Реферат: Был «гражданином мира», кото­рого по праву ставят в один ряд с Галилеем, Ломоносовым, Нью­тоном, Ламарком, Дарвином, Эйнштейном

опускаем русскому — сам он счи­тал себя «хохлом», а по существу

был «гражданином мира»), кото­рого по праву ставят в один ряд с Галилеем, Ломоносовым, Нью­тоном, Ламарком, Дарвином, Эйнштейном.

Из этой книги читатель почер­пнет целостное представление о личности и чрезвычайно разнооб­разной творческой деятельности Вернадского. Его творческая био­графия, как отмечал А.Е. Ферс­ман, под силу только коллективу ученых. В книге представлен ши­рокий круг специалистов, оцени­вающих вклад Вернадского в конкретные сферы науки и куль­туры в целом. Интересна она и как иллюстрация эволюции отно­шения общества к идеям ученого и мыслителя. Перед составителем А.В. Лапо, известным исследова­телем и популяризатором творче­ства Вернадского, стояла задача громадной сложности — выбрать

из моря публикаций наиболее достоверные и оригинальные ра­боты.

Антология состоит из трех час­тей. Первая часть «Феномен Вер­надского» включает наиболее интересные и содержательные воспоминания В.К. Агафонова, А.Е. Ферсмана, Б.Л. Личкова, вы­шедшие после смерти ученого. Особо выделяется здесь запись воспоминаний Н.В. Тимофеева-Ресовского, в которой сохранен сочный и образный язык автора. В "трепе" замечательного челове­ка о другом «совершенно замеча­тельном человеке» особо ярко проявлены личность, талант и разносторонность ученого. Здесь же лаконично и доходчиво изло­жена суть «вернадскологии», от ее предпосылок до «философичес­ких» следствий, таких как кванти-рование пространства и времени, физического «ничто».

Вторая часть «Личность Верна­дского» включает три раздела. «От первого лица» — подборка днев­никовых записей ученого. Тем,

кто серьезно интересуется лич-

ностью В.И. Вернадского, лучше обратиться к первоисточникам, они доступны. Другой раздел — «Глазами современников и по­томков». Здесь много бытовых подробностей и наблюдений до­чери, учеников, преданных сот­рудников, санаторного сотрапез­ника, завистливых друзей. Впро­чем, «потомки» представлены скудно — одной публикацией. Значительный интерес здесь представляет обсуждение причин отказа В.И. Вернадского от эмиг­рации в период заграничной ко­мандировки 1922 г.

Мифов в «вернадскологии» достаточно. Например, нередко высказывается мнение, что своев­ременному признанию трудов ученого препятствовало отсут­ствие зарубежных публикаций. Но до 1938 г. он нередко выезжал за границу, а труды его достаточно часто там публиковались. «Био­сфера» вскоре после выхода рус­ского издания была опубликована во Франции, а затем в Германии. Работы по ноосфере появились практически одновременно в России и США. Сам Вернадский, будучи в зарубежных команди­ровках, отмечал, что идеи его «проходят медленно и, как всегда, встречают непонимание и недо­верие» (впрочем, как и в России, где собрание его сочинений дваж­ды уценивалось). Основная при­чина этого, по-видимому, — «преждевременность» биосфер­ной постановки проблемы. Во всяком случае, сходная участь постигла «тектологию» А.А. Бог­данова. В то же время более конк­ретные работы в отдельных отрас­лях знаний получали признание и высоко оценивались. Например, работы А.А. Фридмана о разбега­ющейся вселенной, А.Л. Чижевс­кого о гелио-земных связях и др. (как и работы самого В.И. Верна­дского в области наук о Земле).

Мифу «социального приспо­собленца» противостоит миф «го­нимого, полузапрещенного тита­на». Справедливости ради следует

отметить, что критика «марксис­тами» взглядов В.И. Вернадского велась в основном по вопросам, достаточно сомнительным и с современных позиций мировой науки — это креацинизм, веч­ность жизни и пр. Насколько можно судить по материалам ан­тологии, не было особых препят­ствий и для прижизненной пуб­ликации трудов ученого. Вернад­ский жил не в идеальном мире, а в сложное для России время (были ли у нее простые времена?). Но это был его выбор. И в этих усло­виях он стал равным Галилею (Р.Л. Берг). Учитывая политичес­кое прошлое, отсутствие пиетета к власти и независимый характер, он мог бы и разделить судьбу Джордано Бруно. По-видимому, что называется, Бог хранил уче­ного. Представляет определен­ный интерес сходство судеб авто­ров биосферных и ноосферных учений, работавших параллельно. Иезуиту и крупному палеонтоло­гу Пьеру Тейяру де Шардену было отказано в праве преподавать в «свободном» мире, он был вы­нужден уехать миссионером в Ки­тай, а закончил жизнь в США. Его труды в отличие от трудов Вернадского были запрещены и опубликованы только после смерти ученого. «Материалист» Вернадский подвергался критике за идеализм, а «идеалист» Тейяр де Шарден — за материализм. Оба после смерти получили призна­ние в научном мире.

Третья часть «Не наукой еди­ной» открывается работой И.И. Мочалова «Черты ученого и человека», название которой го­ворит само за себя. Две статьи посвящены уникальному явле­нию русского либерального дви­жения — обществу «Братство», мало известному неспециалис­там. Оно просуществовало с 1885 по 1941 г., когда состоялось пос­леднее собрание членов общества на квартире Вернадского. Эта де­таль в большей степени характе­ризует моральные качества уче-

Образование

кого, его гражданское мужество, чем многие страницы рассужде­ний на эту тему. Еще одна деталь: Александр Ульянов был секрета­рем нелегального студенческого общества, председателем которо­го был В.И. Вернадский. Осно­вой его политической деятель­ности была не «борьба за счастье народное», а борьба за свободу личности. В этом отношении для него, пожалуй, в равной степени были неприемлемы и царизм, и социализм. Единственной дос­тойной целью жизни ученый счи­тал поиск истины.

Взгляды Вернадского на смысл жизни, религию близки к мировоззрению Л.Н. Толстого (этим аспектам посвящены две статьи И.И. Мочалова). Культу­рологическая обусловленность предпосылок к формулированию ноосферных идей проанализиро­вана в работе Вяч.Вс. Иванова. Односторонним представляется анализ отношения Вернадского к советской власти. В заслугу ему ставится, что он критически оце­нивал (чаще в дневниковых запи­сях) ее и партийных лидеров. Это не такая уж большая редкость для дореволюционного поколения интеллигенции.

Заключительные разделы книг «Вознесение на пьедестал (1963—1988)» и «Время осмысле­ния (1989-1998)». В первом пре­обладают работы «по случаю» го­довщин (100 лет и далее со дня рождения). Его заключает работа Р.К. Баландина «Наследие и нас­ледники Вернадского», заверша­ющаяся призывом: «Давайте возвращаться к Вернадскому: не как к монументу, а как к живому, благородному, честному, смело­му искателю жизни». Во втором в большей степени представлены работы, освещающие связь уче­ний о биосфере и ноосфере с глобальным экологическим кри­зисом.

Осмысление касается прежде всего выявления истинной роли В. И. Вернадского в развитии ес­тествознания. Здесь следует отме­тить три работы: Э.И. Колчинс-кого, ГА. Заварзина и К.М. Хай-лова. Основная их тема — «верна­дскианская революция», переход на новый, планетарный уровень изучения жизни, смена парадигм в изучении жизни. Если ранее жизнь была объектом исследова­ний биологов как существование индивидуумов, видов, то в трудах Вернадского она предстает в це­лостном виде, как глобальная система. В этом биосфера Верна­дского перекликается с организ­менной гипотезой Геи Дж. Лавло-ка. Понимание значения трудов Вернадского на современном эта­пе, когда экосистемный подход к оценке жизни стал привычным, к сожалению, в значительной сте­пени затруднен в результате дли­тельного развития экологии вне связи с работами Вернадского. В этом смысле, наверное, прав А.М. Гиляров, говоря о том, что в развитии экологии потенциал, за­ложенный в трудах Вернадского, не реализован в достаточной сте­пени. Более наглядно это явление продемонстрировано в анализе работ Вернадского, посвященных пространству—времени (Г. Левит и др., К.В. Симаков). По-видимо­му, по достоинству их можно оце­нить (или просто оценить) лишь ретроспективно, после «введения в обиход» публикаций И. Приго­жина.

Другой аспект «осмысле­ния» — полемика с Вернадским по проблеме биосферы и ноос­феры. Она представлена статья­ми Д.Л. Арманда, И.М. Забели­на, A.M. Гилярова и выступлени­ями их оппонентов (Ю.И. Чер­нова, К.М. Хайлова). Критике подвергается недооценка Верна­дским биологического аспекта организации жизни, «неприятие

современной ему биологии» (Ги­ляров, с. 695). Он же (с. 691) ука­зывает и на «антидарвинизм» ученого. «Примером идеи, чуж­дой мировосприятию В.И. Вер­надского, была концепция есте­ственного отбора». Впрочем, да­лее Гиляров все-таки признает, что «континуум «живого вещест­ва» не может быть материалом для действия отбора» (с. 694), как и другие надорганизменные сис­темы (биоценозы — Заварзин, с. 601). В конечном счете, он отка­зывает создателю по существу новой синтетической натурфи­лософии в праве «без оговорок» называться натуралистом.

Формально признавая биос­ферную концепцию Вернадского, ряд авторов фактически проводят ее ревизию, сводя к биосфере только «живое вещество». Подоб­ная интерпретация нашла место и в некоторых современных учеб­никах по экологии. Она, естест­венно, удобна для решения мно­гих вопросов, но выхолащивает суть системных представлений Вернадского. Так, Д.Л. Арманд (с. 457) полагает, что «жизнь пре­образует лик Земли в такой же ме­ре, как стенная роспись — ин­терьер здания», то есть не являет­ся фактором, определяющим формирование планеты в целом.

Справедливости ради укажем, что именно «с подачи» A.M. Ги­лярова роль Вернадского в созда­нии учения о биосфере получила достойное отражение в 11-том­ном испанском издании «Биос­фера», вышедшем в конце 1990-х годов под редакцией Района Маргалефа.

Наиболее сложна для понима­ния, «осмысления» концепция ноосферы (согласимся с Р.К. Ба­ландиным, что назвать ее учени­ем — явное преувеличение), ко­торой сам ученый придавал иск­лючительное значение. В настоя­щее время эта концепция находится в центре спекуляций (по крайней мере в России) в связи с угрозой глобального эко-

логического кризиса. При этом высказываются полярные мне­ния. Для одних ноосфера — ге­ниальное предвидение; для дру­гих — гениальная «неудача» (И.М. Забелин); для третьих — «сумма черепных коробок лю­дей» или синоним Вселенной (Д.Л. Арманд), утопия, комму­низм, «устойчивое развитие». Это свидетельствует, как нам представляется, о непонимании сущности положения о ноосфер­ной трансформации биосферы.

Прежде всего отметим, что концепции Вернадского и Тейя­ра де Шардена о ноосфере, хотя и постоянно противопоставляются одна другой, очень близки. Предположения о существова­нии идеальной целостности би­осферы (пневматосферы) выска­зывались П.В. Флоренским, ряд элементов ноосферных предс­тавлений имеется у Л.Н. Толсто­го. То есть возникновение кон­цепции отражает определенную тенденцию общественной мысли начала XX века.

Вернадский и Тейяр де Шарден исходили из неизбежности пере­хода к ноосфере как результата эволюции мира живого и разви­тия цивилизации, науки. Для них это объективный, детерминиро­ванный процесс, который может быть лишь модифицирован чело­вечеством (ускорен или оборван путем самоуничтожения). Пере­ход осуществляется на основе ес­тественных законов.

Для наших современников но­осфера — сциентистский сцена­рий развития человечества, ос­нованный на антропогенной трансформации биосферы. Пос­ледняя не укладывается в поня­тие разумной деятельности, но с этих позиций следовало бы пе­ресмотреть и видовое название рода человеческого — Homo sapi­ens. Исходя из этих представле­ний утверждается, что переход к ноосфере «стихийно», в соответ­ствии с естественными закона­ми, осуществиться не может

(Н.Н. Моисеев), это будет ре­зультатом сознательной перест­ройки биосферы, и, соответ­ственно, связан с «отменой» за­конов природы (ведь кто-то дол­жен вырабатывать законы, заповеди, стандарты поведения человечества и обеспечивать их выполнение — А.Л. Васильев).

Уже сейчас человечество дос­тигло такого уровня развития, когда вынуждено действовать в заданных естественными закона­ми рамках «экологического импе­ратива». Формирование междуна­родного права, усилия по предот­вращению глобальных военных конфликтов, «устойчивое разви­тие» и другие проявления ноос­ферных тенденций — результат не «доброй воли», а «осознанной не­обходимости».

Ассоциация ноосферы с ком­мунизмом также не случайна. Во время формирования концепции, впрочем, как и сейчас, учение К. Маркса — единственная более или менее проработанная гипоте­за отдаленного социального уст­ройства общества. Именно в этом плане как результат историческо­го единения свободных людей оно в какой-то степени принима­лось В. И. Вернадским. Социалис­тическая же реальность никак не соответствовала ноосферным представлениям.

Ноосферу, безусловно, следует отнести к утопиям, как и «устой­чивое развитие». Но все наши представления о будущем — или утопия, или фантастика. Разве не были утопией для негров Амери­ки периода рабства свобода и тем более равенство с белыми? Все­мирная информационная сеть еще совсем недавно мыслилась только в виде телепатической связи. По-видимому, истинной утопией является лишь царство бездельников, где «каждому по потребности», — она «возможна» только для автотрофного челове­ка в понимании К.Э. Циолковс­кого, которому для жизни доста­точно волновой энергии Космо-

са. Утопичность ноосферы выте­кает и из того, что и сам Вернадс­кий связывал «окончательный» переход к ней с... автотроф­ностью.

Наконец, высказывается мне­ние, что ноосфера не состоится, поскольку процесс антропоген­ной трансформации биосферы стал необратим. Но «необрати­мость» — опять всего лишь гипо­теза, а следовательно, вопрос ве­ры в возможности человека. В.И. Вернадский был беспредель­ным оптимистом и верил в неог­раниченные возможности чело­веческого разума.

Для развития ноосферной кон­цепции необходим новый подход. Биосфера покоится на «трех ки­тах»: потоке энергии, круговороте материи и информации (кругово­роте форм В.Н. Беклемишева). Информация, в сущности, явля­ется «духовной составляющей мира», развитие разума есть со­вершенствование продукции ин­формации, а ноосферогенез — за­вершающий этап информацион­ной эволюции биосферы.

Конец XIX — начало XX ве­ков — уникальный период в куль­турной жизни России. На это время приходится расцвет лите­ратуры и науки. Назовем имена естествоиспытателей: И.М. Сече­нова, И.П. Павлова, И.И. Меч­никова. В.И. Вернадский, конеч­но, представляет исключитель­ное явление даже среди этого соз­вездия. Его отличает поистине вселенский подход к оценке жиз­ни, оказавший влияние на разви­тие всего комплекса наук о Земле и подготовивший фундаменталь­ное обоснование подходов к проблеме глобального экологи­ческого кризиса. Эта широта ох­вата проблематики сочеталась с талантом выделения ключевых направлений развития и органи­зации науки, что обеспечило ста­новление не только новых науч­ных направлений, но и целых на­ук, у основания которых стоял В.И. Вернадский.

В истории науки иной раз быва­ло так живет и крепнет научная теория, приобретает извест­ность, входит в учебники, вузо­вские, а потом и школьные. И вот уже о ней может порассуж­дать и выпускник детсада. Но иногда заслуженная слава имеет и шапку: мешает нормальному критическому осмыслению на­учных фактов. Она — как при­вычный фасад на здании, под­вергшемся полной Перестройке и модернизации.

Так, по-моему, произошло с великим достижением человечес­кого разума,с эволюционной тeo­рией, со взглядами на происхож­дение пилон, родов, семейств всего того, что биологи именуют систематическими единицами, или таксонами. Большинство уверено, что там все ясно (кроме каких-то Деталей). Л между тем к современной мироном биологи­ческой литературе по системати­ке и эволюционной теории идут

весьма лаже горячие споры о том,. Листья на Камне. М.: ГЕОС, 2001.

Одна из последних статей

выдающегося отечественного

биолога Л.А. Любищева

была посвящена проблеме

альтернативного взгляда

на дарвиновскую теорию

эволюции.

Подлинные причины

и механизмы эволюции

не так просты и не ясны,

как иногда представляется

в школьных учебниках.

Учителю важно знать

об этой проблеме,

чтобы донести ее

до учеников,

один из которых,

быть может, найдет путь

к ее решению.

например, происходят ли таксо­ны каждый от одного корня или от нескольких корней. Первый способ развития родословного дрена окрещен монофилией, то­рой --- полифилией, Спор длится

уже около ста лет, большинство

биологов по-прежнему стоит на монофилетических позициях, но странное дело сторонников по­лифилии не убывает, а прибывает. Далекие от биологии могут ду­мать, что это спор узких специа­листов, но длительность и горяч­ность спора показывает, что спор

нмеет глубокие исторические

корни и связан с общебиологи­ческими и даже философскими проблемами.

Вопрос о монофилии связыва­ют с именем Ч. Дарвина. Един­ственная иллюстрация к «Проис­хождению видов» — схема дивер­гентной эволюции, где в осно­ве — монофилетическая «вилка», разветвление от одного ствола. По этой схеме, в прошлом разно­образие видов могло быть не меньшим, чем в настоящее время, но большинство видов вымирают, а оставшиеся, давая ответвления, т. е. путем дивергенции, приходят к современному разнообразию. Принципу дивергенции Дарвин придавал огромное значение и связывал его со своим учением о естественном отборе как ведущем факторе эволюции. Чем ближе друг другу организмы, тем ожес­точеннее между ними борьба за существование. И естественный отбор, естественно, приводит к выживанию двух наиболее расхо­дящихся форм. Поэтому Дарвин допускает сохранение новой фор­мы наряду со старой лишь в тех случаях, если новая форма, пере­селившись в новую местность или освоив новую пищу, не конкури­рует с исходной.

Схема Дарвина весьма проду­мана и находится в полном соот­ветствии с основными принципа­ми его учения. Среди этих прин­ципов есть и такие, важные для данной темы: 1) ведущий фак­тор — естественный отбор, кото­рый постепенно накопляет мел­кие случайные изменения и через много поколений вырабатывает весьма совершенные приспособ­ления; 2) так как возникновение изменений чисто случайно, то и многократное возникновение одинаковых приспособлений не­вероятно: вид, первым вырабо­тавший определенное приспо­собление, не допустит возникно­вения конкурента. Отсюда — не­вероятность нескольких корней вида, рода, невозможность поли­филии.

Сходство без родства

Люди давно отметили, что братья, как правило, больше похожи друг на друга, на отца, чем на более от­даленных родственников. В пре­делах одного племени (расширен­ная семья) больше сходства меж­ду его членами, чем между предс­тавителями разных племен, не говоря уже о расах (белая, черная и т. д.). Это наблюдение, видимо, не раз в истории служило обосно­ванием аристократии (потомки лучших — лучшие). Старый принцип «сходство есть доказа­тельство родства» стал краеуголь­ным камнем и в системе Дарвина. Между тем людей давно занимали случаи сходства, совсем не свя­занные с родством. Самый прос­той, хотя, быть может, и неожи­данный пример: сходство пред­ставителей одного пола между со­бой. Оно давно представляло загадку: каким образом у одной пары родителей, где, казалось бы, можно было ожидать тождествен­ного потомства, появляется два «сорта» детей, резко отличных. Биологи прошлого становились в тупик перед загадкой пола, они предчувствовали лишь, что есть какие-то законы развития потом­ства, которые, в дополнение к родству, определяют формы. Только сравнительно недавно уз­нали, что деление на мужской и женский пол определяется ком­бинированием хромосом. Так или иначе ясно, что рождение у скромной пеструшки раскрашен­ного забияки-сыночка лежит где-то вне привычных представлений о сходстве родственников. И вот мы уже сразу получаем в зароды­ше два разных подхода к реше­нию проблемы сходства: I) сход­ство есть следствие родства и 2) сходство есть еще и следствие сходного действия определенных законов природы. Первое поло­жение с особенной силой развил Дарвин, второе — другие биоло­ги, и в частности К.Э. Бэр.

Первое связано с историчес­ким, или тихогенетическим, под-

ходом к эволюции (тихогенез — эволюция, основанная на накоп­лении случайных изменений), второе — с номогенетическим (номогенез — эволюция, осно­ванная на законах развития).

Сетка вместо древа

Вряд ли есть биологи, которые целиком принимают только тихо­генез или только номогенез. Надо принимать оба компонента эво­люции. Вся разница в том, какой принцип принять господствую­щим, ведущим.

Присутствие первого в эволю­ции бесспорно. В независимо развивающихся фаунах и флорах нет (за исключением завезенных) полностью тождественных видов.

С другой стороны, Дарвин знал обратные дивергенции при­меры появления общих призна­ков у неродственных, совершен­но различных животных: акулы, ихтиозавры, китообразные при­обретают весьма сходную форму, приспосабливаясь к общим усло­виям обитания.

И все же первоначально игно­рировались многие уже извест­ные факты, прежде всего значе­ние скрещивания при образова­нии новых форм. Сам Дарвин ссылается на хана Акбара, люби­теля голубей, путем скрещива­ния получившего новые породы. Дарвин скрещивал голубей и ряд растений, много фактов приве­дено в его большом сочинении «Об изменчивости животных и растений в домашнем состоя­нии». Но, использовав практику селекции и гибридизации для до­казательства факта эволюции, он не нашел им места в своей схеме эволюции. Возможно, что иначе в те времена и поступить было нельзя, приходилось идти на из­вестные упрощения, спрямляя путь к цели. Но следы этих пер­воначальных упрощений тянутся из прошлого и «портят вид» всего здания и теперь.

Сейчас мы знаем, что путем гибридизации сразу можно полу-

чить новые «синтетические ви­ды», скажем, известный селекци­онерам капустно-редечный гиб­рид (правда, первоначально бесп­лодный, но это бесплодие прео­долимо). Иначе говоря, виды могут получаться не только ди­вергенцией, но и как бы «слити­ем», особой формой конвергенции. Представим себе эволюционное древо Дарвина. Главная черта это­го древа — все разветвления на правлены в одну сторону, из прошлого в настоящее. Если до­пустить кроме разветвления еще и слитие, срастание его ветвей, кро­на древа обретет совсем другой вид: соседние веточки могут в лю­бом месте соединяться, да и само древо может оказаться не древом, а частым кустарником. Это и есть то, что можно бы назвать сетча­той эволюцией. Иначе говоря, пу­ти развития и родства могут вы­глядеть сеткой, а не привычным бесконечным разветвлением. К сетчатой структуре системы давно уже обращали взоры старые сис­тематики, ее допускал и Линней, отец современной систематики. Я хотел бы подчеркнуть один не­сомненный, не оспариваемый обычно, но и не упоминаемый факт: на самом низшем, внутриви­довом уровне эволюции, в пределах хорошо скрещивающихся разновид­ностей, т. е. главном материале селекции, такая сетчатая форма развития господствует!

Конечно, этого еще мало. Но действительно ли сетчатая эво­люция, совершенно бесспорная на внутривидовом уровне, «не работает» на высших уровнях? Говорят: на внутривидовом уровне она связана со скрещи­ванием, а на высших уровнях — межвидовых, межродовых — скрещивание невозможно. Но формулируя это положение, ученые не замечают, что тем са­мым микроэволюция (внутриви­довая) противополагается мак-

роэволюции, а ведь это противо­речит самому духу учения Дар­вина!

Между тем скрещивание — не единственная возможность обра­зования видов путем конверген­ции (когда не из одного вида по­лучается два, а наоборот — из двух получается один). А симбио­генез? Лишайники представляют собой объединение по меньшей мере двух организмов — водорос­ли и гриба, существовавших раз­дельно, а потом объединившихся и давших новый целостный орга­низм с совершенно новыми эко­логическими возможностями. Явления симбиоза оказались от­нюдь не каким-то исключением, описаны организации, состоя­щие из четырех разных «доорга­низмов», и возможности симбио­тического происхождения всех зеленых растений вообще. Хро­мосомы, митохондрии и другие элементы клетки всерьез рас­сматриваются как элементарные «доорганизмы», объединенные в новое гармоничное целое. Необ­ходимые организму, неотъемле­мые от него симбионты в огром­ном количестве описаны у насе­комых. В некоторых случаях сим­биоз неполон, компоненты могут жить самостоятельно, а иногда, наоборот, уже выработана «кол­лективная наследственность», механизм, обеспечивающий пе­редачу одного симбионта от по­коления к поколению симбионта второго! Взаимопомощь, соеди­нение как необходимый проти­вовес борьбе и вражде всеобщи в природе. Но они плохо изучены.

Короче, эти разные формы сетчатой эволюции (скрещива­ние, симбиогенез и другие явле­ния, приводящие к комбиниро­ванию) существуют, их невоз­можно игнорировать, а значит, оставлять монофилию в качестве универсальной схемы. Родослов­ные древа в схемах эволюции,

возможно, придется вообще «пустить на дрова».

На параллельных курсах

Но вернемся к сходству без родства. Уже Аристотель понял, что «рыба-кит» — вовсе не рыба.

Иногда такая экологическая конвергенция идет очень далеко и затрагивает далеко не одни на­ружные признаки. Пример — потрясающе сходство сумчатого крота с обыкновенным кротом. Долгое время отряд грызунов считался единым отрядом, все было в порядке, рисовали строй­ное монофилетическое древо. Сейчас выяснилось, что старый отряд грызунов объединял две группы животных, имеющих со­вершенно различное происхож­дение: с одной стороны, зайцев и пищух, с другой — всех осталь­ных. Из типа членистоногих вы­делены первичнотрахейные, ти­хоходки и пятиустки. Из класса насекомых выделены три самос­тоятельные группы первичнобес­крылых насекомых. Многоножки разбиты на четыре независимые группы. Этим группам или при­дается значение классов, или ог­раничиваются именованием их подклассами. Старые «рыбы» раз­биты Л.С. Бергом на ряд классов рыбообразных организмов. Про­цесс дробления идет широким фронтом через всю биологичес­кую систематику. Можно ли в этой ситуации делать вид, что ни­чего не происходит?

Здесь мы вплотную подошли к еще одному виду эволюции. Вет­ки эволюции могут не только рас­ходиться и срастаться, они могут тянуться линейно, нигде не пе­рекрещиваясь. Вот он, может быть, наиболее важный путь эво­люции — параллелизм.

Факты параллелизма стали из­вестны прежде всего палеонтоло­гам. Дарвин, познакомившись с этими фактами, признал, что они не вмещаются в его схему, кото­рая вся основана на разветвлени­ях. Палеонтологи в ряде видов од-

ного рода прослеживали незави­симо возникающие признаки, ха­рактерные для нового рода. Выда­ющийся дарвинист, основатель синтетической теории Симпсон и другие палеонтологи доказали, что признаки млекопитающих возникают не у одного «первич­ного млекопитающего», а незави­симо у разных рептилий. Таких рептильных корней нынешних зверей сейчас насчитывают по крайней мере четыре! Полифиле­тизм млекопитающих, следова­тельно, уже факт. Правда, Симп­сон и его последователи продол­жают считать млекопитающих произошедшими монофилети­чески. Ведь рептилии-предшест­венники, — говорят эти исследо­ватели, — они-то уж точно от од­ного корня. Просто ветки под­линнее, вот и все. По Симпсону, это — монофилия в широком смысле слова, а не полифилия. Так, параллелизм исподволь включают в обычное эволюцион­ное монофилетическое древо.

Невидимая монофилия

С.С. Четверикову принадлежит заслуга обнаружения запаса «не­видимых» мутаций в сообществах организмов. Мутация возникла, но не обнаруживается до тех пор, пока в таком сообществе (популя­ции) накопление значительного числа скрещивающихся скрытых мутантов в сочетании с благорас­положением среды не выводит мутацию в разряд новых призна­ков. Все в порядке. Полифилия, одновременное появление приз­нака у разных особей, а то и ви­дов, — лишь для стороннего наб­людателя. А по существу — старая добрая монофилия, только с дли­тельным скрытым периодом. Та­кие случаи вполне возможны.

Но следует ли теперь во всех случаях параллельного развития под признаками полифилии ис­кать скрытую монофилию? Ду­маю, что это было бы совершенно неправильно. Современный дар­винизм — синтетическая тео-

рия — оперирует случайным мута­циями, основываясь на опытах, в которых мутации вызывались об­лучением. Но ведь наряду с радиа­ционным мутагенезом, действи­тельно носящим характер случай­ного, непредсказуемого измене­ния хромосом, описан и химический мутагенез (например, советскими генетиками Раппо­портом, Дубининым), носящий не случайный, а направленный характер. И далеко не факт, что в эволюции такой направленный мутагенез срабатывал реже, чем случайный, радиационный.

...У некоторых земляных бло­шек можно наблюдать расшире­ние первого членика. Признак полезный, он помогает самцу прикрепиться к надкрыльям самки в решающий момент их семейной жизни. Почему-то бо­лее приспособленные виды с расширенным члеником не вы­теснили менее приспособленные виды с первичным строением первого членика. Деление бло­шек на примитивных и усовер­шенствованных можно наблю­дать не в одном виде, а в нес­кольких. Выходит, таинственный фактор, приводящий параллель­но разные виды к одному и тому же признаку, — сильнее, чем все­могущий естественный отбор! Может быть, дело в «скрытой му­тации»? Конечно, можно вооб­разить, что мутация с расширен­ным члеником возникла у вооб­ражаемого предка всех блошек, сохранилась в непроявленном виде тысячи поколений, а потом проявилась сразу у самых разно­образных видов — потомков об­щего предка. Но ведь расшире­ние лапок у самцов свойственно не только блошкам, но и другим семействам, например жужели­цам. Неужели все это от общего предка? Такое объяснение стано­вится совершенно уж невозмож­ным, когда мы перейдем к дру­гим случаям, где сходное по за­мыслу, но существенно отличное по выполнению нововведение

возникает у очень многих родственных представителей.

Наука накапливает все больше и больше данных о том, что орга­низмы своим сходством в гораздо большей степени обязаны зако­нам развития, чем филогенети­ческому родству. Взять, напри­мер, вопрос о происхождении жизни. Там уже очевидна для всех закономерная неотвратимость развития материи из неживой в живую. Почему же, как только Рубикон перейден и жизнь ста­новится фактом, мы оставляем закономерности и начинаем опе­рировать случайностями? Этот случайно-вероятностный компо­нент эволюционного процесса, конечно, имеет место, но он не должен закрывать от нас более общий и главный — номогенети­ческий. Видимо, на высших уровнях организации живой ма­терии номогенетический компо­нент всего более значим, только пока его трудно выявить. В пре­делах свободных скрещиваний элемент случайности очень ве­лик, но и там в как будто хаоти­ческом многообразии форм в ре­зультате скрещивания Мендель сумел найти законы. На более высоком уровне мы имеем закон гомологической изменчивости Н.И. Вавилова — прообраз и на­чало законов многообразия в системе организмов. Конверген­ции и параллелизмы — прокля­тие систематиков, не расстав­шихся с привычным иерархичес­ким пониманием системы, ока­жутся благословением при построении новой системы.

Учиться предвидеть

Вступая в царство объективных законов из области случайност­ной неопределенности, мы совер­шаем переход, подобный перехо­ду химии к менделеевской эпохе. Мы не только лучше поймем мир, мы научимся восстанавливать ход эволюции и предвидеть конечные результаты эволюционного про­цесса! В этом смысле законы

Менделя можно назвать номоге­незом на его первой стадии. Они позволяют предвидеть результаты скрещивания. Зная многообразие форм одного вида или рода, мож­но, согласно закону гомологичес­ких рядов Н.И. Вавилова, в зна­чительной мере предвидеть еще не открытые формы.

А можно ли предвидеть свой­ства организмов иной планеты, развитие которой происходило заведомо совершенно независи­мо? Энтузиасты «астробиологии» полагали, что на Марсе, скажем, могут оказаться не только расте­ния разных типов, вплоть до зеле­ных, но и (пусть примитивные) животные. Следовательно, зем­ные «царства» животных и расте­ний предвидимы и на иных пла­нетах. Законы развития приводят к возникновению только двух царств.

Ну, а дальше? Как, например, с типами? Имеем ли мы основание ожидать встретить там (но все же не на Марсе, видимо) земные ти­пы и только земные типы, или там все будет по-иному? Если процесс возникновения жизни на Земле мы считаем закономер­ным, то следует ли отказывать в тех же законах и другим мирам? И там, вероятно, были или есть доклеточные организмы и кле­точные. Вправе мы ожидать там и организмы, которые мы отнесем к типам бактерий, водорослей, простейших организмов. А может быть, там будут и студенистые формы из двух слоев, весьма сходные с кишечнополостными? Здесь стоит остановиться. Я не настаиваю, что по иным мирам обязательно ползают черепахи и прыгают зайцы. Но, чувствуя, что вызову нарекания и даже протес­ты многих биологов, не могу не сознаться: я принадлежу к тем, кто предвидит на обитаемых пла­нетах встречу со «знакомыми нез­накомцами», типами и, может

быть, классами организмов, очень похожими на земные,

В основе - химия?

Закономерный вопрос: что же это за законы, исподволь управляю­щие ходом эволюции? Сам акаде­мик Берг был склонен видеть ос­нову номогенеза в химическом составе организмов. Многие фак­ты действительно говорят о том, что химический состав организма налагает ограничения на пути развития и способствует разви­тию определенных черт. Хитин, очень широко распространенное среди животных и — независимо от этого — среди грибов вещест­во, совершенно отсутствует, по-видимому, в типах, объединяемых в сверхтип вторичноротых, вклю­чающий типы иглокожих и хор­довых (человек — тоже в этом таксоне). Хитин способствует об­разованию наружного скелета, членистых конечностей, весьма вероятно — фасеточных глаз. При переходе на сушу, как убедитель­но показывает энтомолог М. Ги­ляров, именно хитин позволяет образоваться трахеям. Наконец, как отметил в свое время Четве­риков, наружный скелет толкает живое к развитию и соревнова­нию на пути уменьшения разме­ров (некоторые мелкие наездни­ки — до нескольких десятых мил­лиметра).

Наружный скелет может быть и известковым. Прочный извест­ковый скелет — причина торже­ства и широкого распростране­ния типа моллюсков. Но тяжелая раковина мешает передвиже­нию, и мы видим, что увеличе­ние подвижности сопровождает­ся утер