Реферат: Ском пространстве в 1990-е годы, и это соответствовало определенному этапу национально-культурного развития, хотя процветанием его вряд ли можно было бы назвать

Павел Романов, Елена Ярская-Смирнова


Социальная антропология по-русски:

наука, профессия, идентичность


Альфред Луис Крёбер доказывал в своих исследованиях, что периоды научного подъема согласуются с эпохами общего национального и культурного процветания, однако, сам же предостерегал от опасности возведения этого вывода в ранг псевдозакона 1. Гуманитарные и социальные науки расцветали на постсоветском пространстве в 1990-е годы, и это соответствовало определенному этапу национально-культурного развития, хотя процветанием его вряд ли можно было бы назвать. В тот период бурно развивалась социология, формировались разные конфигурации научных сред 2, возникали еретические (с точки зрения мэйнстримных и статусных моделей социологии) или революционные течении, новые школы, вокруг которых собирались вдохновенные единомышленники. Практически одновременно с широким учреждением социологического образования в разных городах и вузах страны, была открыта и специальность «социальная антропология», и ее развитие было не столь масштабным, но все же заметным явлением. В начале и середине 2000х годов в социологии были осуществлены разного рода усилия по интеграции, однако, научное поле остается ощутимо сегментированным 3. Символическая борьба на поле социальной антропологии и конфигурация академических сообществ в контексте властных решений по поводу структуры воспроизводства профессиональных кадров составляют предмет настоящей статьи.

^ День закрытых дверей для социальной антропологии

Любой вид деятельности, и наука не исключение, для собственного самосохранения нуждается в подмастерьях, в новой поросли кадров. Для того, чтобы обеспечить эту преемственность, ученые преподают в университетах, руководят дипломниками и аспирантами. Наверное, в каждой научной отрасли сегодня есть структура воспроизводства кадров – вузовская программа, научная специальность, кафедра в университете, соответствующий вид специализированной занятости вовне академии. Нас заинтересовала противоречивая конфигурация этой структуры в случае социальной антропологии.

Высшее профессиональное образование (ВПО) по специальности 350100 «Социальная антропология» было введено в России в 1992 году, и казалось бы, эта специальность довольно молода. С другой стороны, этнография как предшественница социальной антропологии (а подчас это лишь синонимы) в России развивается с XVII века. Институт этнологии и антропологии РАН4 - старейшее гуманитарное научное учреждение страны, берущее начало от Петровской Кунсткамеры. И хотя высшее профессиональное образование по социальной антропологии было учреждено, такой должности, как «социальный антрополог», в Общероссийском классификаторе профессий рабочих, должностей служащих и тарифных разрядов не было. Получается, что выпускник, имеющий по диплому квалификацию «Социальный антрополог», не может трудоустроиться в полном соответствии с полученным дипломом, поскольку ни в одном месте такой должности не предлагается. Напротив, любой человек, который занимается тем, что представляется ему или ей социальной антропологией, может себя именовать антропологом, указывая на это резюме, визитной карточкой, да и всем своим габитусом.

Границы идентификации становятся еще более зыбкими, как и судьба самой науки, поскольку специальности «Социальная антропология» в России осталось еще от силы пять-шесть лет, ибо на то есть специальное решение Министерства образования. С закрытием специальности проблема воспроизводства социальной антропологии как науки встает во весь рост.

В 2010 году все вузовские преподаватели, связанные с социальной антропологией как специальностью высшего профессионального образования, станут свидетелями печального события – на нее прекратится прием абитуриентов. Слухи о намерении чиновников прибегнуть к этому шагу в условиях перехода к международной двухступенчатой системе «болонского» типа ходили в 2005 году (в рамках процесса сокращения и укрупнения числа ненужных/избыточных специальностей на первой ступени вузовского образования). Затем появилась информация о том, что специальность включили в направление «Социальная работа», а окончательное решение Минобра вывести ее из рубрикатора направлений было озвучено осенью 2007 года на заседании УМО – по традиции, оно было донесено в виде «принять к сведению», т.е. без широкой дискуссии заинтересованных сторон, включая практикующих профессионалов.

Как организационно выглядит ликвидация специальности социальная антропология? Согласно Классификатору направлений и специальностей высшего профессионального образования, утвержденному приказом Госкомвуза России от 05.03.94 № 180, специальность 020500 «Социальная антропология» относилась к группе 020000 «Гуманитарно-социальные специальности» наряду со специальностями 020300 «Социология» и 022100 «Социальная работа». В 2000 году эта специальность под кодом 350100 в новом Перечне направлений подготовки и специальностей высшего профессионального образования уже относилась к группе 350000 Междисциплинарные специальности 5 (вместе с социальной работой и многими другими). Специальность «социология» относилась к группе 020000 «Гуманитарно-социальные специальности». Была в этом Перечне и группа 520000 «Гуманитарные и социально-экономические науки», где уже фигурировали направления «Социология» и «Социальная работа» (с бакалавриатом и магистратурой). Несколькими годами позже, в Общероссийском классификаторе специальностей по образованию ОК 009-20036, специальность 040102 «Социальная антропология» входила в группу 040000 «Социальные науки» под рубрикой 040100 «Социальная работа». Для социологии тогда образовали в той же группе «Социальные науки» самостоятельную рубрику 040200. Характерно, что социология и социальная работа были указаны как специальность и направление (с балакавариатом и магистратурой), а вот социальная антропология представлялась только в рамках специальности, что в контексте ускоренной болонизации могло означать лишь ее ликвидацию. Практически та же картина воспроизведена в Перечне направлений подготовки (специальностей) высшего профессионального образования 2005 года7.

Так завершается более чем десятилетняя история подготовки профессиональных социальных антропологов в России – через пять лет, таким образом, состоится последний выпуск специалистов, принятых на первый курс обучение в 2009 году. Сегодня, по имеющимся у нас данным, обучение специалистов по вузовской специальности «социальная антропология» ведут 17 вузов 8, из них четыре классических университета, восемь – технических, педагогический, экономический, а также Российский государственный социальный университет, Российский государственный гуманитарный университет, Владивостокский государственный университет экономики и сервиса, а один негосударственный университет (ЕУ СПб) осуществляет поствузовское образование по антропологии. В настоящее время в разных вузах эту специальность получают около 1300 студентов. Подготовка социальных антропологов ведется в Екатеринбурге, Владивостоке, Ижевске, Москве, Находке, Новосибирске, Орле, Омске, Санкт-Петербурге9, Саратове, Тюмени, Чите. Интересно, что разрешение на открытие специальности «социальная антропология» все эти годы следовало получать в Учебно-методическом объединении по социологии и социальной антропологии (УМО), базирующемся на социологическом факультете МГУ им. Ломоносова. Правда, в МГУ нет кафедры социальной антропологии10, студентов по этой специальности там тоже не готовят и никогда не готовили, а саму специальность считают «бесперспективной с рыночных позиций» (из беседы с преподавателями соцфака МГУ).

Вместе с тем, преподаватели и декан социологического факультета МГУ издали несколько наименований учебной литературы под названием «Социальная антропология»11, поскольку одноименная дисциплина входит в стандарт пятилетней программы специальности 020300 «Социология». Эта учебная литература, на наш взгляд, играет свою роль в формировании консенсуса среди тех преподавателей, которые ведут курс «Социальная антропология» у студентов-социологов, а возможно, повлияла и на преподавателей, работающих на отделениях антропологии. Авторитет «главного вуза страны», УМО и солидные тиражи изданий зафиксировали символическую конфигурацию социальной антропологии – с одной стороны, в рамках исторического материализма: «теория и эмпирические данные антропогенеза и социогенеза; типология ранних обществ и исторические этапы развития традиционного общества» (книги Кравченко и Добренькова), а с другой стороны, в метафизическом мыслительном формате «связь человека как био-психосоциального существа, т.е. существа мыслящего, понимающего других, переживающего и творящего, с деперсонализированными сферами его окружения, нейтрально или враждебно чуждыми ему» (книга Минюшева).

В первой, эволюционистской концепции озвучиваются догматы колониального метанарратива, свойственного для так называемых «органических интеллектуалах», которые занимаются производством, дискурсивным обоснованием и распространением идеологий, озвучивая мировоззрение и интересы определенного класса, легитимируя его роль в истории, притязания на власть и на управление процессом общественного развития в духе вышеупомянутых ценностей12. Обе приведенные выше версии определения предмета социальной антропологии в своей идеологической основе характеризуются избеганием критической перспективы, равно как и акцента на полевых исследованиях – первооснове, пожалуй, большинства антропологических школ.

Несмотря на то, что закрытие приема абитуриентов на специальность «Социальная антропология» ударит по интересам многих, можно предположить, что все произойдет буднично и спокойно – вряд ли кто-то из абитуриентов или студентов выйдет на митинги с требованиями вернуть университетам любимую ими специальность, преподаватели выпускающих кафедр не будут засыпать министерство образования петициями, страницы газет и журналов не будут пестреть публикациями с рассказами о социальной антропологии, которую мы теряем и разрушительных последствиях этого недальновидного решения неведомых администраторов, которые, приближаясь к болонским стандартам высшего образования, сочли эту специальность ненужной для России. Выступления на заседании УМО в МГУ декана социологического факультета СПбГУ Николая Скворцова и некоторых других членов преподавательской корпорации, включая авторов статьи, а также коллективное письмо в адрес Министерства в защиту специальности несколько лет назад, к сожалению, не спасли положения (а, возможно, уже и не могли спасти).

Это неприятно осознавать, но приходится признать, что проект создания сильной, базирующейся на многолетних международных традициях исследований и преподавания университетской социальной антропологии потерпел провал. Непостижимо, но такая эндемическая кабинетная (arm-chair) дисциплина, возникшая в местном контексте на руинах истмата с использованием идей советской социальной философии и своеобычных референций из cultural studies, как «культурология», - остается среди учебных предметов, и позиции ее укрепляются, а социальная (культурная) антропология, с ее колоссальной историей и нынешним развитием, наличием многочисленных кафедр и научных центров по всему миру (в США, например, в 2001 году была 131 программа, в Великобритании в 2005 –двадцать, во Франции – 14 и шесть крупных исследовательских центров, где тоже осуществляется образование13) – в России перестает существовать на уровне бакалавриата, теряет статус и символический капитал. Вероятно, именно в связи с дефицитом символического капитала трудно ожидать и общественного недовольства по поводу закрытия высшего профессионального образования по этой специальности.

Как видно, в России так и не сложилось сообщество преподавателей и ученых в области социальной антропологии со сколь нибудь общим, разделенным большинством пониманием содержания дисциплины, ее предметной области, эпистемологии, истории субдисциплин, стандартов исследования, методов преподавания и требований к научным результатам. Рабочие программы и иные компоненты учебно-методического обеспечения этой специальности или предмета, читаемого разным гуманитарным специальностям (историкам, социологам, философам, специалистам по связям с общественностью) поражают разноголосицей в изложении похожих тем и проблем. Ортодоксальная научная среда, представляющая неоклассическую «дисциплинарную матрицу», по Лорану Тевено14, не приемлет «еретические», революционные школы или новые течения, при этом каждая такая конфигурация научной среды отличается принципами управления научной работой, методическими установками, способами легитимации собственной правоты и значимости – «порядками величия».

Эти различия во многом обусловлены «бэкграундом» - научной базой авторов курсов и руководителей/идеологов кафедр. Так, одни из них пришли в антропологию из истории или этнографии и занимаются изучением быта малых народов, описанием их обычаев и традиций. Здесь собирают фольклор, артефакты и изображения народных костюмов, утвари и жилья – и это в целом совпадает с определением, предложенном в одном из словарей начала 1990-х – социальная антропология это «отрасль этнографической науки, которая исследует социальные институты и отношения в докапиталистических странах»15.

Другие представители университетского сообщества вышли из философии, философской антропологии (или социальной философии) и рассказывают студентам о «Социальной антропологии как науке о человеке и его общественном бытии»16, например, так:


Социальная антропология трактуется как философская дисциплина, постигающая всеобщее посредством исследования человеческого бытия, осмысленного со стороны социальности. Показывается целостный философский образ человека как существа, органически соединяющего в своей деятельности природное и духовное начала, осуществляющего преобразование сил природы в силы и факторы социокультурного бытия17.


Социокультурная антропология: возможные подходы. 1. Раздел социологии, объектом изучения которого являются примитивные и традиционные формы общества и традиционное формирование общества в отличие от его современных форм. 2. Социокультурная антропология - аналог этнологии, занимающийся обобщением социологии и культурологии истории народов всего мира. 3. Социокультурная антропология - ответвление философской антропологии18.


Третьи базируются на феноменологической социологии, социальной истории, современной антропологии и тесно ассоциируют антропологию с междисциплинарным изучением современного общества и его субкультур с привлечением интерпретативных полевых, архивных, визуальных методов (авторы статьи, ученые Центра независимых социологических исследований, преподаватели и выпускники Европейского университета, Санкт-Петербургского государственного университета). Различия между этими тремя интеллектуальными течениями проявляются не только в списках цитирования и специальностях диссертационных советов, где защищаются их последователи. Важная особенность первых двух групп – вполне отчетливое избегание обсуждения социальных проблем (исключение составляют межэтнические взаимодействия и конфликты). Так и возникли эти странные научные лагери, растащившие социальную антропологию за свои ограды, заняв круговую оборону. Всем, независимо от бэкграунда, хотелось бы сохранять свою власть, статус в доступном ареале, утверждаться как профессионалам посредством публикационных и прочих доступных ресурсов. Так возникали условия для воспроизводства непреодолимой разделенности внутри академической дисциплины и складывались механизмы, препятствующие любой попытке интеграции.

Производство общепризнанных знаний в каждом из стилей научного творчества, по мысли Тевено, связано с проблемой общественного признания – не только положительной оценкой (у каждого стиля творчества свои параметры оценивания), но и критикой (способами разоблачения несправедливо вознесенного и реабилитации незаслуженно забытого). Каждый из режимов враждебно настроен по отношению к другим, претендует на всеобщность, на упорядочение всего человечества только по своей собственной модели. Множественные формы оценки знания вступают в конфликты и стараются дискредитировать друг друга. Для ослабления критического напряжения между ними необходимы компромиссы19, которые возникают лишь локально и временно, в виде инсценировок – на официальных встречах ученых.

За время существования специальности состоялся ряд мероприятий по социальной антропологии, объединявших представителей кафедр и факультетов, выпускающих социальных антропологов, однако они носили недостаточно широкий характер, чтобы обсудить общие проблемы и сформировать хотя бы какой-то минимальный консенсус. Попытки собрать круглые столы по проблеме обучения социальной антропологии в вузах имели место и на недавних конгрессах социологов и этнографов, и на последнем социологическом конгрессе. Все эти усилия заканчивались по-разному – иногда вялой дискуссией, общими пожеланиями, чтобы кто-то пришел и навел порядок, иногда – энергичными призывами объединятся настоящим социальным антропологам и создавать стоящее образование в России. Но в целом результат можно охарактеризовать как локальный или нулевой. Так и не нашлось общепризнанного научного авторитета, который, обладая достаточной символической властью, сумел бы добиться большей интеграции. Не оказалось и ясно выраженной персонифицированной (что, скорее, ожидаемо в нашей академии) административной власти со своими интересами, которая смогла бы протолкнуть определенные распоряжения и отстоять перед другими чиновниками интересы конкретных образовательных структур (в конечном смысле – сообщества, стоящего за ними). Тем, кто пытался интегрировать дисциплину и созвать коллег на такие мероприятия, видимо, не хватило символических ресурсов для осуществления своих планов (авторы сами принимали участие и инициировали такие безрезультатные попытки).

В результате все предпочли сидеть в своих более-менее уютных нишах, заниматься своими локальными заботами, либо воспринимая своих коллег из других лагерей как непримиримых конкурентов на интеллектуальном поле, с которыми якобы было бы политически опрометчиво искать общий язык, либо мысля другие традиции как профанацию или нечто совершенно чуждое, лишь по чистой случайности имеющее общее название. Почему же инстинкт самосохранения не подтолкнул эти группы к объединению и коллективному действию, хотя бы ради собственного спасения? Можно предположить, что причин было несколько – во-первых, социальная пассивность преподавательской корпорации, отсутствие навыков мобилизации; во-вторых – убеждение всех членов кафедр и факультетов, обреченных на исчезновение, в том, что реально мало что изменится в их жизни – они просто перейдут в те свои ареалы, откуда пришли – на факультеты истории, философии, социологии. Все надеются, что ничего серьезно не потеряют и продолжат заниматься приблизительно тем же, но под другой крышей. В-третьих, группа интересов слишком мала – менее двадцати высших учебных заведений, для которых закрытие одной, нередко непрофильной для вуза специальности, будет не столь заметным явлением. В-четвертых, малые потоки студентов, отсюда – не слишком велик риск сильного сокращения штатов.

Сообщество не смогло выступить более или менее единой группой в целях институциализации дисциплины, в отстаивании интересов – собственных, своей профессии и своих выпускников. Как печальный итог того, что не удалось добиться – социальная антропология так и не была признана в Министерстве образования дисциплиной, нуждающейся в полевой практике и экспедиционных бюджетах – поэтому если летние полевые экспедиции и были, то они проводились за счет каких-то иных средств, объем которых зависел непосредственно от доброй воли руководителей вуза и факультета, личной пробивной силы и просто от желания руководителя кафедры, от его/ее представлений о необходимости таких экспедиций в получении квалификации будущими антропологами.

Другое, что не состоялось – и это одновременно парадоксально, но весьма характерно для социальной антропологии в России – она так и не вошла в Классификатор профессий и должностей. В этом классификаторе есть много чего как из уже устаревших, так и из совершенно новых профессионально-квалификационных групп, а социальной антропологии нет. Стоит ли говорить, что по специальности «Социальная антропология» не было открыто и поствузовского образования (аспирантуры20), а кандидатские и докторские диссертации выпускники-антропологи защищают либо в исторических, либо в философских, либо в социологических советах.

Говоря далее о категориях отсутствия – о том, что отличает продвинутую профессионализацию от той, с чем мы имеем дело в случае с социальной антропологией, – мы с разочарованием обнаруживаем отсутствие в течении длительного времени специализированных академических журналов. Не то, чтобы журналов близкой проблематики вообще не было – в Санкт-Петербургском университете уже более десяти лет издается «Журнал социологии и социальной антропологии»; конечно, следует упомянуть многолетнюю успешную историю академического «Этнографического обозрения»; есть социологическая, культурологическая, гуманитарная и философская периодика. Ближе всего к социальной антропологии находится, на наш взгляд, междисциплинарный интеллектуальный журнал «Неприкосновенный запас» (НЗ). Наличие таких изданий, как «НЗ» – хороший знак: укрепляются междисциплинарные связи. Однако, недостаток специализированных журналов тоже о чем-то говорит (слабая степень развития, мало профессиональных исследований, не хватает символических и прочих ресурсов, необходимых для запуска журналов). Дисциплина без собственного периодического издания не может считаться институциализированной – это представляется достаточно очевидным. Восполняя этот дефицит, в Петербурге три года начали издавать «Антропологический форум», и важность этого шага велика, но одного журнала для освещения всей широты антропологической проблематики явно недостаточно.

Казалось бы, ближе всех к социальной антропологии по содержанию своих исследований и ссылочному ареалу должны находиться российские классические этнографы/этнологи со той славной традицией, которая уходит корнями еще в петровские времена. У них давно были и свои каналы профессиональной подготовки на исторических факультетах университетов, и развитый институт полевых экспедиций, и свой журнал, и академические институты (включая наиболее крупные – Институт этнологии и антропологии в Москве и Кунсткамера в Санкт-Петербурге). Однако, институциальное сожительство этнологии и антропологии принесло неожиданные плоды – оно ясно продемонстрировало признаки, по который российская этнография ясно отличается от социальной антропологии во всех ее историко-философо-социологических ипостасях. Это проявилось, в частности, на некоторых конференциях, где происходили встречи антропологов западных (или получивших за рубежом образование) с российскими этнографами с их локально исповедуемой профессиональной идеологией. На одной из них – международной конференции «Социальная антропология в России как исследовательская и университетская дисциплина: поиски прошлого и будущего», прошедшей под Санкт-Петербургом на «Даче Кочубея» в сентябре 2007 года21, обсуждались перспективы развития антропологического образования в России. Организаторы форума, обосновывая необходимость мероприятия, писали:


Из всего спектра социальных дисциплин, представленных в современном российском образовании, социальная антропология остается самым слабым звеном. Её дисциплинарные границы остаются неопределёнными, она не имеет своего институционального фундамента и образовательных программ (из преамбулы программы).


Авторы этих слов почему-то проигнорировали действующие в 18 вузах образовательные программы, не сочтя их достойными упоминания. Но на самой конференции многие выступающие говорили о необходимости развития другой, настоящей социальной антропологии, соответствующей международным стандартом в содержательном и методическом аспекте.

Другим показательным научным мероприятием, показывающим различия между местной классической этнографией-антропологией и европейской социальной антропологией, стала конференция «Разработка новых методов и подходов в социальной антропологии: российско-французский диалог», прошедшая на базе Института этнологии и антропологии РАН в партнерстве с Лабораторией антропологии социальных институтов и организаций (LAIOS — EHESS, Франция) и Междисциплинарным институтом антропологии современности (IIAC — EHESS, Франция) в сентябре 2008. Несмотря на то, что многое объединяло докладчиков – многие из них публикуются в одних и те же международных журналах, участвуют вместе в конференциях, разделяют представления о теоретической базе, -- все же различия в риторике российских и французских ученых и содержании их докладов оказались довольно значительными, и их было трудно не заметить. С одной стороны – доклад В. Бобровникова «Этнология религиозного знания в фетвах постсоветского Дагестана», с другой – темы французов: Я. Жаффре «Антропология и проблемы здоровья населения. Антропологический анализ материнской смертности в Западной Африке», Э. Миннаер «Вклад антропологии в выработку государственной стратегии призрения престарелых», Дж. Блундо «Антропология и коррупция. Старые практики, новый объект исследования». Для нас наиболее важным отличием стал аналитический фокус – французские участники, в отличие от российских, активно обращались к современным сюжетам (как европейским так и неевропейским), а также к социальным проблемам, обсуждение которых избегали наши соотечественники, фокусируясь на традиционных вопросах этничности, культуры малых народов или методологии, эпистемологии, истории этнографии. Среди выступавших российских ученых – только представители «рановского» крыла антропологов – здесь не было исследователей из независимых центров или с факультетов, отделений социальной антропологии.

И все же изменения налицо. На российских конгрессах антропологов и этнографов стали появляться новые темы и секции, вполне в духе современной антропологии – гендерная, визуальная, городская антропология, этнография академических сообществ22; осуществляются издательские проекты, объединяющие антропологов разных школ23. Состоялось несколько летних школ по социальной антропологии, время от времени проводятся круглые столы, конференции, семинары с актуальной проблематикой, в том числе по социальным проблемам, сформулированной в современном ключе, резонирующие с тематизмами, понятными международной академической общественности, издаются книги – отечественных авторов, написанные вполне в духе современных тенденций и переводы антропологов ХХ века.

Все это означает, что закат высшего профессионального образования по социальной антропологии вовсе не маркирует ее закат как научной дисциплины – тренды развития науки и преподавания со всей очевидностью не вполне совпали друг с другом. Продолжение роста социальной антропологии несомненно еще и потому, что ее методологический арсенал разделяется социологией, социальной историей, культурологией – тем самым социальная антропология существует как бы в одной из своих ипостасей – в качестве этнографической, или качественной методологии социальных наук.


^ Социальная антропология как методология

Те подходы в социальных науках, которые отличает акцент на герменевтических стратегиях, изучении микроуровня и «реальных» повседневных взаимодействиях, и которые мы здесь будем в соответствии со сложившейся уже традицией называть этнографическими, долгое время характеризовались противоречивым статусом в современной науке. В культурной или социальной антропологии, где такие методы считались более чем легитимными, их возможности по преимуществу ограничивались фокусом на экзотических, удаленных и племенных сообществах, изучении культурных «Других».

В свою очередь, в исследованиях современной городской жизни, индустриализованных обществ этнография как описание «народной», «туземной» жизни долгое время оставалась экзотическим приемом, которая так и не сумела поколебать легитимность основного позитивистского ядра эмпирической науки об обществе, сформировавшейся в конце XIX и укрепившей свои позиции на протяжении почти всего XX века24. Устойчивое неприятие феноменологического взгляда на социальную реальность большинством представителей академического мира и практиками, использующими социальные науки для достижения разнообразных конкретных целей в управлении, политике, промышленности, было связано, не в последнюю очередь, с распространенными сциенцистскими канонам научности, с их мощными защитными механизмами. Ортодоксальная научная среда, представляющая неоклассическую «дисциплинарную матрицу», по Лорану Тевено25, не приемлет «еретические», революционные школы или новые течения, при этом каждая такая конфигурация научной среды отличается принципами управления научной работой, методическими установками, способами легитимации собственной правоты и значимости.

В международном поле дискуссии о методах социальных наук этнография сегодня едва ли не самый широко обсуждаемый метод26. Традиции полевых исследований, основанные Э. Тэйлором, Э. Эванс-Причардом и Б. Малиновским, развивались в Чикагской социологической школе. Именно там метод участвующего (включенного) наблюдения нашел легитимацию в социологических исследованиях, а чтение культуры как текста и насыщенное описание наблюдаемых феноменов стали ключевыми приемами авторов, работающих в герменевтической перспективе, пусть и не называющих себя этнографами. Изучение современного общества методами этнографии ко второй половине ХХ века стало если не обычным приемом, то вполне легитимной практикой: возник целый корпус публикаций на эмпирических данных, посвященных городским проблемам, субкультурам, организациям, трудовым отношениям.

В России дискуссия о герменевтическом направлении в социологии свелась к дебатам о качественных и количественных методах и не встретила широкого отклика в научном сообществе. Несмотря на это, наш анализ показывает, что, например, в таком старейшем и наиболее респектабельном журнале, как «Социологические исследования», рост публикаций по результатам эмпирических исследований в период с 1990 по 2005 годы сопровождается увеличением доли публикаций. В общем корпусе ежегодных публикаций, основанных на эмпирических данных, доля статей по исследованиям, основанным на качественных методах, выросла за эти годы с 13 до 18 %. При этом доля работ, авторы которых не только используют этнографические данные, но и опираются на герменевтическую методологию, остается на протяжении пятнадцатилетнего периода наблюдений стабильной и составляет ежегодно не более 9 % 27. Это может указывать на стабильно низкий интерес к этим подходам среди российских ученых и редакторов журнала, обусловленный устойчивостью предпочтений в локальном научном сообществе, определенным консерватизмом, влияющим на методологические предпочтения исследователей.

Как отмечает М. Буравой, признание эпистемологической специфики социального с неизбежностью склоняет ученого к переосмыслению базовых возможностей и ограничений тех аналитических перспектив, которые сложились в доминирующей позитивистской парадигме 28. Ирония заключается еще и в том, что современные этнографии, пользуясь своей микроскопической оптикой, нахально проникают в мастерские и лаборатории доминирующих наук (как естественных, так и социальных), просвечивают и ставят диагноз усилиям по поиску и разработке научных знаний совершенно с новых, неожиданных перспектив. Этот важный шаг в развитии антропологии и этнографии был сделан в 1960-е годы, с появлением когнитивной антропологии, когда исследователи применили имеющиеся инструменты и теории к изучению не экзотических народов в культурно и географически удаленных зонах, а к сообществу ученых. Антропология и этнография тем самым перешли в русло культурной критики.

Исследователи, изучающие науку и технику, сегодня сосредоточены на «лабораторной жизни», на том, как производятся научные «факты», как формируются «ученые», каким образом то, что они делают и говорят, обусловлено социально-экономическими и политическими условиями, в которых они работают. Сюда же можно отнести и исследования медицины, инженерии, экологии. Интересно проследить, как этнография внедряется в эти многообразные исследования о производстве знаний, и одновременно под влиянием ряда факторов растет интерес к применению этнографии в качестве прикладного инструмента. Две эти тенденции взаимосвязаны и позволяют говорить о дифференциации подходов внутри дисциплины, открывающей перспективы для неожиданных новых результатов, в частности, в медицинской и экологической антропологии, в этнографии техники [Townsend, 1992; Engebretson, 1992; Berglund, 1997; Vinck, 2003].

Наряду с исследованиями естественной науки и техники, появляются и работы по этнографии социальной науки (в том числе и той, что изучает естественные науки). В этом случае сам этнографический текст становится предметом дискурсивной критики, поскольку содержит в себе определенные убеждения, знаки отличия, культурные коды. Этот символический строй можно расшифровать, чтобы понять внутренние законы того сообщества, к которому относит себя автор академической публикации [Badley, 2004]. Рефлексивный сдвиг социальных наук от анализа социальных структур общества в направлении анализа их собственных процессов, идеологий и практик означает поворот к этнографии социальных наук, в том числе, феноменологического направления. Работы в русле этнографии академической деятельности как профессии обращают наше внимание на практики производства и коммуникации в социальных науках и их особую институциальную и социальную структуру и динамику, в частности, при изучении индивидуальных и надындивидуальных стратегий занятости и карьеры в университетах. Социальные структуры и процессы, которые являются привычным объектом изысканий социологов, здесь привлекают наше внимание как условия научной работы; артикулируется связь между требованиями и условиями культурного производства в социальных науках, с одной стороны, и их результатами – с другой. Таким образом, происходит эпистемологический обмен, переворачивание объекта и предмета.

Этнография ставит науку в ряд с другими профессиональными видами занятости, десакрализует, с одной стороны, а с другой – сама становится определенным практикоориентированным индустриальным проектом, приоткрывающим завесу над инструментами и технологиями, при помощи которых возможно продвижение и утверждение в академической среде, создает основу для своего рода карманных путеводителей для новичков, реалистичных и лишенных ложной романтики, принимаемой по умолчанию в отношении к этой среде.


^ Антропология как социаль