасности, которое позволяло обеим сторонам прикрывать или разрешать свои эко­номические споры на благо сохранения антикоммунистического альянса. Отныне отношения между Соединенными Штатами и Европейским союзом будут все больше основываться на вирту­альном равенстве. Соединенные Штаты должны будут либо при­способиться к этой новой реальности, либо осуществлять серию арьер­гардных оборонительных акций, которые окажутся все более дорогостоящими и бесполезными, подобно тому, как это делали англичане на протяжении многих десятилетий упадка их лиди­рующей роли»11. Уступая США дорогостоящую и рискованную роль «мирового полицейского», западноевропейские страны все менее охотно оплачивают расходы на неё, а главное – категори­чески отвергают любые попытки американцев вписать военный фактор в контекст трансатлантических отношений в финансово-экономической сфере, как это было во времена «холодной вой­ны».

Весьма относительным оказывается и глобальное распространение американской «массовой культуры». Сочетая утилитарность с доступностью, она, бесспорно, притягательна, особенно для молодежи, воспринимающей ее как вызов обветшалым догмам, условностям и традициям старших поколений своих стран. В то же время ее применимость и соответственно «экспортный потенциал» ограничены довольно жесткими рамками. Поверхностная имитация американских эстетических критериев в отрыве от породивших их образа жизни и системы ценностей в качественно иных культурных условиях нередко вызывает реакцию отторжения, причем далеко не только со стороны фанатичных исламских фундаменталистов.

События конца 90-х гг. внесли существенные коррективы и в оценки перспектив Азии в XXI веке. Тяжелый финансовый кри­зис, обрушившийся в 1997–1998 гг. на Таиланд, Индонезию, Юж­ную Корею, другие страны ЮВА, глубоко потряс центр тяжести экономики региона – Японию, где депрессия затянулась на целое десятилетие. Кризис серьезно ослабил страны АТР, сведя к разумным пропорциям прогнозы установления в третьем тысячелетии глобального американо-азиатского кондоминимума за счёт Европы. С немалыми трудностями структурного порядка столкнулась и экономика КНР, отложив превращение страны в супердержаву XXI века на более отдаленную перспективу. Непосредственные причины этого кризиса – огромная роль «горячих» краткоср