Реферат: Л. Л. Ивченко государь и армия

Л.Л. Ивченко


ГОСУДАРЬ И АРМИЯ


Как поехал Александра свою армию смотреть,

Свою армию смотреть, свою армию смотреть.

Обещался Александра

К Рождеству домой поспеть.

Скоро празднички подходят,

Александра дома нет.

Как пойду я на ту гору,

Посмотрю я в ту сторонку,

Не идет ли пыль столбом…

Солдатская песня


Внимание к так называемым «частным проблемам», конкретизация аспектов исследования – закономерное явление в отечественной историографии. Масштабное историческое полотно, где основные контуры расплывчаты, а второй план и вовсе отсутствует, смотрится явно незавершенным; в этом случае его создателя вряд ли оправдает монументальность замысла. Специалисты столкнулись с тем, что создание обобщающих работ по истории Отечественной войны 1812 года не только невозможно, но и бессмысленно без углубленного изучения важных деталей, «освещенных светом больших исторических событий»1. Научные труды, посвященные «частным проблемам» могут оказаться довольно значительными, как по глубине содержания, так и по количеству страниц, что лишний раз доказывает их актуальность. Сейчас уже невозможно представить историографию Отечественной войны 1812 года без монографий А.И. Попова «Погоня за миражом», В.Н. Земцова – «Великая армия Наполеона в битве при Москве-реке», В.М. Безотосного – «Русская разведка в 1812 году», И.А. Шеина – «Историография Отечественной войны 1812 года», Л.Н. Мельниковой – «Война 1812 года и русская православная церковь»; без работ В.А. Бессонова, С.А. Малышкина, С.В.Потрашкова, А.И. Сапожникова, И.С. Тихонова, В.П. Тотфалушина и др.

По справедливому замечанию С.О. Шмидта, «историко-культурной же проблематике, а тем более историко-психологической, в трудах историков уделялось значительно меньше внимания…». Именно в этом ракурсе исследования нас интересует проблема взаимоотношений Императора с армией. Роли Императора Александра I во внутренней и внешнеполитической жизни России и даже Европы посвящены сочинения выдающихся историков М.И. Богдановича, С.М. Соловьева, В.К. Надлера, А.К. Дживелегова, Н.К. Шильдера, В.Кн. Николая Михайловича. С нашей точки зрения, самым удачным является психологический портрет русского Императора, воссозданный в интерьере той эпохи французским историком А. Вандалем с помощью (по его собственному выражению) «диалога источников». В последнее время опубликовано немало работ, в которых на первый план, к сожалению, выступает монолог автора, предлагающего ключ к разгадке «северного сфинкса» на уровне своего бытового здравомыслия. Один из примеров – монография А. Архангельского, увидевшего в Александре I «американофила», задумавшего ограничить свой срок пребывания на троне четырьмя годами. Как здесь не вспомнить совет Ю.М. Лотмана, который вряд ли когда-нибудь утратит свою актуальность: «Когда вы стараетесь объяснить себе, почему человек, живший 200 или 400 лет назад, поступал так, а не иначе, вы должны одновременно сказать две противоположные вещи: «Он такой же, как ты. Поставь себя на его место – и: «Не забывай, что он совсем другой, он – не ты. Откажись от своих привычных представлений и попытайся в него перевоплотиться»2.

Принцип организации власти в России был четко сформулирован еще в Воинском артикуле Петра I: «Его Величество есть Самодержавный монарх, который никому на свете о своих делах не должен дать ответа, но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять»3. Современному человеку с «секуляризированным сознанием», вероятно, не просто представить отношения между Царем и подданными, коль скоро эти отношения осмысливались не столько в сфере политической, сколько в сфере духовной. Один из исследователей «военной оппозиции» в эпоху Александра I так определяет связь между Царем и подданными: «Для наших героев в понятии «Государь» сливалось то, что можно назвать тайной престола, тайной самодержавной власти, и тот, кто в данный момент являлся носителем, воплощением этой тайны. Царь – живое олицетворение России. В известном смысле она персонифицирована в нем»4. Необходимо добавить, что «тайна престола» находилась именно в сфере духа, поэтому «защитник Отечества и трона» в ту эпоху одновременно ощущал себя и «защитником Веры».

В письмах, дневниках, воспоминаниях того времени словосочетание «военная служба» часто заменяется «царской службой», «государевой службой». Достаточно вспомнить знаменитые строки из знаменитого стихотворения Д.В. Давыдова:

^ Я люблю кровавый бой;

Я рожден для службы царской!

Соответственно, определение «слуга Царю» не заключало в себе, по понятиям того времени, ничего оскорбительного, несовместимого с честью и благородством, коль скоро служить Богу и Государю было равнозначным. Характерный пример запечатлен в воспоминаниях Ф.В. Булгарина: «<…> Однажды, на дневке, в какой-то деревне уже за Нарвой, [подполковник – авт.] Ш. осматривал трубачей, в новых мундирах, присланных из Петербурга. Он махнул рукой – и шинель упала с плеч его, в грязь. Я подозвал улана, стоявшего в шагах двадцати, и велел поднять шинель. Ш. окинул меня взором, с головы до ног, и сказал с ироническою улыбкою: «Не велика была бы услуга!» Ему, видно, хотелось, чтоб я подал ему шинель. – «Я слуга Божий и Государев!» – отвечал я хладнокровно, а пришед домой, оседлал лошадь и уехал в эскадрон, объявив через писаря, что не возвращусь в штаб»5.

Немец Э.М. Арндт, служивший в 1812 г. в русской армии, видел причину победы над Наполеоном в национальном характере, обусловленном способом правления: «Страх и удивление внушает эта самоуверенная сила – не назову ее величием, выражение это слишком высоко, но эта решительность и непоколебимость, даже независимость. <…> Именно независимость. Отчасти это обусловливается именно народным характером, но еще более способом правления. <…> Какая разница там, где действуют более свободные силы! Как в Англии, во Франции, в Германии, даже самый энергический характер, самая могучая воля должны дробиться и размениваться в своей деятельности! <…>В странах, где поклоняются лишь одному Богу и одному самодержавному Государю, где до Бога высоко, до Царя далеко, всегда можно идти прямо напролом. Ибо там, где господствует рабство, отдельные лица всегда более независимы»6.

Царствование Александра I пришлось на переломную эпоху, когда христианское отношение к идее легитимности (законности) монархической власти в Европе переживало серьезную проверку на прочность. В России опыт дворцовых переворотов XVIII в., казалось бы, также позволял усомниться в нерасторжимости таких понятий как «служить Государю» и «служить Отечеству», все еще составлявших в сознании русских офицеров в начале XIX в. единое целое. Следует признать, что Александр Павлович неоднократно возбуждал смятение в душах подданных пристрастием к либеральным идеям века: ученик республиканца Ф.С. Лагарпа неоднократно пытался реформировать «внутреннее устройство» России. Ропот соотечественников сопутствовал ему и во внешнеполитических начинаниях: по мнению многих, Государь не всегда твердо отстаивал собственные интересы России, увлекаясь, по выражению В. Ключевского «голодной идеей всечеловечества». Военные неодобрительно отзывались и об известной, даже мучительной для них страсти Императора к «парадной» стороне ратного ремесла: погоня за «внешней красивостью» нередко вредила боевым качествам войск. Офицер лейб-гвардии Семеновского полка А.В. Чичерин доверил «Дневнику…» крик души: «Ради себя я хочу войны и всегда хотел, потому что, становясь воином, я рассчитывал поседеть в боях, а не одряхлеть от непрерывных досад на учениях и парадах»7. Само за себя говорит высказывание графа М.С. Воронцова, относящееся к 1812 г.: «Приятно жертвовать жизнию, когда любовь к Отечеству ничем не отделяется от любви к своим Государям и ничто иное, как одно и то же»8. Подобное расчленение понятий монархист Ж. де Местр назвал «смертельной вивисекцией», грозящей всей Европе.

Александр I, в лице которого Россия «впервые узрела человека на троне», в силу этого, действительно, был «нетипичным» Монархом. Как строилась при нем линия отношений «Государь – армия»? Мы должны будем признать, что в душе Императора оставался потаенный угол, куда воспитатель Лагарп с «общечеловеческими ценностями» так и не добрался, или же «державный воспитанник» сам не допустил туда своего наставника: речь идет об армии. В вопросах «внутреннего обустройства Империи» Александр Павлович мог сколько угодно предаваться либеральным мечтаниям, которые В. Ключевский едко называл «конституционными похотями»; Царь мог строго выговаривать своим сенаторам, что «Сенат – не «Наш», а «Правительствующий». Но армия была «его», что показывает случай, рассказанный М.М. Петровым: «…Однажды в Петербурге Государь Александр Павлович, увидев нечаянно, что камер-лакей, зазевавшись, не успел отворить двери шедшему из гербовой к аванзалу армейскому подпоручику, бывшему во дворце для выписки приказов, велел позвать к себе гофмаршала графа Толстого и при всех гневно соизволил сказать ему: «Сейчас, неожиданно, я видел здесь невежество, оказанное офицеру армии моей [выделено нами – авт.] забывшимся дворцовым служителем. Оставляю это для первого раза без строгого наказания, но поручаю вам объявить всем прислужным штатам дворцов наших что всякий офицер гвардии и армии равно есть член моего семейства, ибо они в самые дорогие дни жизни их оставляют по долгу своему и усердию отца, мать и весь родной круг, нередко навеки, чтобы служить со мною Отечеству…»9. М.М. Петров не был очевидцем этого происшествия: он услышал эту историю от третьего лица. Следовательно, нам не ведомо, в каких именно словах выразилось негодование Императора на «невежество, оказанное армейскому подпоручику». Важно другое: в рассказе М.М.Петрова сохранены привычные для той эпохи словосочетания, обращающие на себя наше внимание спустя почти два столетия: дворцы – «наши», но армия – «моя». Может быть, офицерская молва, подхваченная М.М. Петровым, принимала желаемое за действительное? Приведем другой пример, относящийся к эпохе 1812 года. Н.И. Лорер вспоминал о традиционном представлении Государю бывших кадетов Дворянского корпуса, пожалованных в офицеры вскоре после Бородинского сражения: «Государь осмотрел нас и тихо своим приятным голосом поздравил нас офицерами, прибавив:

– ^ Вы заместите ваших павших братий, служите же мне также ревностно, с тем же неукоризненным отличием, как и они служили»10.

Безусловно, связь Императора с войском превратилась за годы наполеоновских войн в боевое содружество, порой омрачаемое обидами и неудовольствиями, но от этого не менее прочное. Достаточно вспомнить, что со времен Петра Великого после многолетнего «женского правления» Александр Павлович был первым монархом, решившимся возглавить войска на театре военных действий и принимавшим участие в боях и походах. Пользу это приносило или вред войскам – вопрос второй, но Государь, в силу своих убеждений, не мог поступить иначе. Его отец, Император Павел I, и сам был уверен и детям своим внушал следующее: «Я думаю, что стыдно бы было тому, кто от Бога произведен того пола и звания, служить безпосредственно Отечеству своему, безпосредственно не упражнялся б главнейшею частию службы онаго, какова есть защита государственная»11. Он болезненно относился к насмешкам за спиной, поэтому его безотказное чутье подсказывало ему, что носить военный мундир, но избегать военных действий в ту эпоху, когда он жил и царствовал – смешно. Сражения, в которых участвовали его войска, не шли ни в какое сравнение с «баталиями» XVIII столетия: потери отныне исчислялись не сотнями, а десятками тысяч. И он отправился на войну.

Можно, конечно, предположить, что ему не давали покоя лавры Наполеона, но характер Александра – «человека на троне» – позволяет в этом усомниться. В эпоху героев доказать армии, что он не трус было отнюдь не праздной затеей. «Сколько солдаты любят того офицера, который разделяет вместе с ними опасность и бережет их, столько и ненавидят того, кто в таком случае оставляет их»12, – отмечал в «Записках…» Я.Г. Отрощенко. У Александра-Царя существовала серьезная проблема, касающаяся взаимоотношений с подданными: его дед и отец пали жертвой дворцовых переворотов, где военные сыграли главную роль. В этой непростой ситуации внутренний голос подсказывал Александру-человеку, что военный человек не поднимет руку на венценосца, оказавшегося собратом по оружию. Императорская гвардия, не раз становившаяся инструментом в руках заговорщиков, превращалась Александром I в гаранта собственной неприкосновенности. Психология поступков русского Императора привлекла внимание австрийского дипломата К.Н. Меттерниха, отозвавшегося так о его манере поведения: «Он действовал только по убеждению, а если иногда и предъявлял какие-либо претензии вообще, то рассчитывал гораздо больше на успех светского человека, чем властителя»13.

«Кровный союз» Александра I с армией был заключен в 1805 г. в Австрии, где русские воины сражались пока на территории союзника, где молодой Государь неосторожно «перехватил» командование войсками у пожилого и от того казавшегося ему «допотопным» М.И. Кутузова, следствием чего был сокрушительный разгром под Аустерлицем. В Европе считали, что все кончено и для Царя, и для его союзников: «На сего доброго и превосходного монарха нашла дурная минута: по совету молодых своих царедворцев и вопреки мнению генералов и министров он дал 2 декабря генеральную баталию и проиграл оную. Это непоправимая беда…»14, – сообщал из Петербурга своему, как тогда говорили, «конфиденту» Жозеф де Местр. Об этом же в частном письме осмелился написать Государю один из его друзей – князь Адам Чарторыйский: «Ваше присутствие во время Аустерлицем не принесло никакой пользы, даже в той именно части, где именно Вы находились, войска были тотчас же совершенно разбиты, и Вы сами, Ваше Величество, должны были поспешно бежать с поля битвы. Этому Вы не в коем случае не должны были подвергать себя»15. Но… Император видел кровь и смерть, страдал вместе с армией и даже еще больше. На глазах своей армии в опасную минуту он поднимал войска в атаку. Так, генерал Ланжерон свидетельствовал: «Император кричал солдатам: «Я с вами, я подвергаюсь той же опасности, стой!» – все было бесполезно; неожиданность и панический страх, бывший ее результатом, заставили всех потерять головы»16. Однако за «прямой» офицерский подвиг – под неприятельским огнем бесстрашно побуждал войска идти вперед – по приговору кавалеров Георгиевской Думы Государь был награжден орденом Св. Георгия 4-го класса, который с гордостью носил любой офицер Его армии. Не будь в его жизни Аустерлица разве эрц-герцог Карл, брат австрийского Императора, произнес бы в 1806 г. в адрес Александра I эти знаменательные слова: «Его Величество, будучи сам солдатом, принимает участие во всех лицах своего звания»17. Разве в 1812 г., пожалуй, в самое тяжкое в своей жизни время, когда Наполеон находился в Москве, Царь мог бы дать жесткую отповедь своей сестре, Великой княгине Екатерине Павловне, упрекнувшей его в трусости: «Я не могу поверить, что в Вашем письме идет речь о той личной храбрости, которой может обладать любой простой солдат, и которой я не придаю никакой ценности»18.

«Кислый для России 1805 год» остался в памяти у воинов русской армии по обстоятельству, показавшему, по выражению кн. П.И. Багратиона, «великость духа нашего Государя». Так, Ф.В. Булгарин вспоминал: «Тогда был обычай, что взятый с боя город отдавался на грабеж. Если бы только брали пожитки… но тут и жизнь, и более еще – честь отдавалась на произвол рассвирепелого солдата! В русском войске это называлось: «поднять на царя». Император Александр приобрел неопровергаемое право на бессмертие в веках и на благословение народов уничтожением этого правила. Однако ж, однажды в жизни, в первый и последний раз, сам Император Александр прибегнул к этому средству. На другой день после Аустерлицкого сражения, Государь увидел несколько гвардейских батальонов и толпы армейских солдат почти без огней, лежавших на мокрой земле, голодных, усталых, измученных… Верстах в двух была деревенька, но в ней нельзя было занять квартир и достать помощи обыкновенными средствами. <…> Император Александр, тронутый положением своих воинов, позволил им взять все съестное из деревни. – «Ребята, поднимай на царя!» – раздался голос флигель-адъютанта – и солдаты устремились в деревню, и выбрали все, что можно было взять, и что было даже не нужно, для потехи. Государь записал название этой деревни, и после вознаградил вдесятеро за все взятое»19. Одно дело, когда «поднять на царя» предлагает войсковое начальство; когда с подобным призывом обращается к войскам сам Государь – другое дело!

Так или иначе, в 1805 г. образ Царя-воина прочно укоренился в сознании его «любезных сослуживцев», о чем свидетельствует стихотворение С.Н Марина с патетическим названием «К русским»:


^ Нам Александр – пример средь бою.

Отец Отечества! С тобою

Дерзнет на все усердный росс.


Поражение при Аустерлице было далеко не последним испытанием во взаимоотношениях Императора с его армией. Очередная неудача, постигшая русских в битве под Фридландом 2 июня 1807 г., поставила Царя перед необходимостью заключить сначала мир, а затем согласиться и на заключение военного союза против Англии со своим грозным противником. Он вынужден был признать все завоевания «генерала Буонапарте» в Европе, а его самого – Императором Франции. По-видимому, Александру I нелегко далось это решение. Денис Давыдов вспоминал, каким он увидел своего Государя в дни душевной опустошенности и «банкротства надежд»: «Я не спускал глаз с Государя; мне казалось, что он прикрывал искусственным спокойствием и даже иногда веселостью духа различные чувства, его обуревавшие и невольно обнаруживавшиеся в ангельском его взгляде и на его открытом, высоком челе»20.

Перед сильным неприятелем, гордившимся своими победами, русский Царь был весел и обворожителен, но Надежда Дурова запомнила Императора Александра, удрученного поражением своих войск: «Государь проехал шагом мимо всего фронта нашего; он смотрел на солдат с состраданием и задумчивостью. Ах, верно отеческое сердце его обливалось кровью при воспоминании последнего сражения! Много пало войска на полях Фридландских!»21 Безусловно, «грустный» Александр был ближе сердцу своих подданных, чем тот, «веселый», называвший Наполеона «своим другом» и «сюзереном». Ему скорее простили бы поражение, чем этот унизительный, по мнению роптавшей армии, союз. Генерал-лейтенант граф П.А. Толстой с раздражением сказал Царю: «В России не привыкли радоваться таковым невыгодным мирам». Наверное, никогда за всю историю наполеоновских войн память о победах екатерининского царствования не была так мучительна для тех, кто в них участвовал. Там, в Тильзите, генерал-лейтенант князь Лобанов-Ростовский, сам не свой от горя, позволил себе вопиющую бестактность по отношению к Царю: за обедом у Наполеона он заговорил с Императором Франции о Екатерине Великой. «Наполеон его много расспрашивал о ней. Князь Лобанов уже в ее царствование был действующим лицом, – он, как все современники и сослуживцы его, признательно и горячо предан был ее памяти. У него при рассказе навернулись слезы на глазах. Наполеон это заметил и сказал: «Видишь, Бертье, как русские любят и помнят своих царей». Кстати, в разговоре с российским уполномоченным Наполеон проявил удивительную проницательность. «Созданные» им маршалы предали его, как только счастье отвернулось от «горделивого властелина Европы», в то время как русские генералы оказались верны своему Монарху. «Тайна престола» и верность завещанию Екатерины оказались сильнее всех обрушившихся на Россию бедствий. «Ненужными опасностями» и забвением интересов России Императора попрекала мать – вдовствующая Императрица Мария Федоровна. Помня о трагической гибели своего мужа Павла I, Мария Федоровна считала, что ее сыну грозит равная с отцом опасность со стороны екатерининских ветеранов. Однако вдова убиенного Царя отказывалась видеть очевидное: в глазах гордых и своевольных «ветеранов» именно ее старший сын был законным, по завещанию, наследником трона Екатерины Великой, который по недоразумению достался его отцу. «Обломки славы и побед» минувшего царствования, не раздумывая, подняли руку на отца, чтобы передать престол любимому внуку Екатерины, память которой была для них священна. Эти люди могли на него обижаться, сетовать, поучать, но убить – никогда! Вот отзыв об Александре генерала Л.Л. Беннигсена, относящийся к 1812 г.: «Император удостоил принять меня в своем кабинете. Не буду повторять здесь всего, что этот добрый Монарх сказал мне любезного о прошлом; человек менее чувствительный, нежели я, был бы тронут до глубины души; мне ничего не оставалось, как ответить, что я готов пролить последнюю каплю крови ради спасения Его Империи»22. В «цареубийстве 11 марта 1801 года» Беннигсен сыграл едва ли ни главную роль. Военные роптали, но не переходили дозволенных границ.

Впрочем, с Государем у каждого офицера были свои отношения. Офицеры полков, расквартированных в Петербурге, видели Царя постоянно. Гвардейцы считали себя как бы членами Императорской фамилии, без них не обходилось ни одно важное событие в жизни северной столицы. Эта близость к священной особе Государя до известной степени сокращала дистанцию между ним и подчиненными, что нашло отражение в забавных исторических анекдотах, переносящих нас в повседневную жизнь той поры. С.Г. Волконский рассказывал: «Многие говорят, что служба флигель-адъютанта весьма близка к Царю. Хотя нас не была такая орава, как в последующее и нынешнее царствовавние, потому что выбор Царя был весьма разборчив и часто Государь говорил, когда говорили ему о назначении к нему флигель-адъютанта: «Оставьте мне то право, которое имеет каждай бригадный генерал, выбирать сам, кого хочет себе а адъютанты»…» Как генерал-адъютанты, так и флигель-адъютанты, бегающие за выказыванием значения, вот что делали: при выходе Царя к посещению вдовствующей Императрицы или кому другому во дворце, они караулили Царя, и тогда он иных отличал разговором, с ними идя, и обыкновенным предметом разговоров были или известные ему любовные связи господ этих, или сплетни петербургского общества высшего и театрального круга»23. «Были из числа военной свиты <…>, которые <…> сторожили с кем танцует Государь: если с Марьей Антоновной Нарышкиной, то польской нет конца, при маскарадах обойдут целый круг два раза; если с молоденькой и красивой дамой, то польская делалась продолжительна; но если Государь ведет какую-нибудь старуху, взятую им из приличия, то, если можно, польская продолжается полкруга залы и никогда более целого круга»24.

Разве мог армейский офицер мечтать о том, чтобы Государь оказался в курсе его «любовных связей», или стал обсуждать с ним «закулисные сплетни»? Этим офицерам были неведомы случаи из жизни столичного гарнизона, веселившие высший свет Петербурга, как, например, этот: «Являлся к Государю вестовой Измайловского первого батальона <…>; слишком хороший цвет лица показался подозрительным Государю; он, вынув платок, потер ему щеки, и что ж? О, стыд! Гренадер нарумянен. Государь очень рассердился, приказал наказать солдата, который не сказал, что ему велели нарумяниться; а я отвечаю головою, что ему это приказано»25. «Ангел во плоти», как называли Императора придворные, бывал иногда довольно резок: «На Каменном острове по набережной, против дворца, стояли померанцевые деревья. На одном созревали апельсины, и к сдаче часовому было сдано, чтобы охранять их от кражи. Один из этих апельсинов свалился от зрелости. Часовой объявил об этом ефрейтору, этот – караульному офицеру, тот – дежурному по караулу Скарятину, человеку весьма тупому умом. Скарятин, полагая себя очистить от всякой ответственности, не рассудил, что в упадке с дерева апельсина небольшая беда, и, хотя было уже позднее вечернее время, пошел прямо к Государю и велел о себе доложить, как с донесением о важном деле. Император принял его; он подходит и говорит: «Государь, пришел донести Вам о случившейся большой беде». – «Что ж это?» – спросил Государь. – «Не смею доложить, но в этом я не виноват». – «Но что ж это?» – с нетерпением возразил Государь. – «Апельсин…» – «Не понимаю!» – «Апельсин, отданный в сдачу, свалился». – «Пошел вон, дурак!» Обстоятельство этого разговора приняло гласность, и Скарятина иначе не назвали между сослуживцами его и молодежью, как Скарятин-апельсин. И от стыда всего этого он вышел в отставку»26. Отметим, что «происшествия» с офицерами-гвардейцами – это, как правило, исторический анекдот, рассказанный от третьего лица; в жизни же армейского офицера общение с Государем – исключительный случай, о котором он рассказывает сам и без малейшего намека на иронию или шутливый тон повествования.

Если же кому-то из армейских офицеров доводилось при встрече заговорить с Императором, то событие это относилось к числу незаурядных случаев. Так, Я.О. Отрощенко поведал о своей незабываемой беседе с Царем на «профессиональную» тему: «<…> Когда я был в передовом карауле с моей ротой, приехал верхом Государь император и Прусский король. Я им показал, где главный неприятельский караул и где часовые. Государь, увидев на мне французскую саблю, спросил: «разве лучше сабля?» «Надежнее шпаги, Ваше Величество». Он приказал мне подать саблю; я вынул из ножен и, взяв за клинок, подал ему; он взял, посмотрел и опять мне отдал, говоря: «тяжел эфес». Действительно, у наших сабель был перевес при ударе к месту прикосновения, и раны делали жестокие, а у французов перевес был в эфесе. Французский же эфес защищал ручную кисть, а у наших сабель этого не было»27.

Встреча с Царем Надежды Дуровой носила совершенно исключительный характер, впрочем, как и сам факт пребывания женщины на военной службе: «Участь моя решилась! Я была у Государя! видела его! говорила с ним ! <…>. «Я слышал, – сказал Государь, – что вы не мужчина, правда ли это?» Я не вдруг собралась с духом сказать: «Да, Ваше Величество, правда!» С минуту стояла я, потупив глаза, и молчала; сердце мое сильно билось, и рука дрожала в руке царевой! Государь ждал! Наконец, подняв глаза на него и сказывая свой ответ, я увидела, что Государь краснеет; вмиг покраснела я сама, опустила глаза и не поднимала их уже до той минуты, в которую невольное движение печали повергло меня к ногам Государя! Я вскрикнула от ужаса <…>: «Не отсылайте меня домой, Ваше Величество! – говорила я голосом отчаяния,– не отсылайте! Я умру там! Непременно умру! Не заставьте меня сожалеть, что не нашлось ни одной пули для меня в эту кампанию! Не отнимайте у меня жизни, Государь! Я добровольно хотела ею пожертвовать для Вас!..» Говоря это, я обнимала колени государевы и плакала. Государь был тронут; он поднял меня и спросил изменившимся голосом: «Чего же вы хотите?» – «Быть воином! носить мундир, оружие! Это единственная награда, которую Вы можете дать мне, Государь!» <…> Когда я перестала говорить, Государь минуты две оставался как будто в нерешимости; наконец лицо его осветилось: «Если вы полагаете, – сказал Император, – что одно только позволение носить мундир и оружие может быть вашею наградою, то вы будете иметь ее!»28

Иногда Император служил для армейских офицеров примером простоты солдатского быта: «Служитель отвечал, что государь по причине сухих мозолей уже три года заменяет чулки онучками. «Сначала было нам хлопот с этими онучками, – прибавил он, – бывало, мы путаем-путаем, вертим-вертим около ступней, либо пятка светится, или палец выглядывает; но, спасибо, скоро догадались: призвали старого гвардейского солдата, который, живя при нас неделю, выучил нас всех обуваться и обувать государя по онучкам со всеми сноровками, опрятно и удобно для спокойствия ног; так что государь теперь никогда не намерен обуваться по чулкам». Рассмотря и испытав истину удобства обуви по онучкам, я, поучась взятыми уроками у старых егерей моих, принял себе во всегдашнее средство успокоения ног, изнуренных походами и охотою с ружьем»29.

События Отечественной войны 1812 года в который раз испытывали Российского Императора на прочность. Почувствовав, по его собственному признанию, «остроту обстоятельств», он направился к западной границе России, где были расквартированы войска 1-й Западной армии М.Б. Барклая де Толли. Государь погрузился в разноголосицу мнений по поводу плана кампании. От Государя требовали немедленных распоряжений, так как согласно Учреждению о большой действующей армии его присутствие на театре военных действий означало, что именно он является Главнокомандующим. Даже офицер квартирмейстерской части скептически оценивал полководческие способности своего Государя в сложившейся обстановке: «С нашей стороны распоряжался Государь; но на войне знание и опытность берут верх над домашними добродетелями»30.

И все-таки он оказался в нужное время в нужном месте! Получив сведения об огромном численном превосходстве противника, «вступившего в пределы нашей земли», он, пусть неумело, сделал первый шаг к спасению Императорской армии: приказал отступать к Дрисскому военному лагерю в излучине Двины. «…Мы выступили по направлению к Дриссе, где находились укрепленные позиции. Государь пропустил нас мимо себя, когда мы строились в боевые колонны, и глядел на нас с улыбкой на лице, но я думаю, что на сердце у него было совсем другое. Неприятель находился между нашей армией и армией князя Багратиона»31. Дрисский лагерь принес одни разочарования: выстроенный по проекту прусского советника Александра I генерала К.Ю. Фуля, этот лагерь сразу же получил наименование «образца военного невежества». Все насмешки и издевки, высказанные опытными военачальниками в адрес прусского «стратега» в не меньшей степени задевали и самого Императора. Сведения о «славном по слухам» лагере достигли и до войск 2-й Западной армии. Так, Н.Н. Раевский сообщил родственнику в одном из писем: «Что предполагает Государь – мне неизвестно, а любопытен бы я был знать его предположения. У него советник первый Фуль – прусак, что учил его тактике в Петербурге. Его голос сильней всех. Общее мнение, что есть отрасли Сперанского намерения. Сохрани Бог, а похоже, что есть предатели»32. Князь Багратион, выводивший свою армию из окружения, недоумевал по другому поводу: «От Государя давно ничего не имею, впрочем армия наша в таком духе и в расположении всем умереть у стен Отечества и знамен Государя, что желают наступать»33.

Однако Александр I выразил намерение самому ехать ко 2-й армии, 6 июля в Полоцке ему было подано письмо, подписанное тремя высшими сановниками России (А.А. Аракечеевым, А.Д. Балашовым, А.С. Шишковым), где в учтивой форме от него требовалось немедленно покинуть армию: «Мы отбытие отселе Государя Императора прежде сражения потому почитаем нужным, что, во-первых, время не терпит и каждый день медления здесь делает великий перевес в делах; во-вторых, если неприятель нечаянно настигнет и, чего Боже сохрани! одержит знатную поверхность…»34 Секретарь Императрицы Н.М. Лонгинов сообщал о накалившейся в армии атмосфере: «Ненависть в войске до того возросла, что если бы Государь не уехал, неизвестно, чем все сие кончилось бы»35. В Петербурге ходили слухи, что один из генералов 1-й армии в глаза попрекнул Государя тем, что «необходимо содержать не менее 50000 войска, чтобы охранять его особу». Вероятно, никогда он не казался себе таким одиноким и бесполезным, как в тот день, когда его выставили из армии, как напроказившего юнкера. «Я пожертвовал для пользы моим самолюбием, – признавался Александр I в письме сестре великой княгине Екатерине Павловне, – оставив армию, где полагали, что я приношу вред»36. Ветераны «времен Очакова и покоренья Крыма» знали, что делали: они защищали Отечество и Веру, все то, что совмещалось для них в особе Государя, который теперь был нужен им как символ, а не как «светский человек», из лучших побуждений деливший с армией невзгоды отступления. Юный офицер лейб-гвардии Семеновского полка в эти дни записал в Дневнике: «Я всегда жалел людей, облеченных верховной властью. Уже в 14 лет я перестал мечтать о том, чтобы стать Государем…»37. Армия, которая так жестоко отвергла его в трудный час, с нетерпением ожидала ответа своего Императора на мирные предложения Наполеона, «гостившего» в Москве. Александр не обманул ожиданий своих «любезных сослуживцев». Он понял, что он нужен, необходим своим воинам. По словам французского историка А. Труайя «он нашел в себе силы из русского Царя превратиться в Царя русских».

В декабре 1812 г. он приехал в Вильно к своим измученным, промерзшим, но победоносным войскам. Фельдмаршал Кутузов бросил к его ногам, отбитые у неприятеля знамена. Те люди, о которых в минуты досады и горечи он говорил, что «они умеют только драться», заложили величественный постамент для его славы. Их ряды поредели, они погибали под Миром и Кореличами, Романовым и Островной, Смоленском и Бородином, Тарутиным, Малоярославцем, Вязьмой, Красным, на Березине. С этой минуты Император Александр стал в Европе первой персоной. К русским войскам вскоре, как и обещали, примкнули пруссаки. Война повернула вспять от российских границ. Отныне «наш Агамемнон» вызывал лишь восхищение, запечатленное в письмах, дневниках, воспоминаниях офицеров русской армии, пленявшихся великодушием победителя: «Многие черты создали нашему Государю репутацию милосердного и сострадательного человека. Мне приятно привести здесь пример, подтверждающий доброту его сердца. <…> Он теперь торжествует, – ведь французы сожгли Москву, разграбили богатейшие области, ввергли в нищету любимый им, драгоценный его сердцу народ. Судьба пленных не должна была бы его интересовать, ему должно было бы казаться естественным мстить за жестокости, в которых они повинны. <…> Дабы показать, как он умеет побеждать и прощать, он один, без свиты, завернувшись в шинель, прошел по самым зачумленным углам сего храма смерти. Дважды он пересек из конца в конец огромные залы, где смерть предстает в тысяче мучительных образов, его кроткие и ласковые слова подобно благодетельному бальзаму воскресили несчастных, которые не знали, кто сей великодушный, вносящий покой в их душу, кого им благодарить за расточаемые благодеяния. Он все сам увидел, обо всем распорядился, все смягчил своей кротостью…»38. Правда, сам Александр на вопрос графини Тизенгауз: «Что говорили пленные, узнававшие в посетителе Царя?», отшутился: «Они принимали меня за адъютанта графа де Сен-При».

Войска считали для себя особой честью вступить в бой и отличиться на глазах обожаемого Монарха: «Октября 4-го мы уже стояли на высотах перед Лейпцигом. Тогда Император наш подъехал к нам с своею свитою и с конвоем, поздоровался с нами и сказал: «Ну, финляндцы, с Богом в бой». Мы крикнули: «Ура!» Молодой свитский офицер А.А. Щербинин записал в Дневнике 12 декабря 1813 года, накануне вторжения Российских