Реферат: Преподава­ние, тяжелой делает жизнь студенчества, вносит раздор и униже­ние в профессорскую коллегию, создает гнетущую атмосферу, мешающую живой научной работе

ВЫСШАЯ ШКОЛА И НАУЧНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ


«Канцелярии напоследок весьма великое причиняют уч­реждениям ученым препятствие, ибо науки любят свободу и особливый свой имеют порядок, который от канцелярских уста­новлений совсем отличен», – писали 147 лет тому назад профес­сора Московского университета, добиваясь автономии.

Много времени прошло после 1765 года. Но все еще про­должается в русской высшей школе борьба за академическую свободу и университетскую автономию, начатая почти 150 лет назад Московским университетом в екатерининской Комиссии но составлению Уложения. Власть «канцелярий» разлагаю­щим бременем лежит на высшей школе, расстраивает преподава­ние, тяжелой делает жизнь студенчества, вносит раздор и униже­ние в профессорскую коллегию, создает гнетущую атмосферу, мешающую живой научной работе. В 1912 году мы чувствуем это живее и тяжелее, чем чувствовали люди 1765 года. Недаром про­жило русское общество 150 лет со времени прекращения влады­чества «голштинцев», начала царствования великой Екатерины.

Вековая борьба «канцелярий» с «особым порядком» уче­ных учреждений, освященное традицией поколений не преры­вавшееся стремление последних к свободе и к самоуправлению составляют, однако, лишь одну сторону в жизни русской высшей школы. Наряду с этим в ней идет созидательная, творческая ра­бота: идет вопреки всем ожиданиям, при самой невозможной внешней и внутренней обстановке.

В жизни русской школы видим мы отражение жизни рус­ского общества. Ибо и здесь наблюдается та же резкая противопо­ложность между действительностью и жизненной необходимос­тью, между формами существования и глубоко воспринятыми идеалами. Русское общество – живое общество, и не только потому, что оно стремится к лучшему и к более полному проявле­нию своей силы, но главным образом потому, что в нем непре­рывно идет огромная созидательная культурная работа.

Наличность ее делает неизбежным день победы обще­ственных идеалов. Он неизбежен по той же причине и для рус­ской высшей школы. Для нее он связан с достижением прочных условий существования на началах автономии и свободы науч­ной работы.

День этот еще не настал. И далек был 1912 год от осуще­ствления принципов, провозглашенных Московским университе­том в 1765 году.


I


В хронике этого года на первом месте должна быть постав­лена деятельность Министерства народного просвещения, сосре­доточившего в своих руках главные средства государства в этой области жизни. Использование этой силы было минимальное.

Законодательным путем не было проведено ни одной серь­езной реформы – наоборот, сила министерства была направлена в отрицательную сторону. Университетский устав был взят назад и вновь уже не внесен в законодательные учреждения1.

Точно так же не вернулся назад проект расширения фа­культетов в Томске (вот уже много лет называемых Томским университетом, вопреки своему составу). Никаких шагов не сде­лано для завершения Саратовского университета: и здесь под именем университета существует один факультет. Прошло, однако, уже несколько лет после его открытия. Министерство народного просвещения явилось тормозом и в других попытках организа­ции высших школ. В газетах промелькнули известия о затрудне­ниях, чинимых Министерством народного просвещения открытию университета в Тифлисе. Ни один из других многочислен­ных проектов открытия высших школ – в Вильне, Самаре, Воро­неже, Омске, Екатеринбурге, Екатеринодаре, Ростове-на-Дону, Владикавказе, Иркутске, Полтаве – не получил осуществления. А между тем эти требования отнюдь не являются следствием моды или увлечения. Они исходят из слоев русского общества, очень далеких от действий, не связанных с практической жизнью. Они вызываются именно ею, практической жизнью, культурной перестройкой, идущей в глуби нашей страны. Число высших школ, с одной стороны, недостаточно для культурных потребно­стей – у нас нет нужного для развития страны числа специалис­тов, например врачей, ветеринаров, агрономов. Сейчас студент-агроном ведет в России дело, которое на Западе и в Америке находится в руках опытного специалиста. Земства и правитель­ство вынуждены пользоваться людьми, технически недостаточно подготовленными: ясно, как это должно отражаться на жизни страны, как дорого это ей даже материально обходится.

Годовые потери, выраженные в деньгах, даже в одной этой области достаточны, чтобы окупить несколько высших школ. Врачей не хватает даже в армии, ветеринаров нет и в текущей обывательской жизни. В средней школе не хватает преподавате­лей даже при допущении ввиду этого к преподаванию учитель­ниц в мужских школах. То же самое чувствуется во всех областях жизни.

К тому же сейчас технический навык и специализация яв­ляются необходимыми и в таких областях, где еще недавно мож­но было идти по старине, по завету отцов, одной смекалкой и умом, – в торговле и промышленности. Пробудилась Азия, искон­ная наша торговая союзница. Здесь русскому купцу и промыш­леннику приходится сейчас встретиться с соперниками образо­ванными и знающими; очевидно, так же мало без образования можно надеяться на удачную борьбу с ними, как мало могут коновалы и знахари долго бороться с врачами или ветеринарами, доморощенные плотники с инженерами.

Но новые высшие школы требуются не только этими куль­турными потребностями. Они вызываются соображениями ино­го, чисто государственного значения. Такие соображения должны быть серьезно приняты во внимание для высших школ в Екате­ринбурге и Тифлисе. Урал – одна из богатейших областей Рос­сии – гибнет под влиянием невежества. В течение столетий в нем не созданы дороги, не оборудованы заводы; до сих пор в нем копаются на поверхности, не идя в глубь, растрачивая безумно капитал и делая более трудным дальнейшую эксплуатацию бо­гатств. А между тем участки земной коры, столь богатые метал­лами и камнями – драгоценным даром земли, не повторяются. Сейчас на Урале началась культурная работа, благодаря росту железных дорог, – но все усилия будут напрасны, если в нем не создастся высшая школа, которая всегда является не только рас­садником учеников, но могучим центром научного обследования края и умственного подъема местности.

Еще более сильные государственные интересы затронуты университетом или высшей школой Тифлиса. Вопрос идет о при­общении к русской культуре стран западной Азии. Не насилием и не националистическим шовинизмом сильна Россия – она силь­на своей культурой – своею литературой, искусством, наукой, стремлениями и мыслью своего общества. Терять сейчас связь с молодым поколением пробуждающихся стран, народов старой, вековой культуры – армян, грузин, персов, – было бы величай­шей ошибкой. Их самостоятельная культурная жизнь должна по­лучить связь с мировой жизнью через русскую культуру. Наряду с этим научный центр для Кавказа может быть еще более необхо­дим, чем для Урала, так как трудность изучения этого края без подъема и привлечения к ней местных сил еще более велика, чем изучение Урала.

Министерству народного просвещения не удалось совсем похоронить проект высшей школы в Тифлисе только потому, что за него энергично боролся наместник Кавказа гр. Воронцов-Дашков.

Но дело сделано. Год прошел – новые высшие школы ми­нистерством не созданы. Нельзя не отметить, что для этого со­здания сейчас есть наличность всех сил; есть огромные пожерт­вования с мест, есть настроение ищущих знания и желающих работать местных людей, наконец, есть в стране готовый или легко и быстро подготовляемый контингент ученых. Нередко отсутствие этого контингента выставляется как [причина,] меша­ющая росту высшей школы в России. Мы увидим, что это являет­ся недоразумением, связанным с политикой министерства, но не с реальными условиями жизни. Прекрасную характерную оценку эта сторона деятельности Министерства народного просвещения получила во время торжества открытия хирургического факультета клиники Санкт-Петербургского женского медицинского ин­ститута, устроенной на частные средства г-жи Нобель-Олейни­ковой. Представитель жертвовательницы Г.П. Олейников благо­дарил Министерство народного просвещения за то, что «оно не препятствовало».

Законодательным путем, по инициативе Министерства на­родного просвещения, были только удовлетворены некоторые текущие нужды отдельных высших учебных заведений, вызыва­ющиеся потребностями ремонта, построек и т. д. Это и все.


II


Гораздо более значительной была деятельность Министер­ства народного просвещении в области управления. Но и здесь использование государственных сил было отрицательное.

Одной из насущнейших нужд высшей школы является вот уже более 50 лет замена устаревших штатов новыми. За послед­ние десять лет школа душится их отсутствием. Как известно, штаты университетов уже 40 – 50 лет назад не отвечали потреб­ностям и условиям времени; нечего и говорить, насколько они отвечают им сейчас. Русская высшая школа все эти годы могла развиваться и стоять на высоком уровне только потому, что она обладала довольно независимыми от Министерства народного просвещения специальными средствами, получавшимися благо­даря росту количества студентов и увеличению с них платы2. Уже давно высшая государственная школа в России может не падать и давать достаточные знания только этим путем. Любопытно, что этот результат получился совершенно неожиданно; плата была повышена из-за полицейских соображений, с целью уменьшить число студентов, количество же студентов увеличилось постепен­ным ростом средней школы и непреоборимым стремлением новых слоев народа к получению образования. Одно время Делянову удалось – огромными усилиями – достигнуть совершенно неслыханного в истории культурных стран результата: абсолютного уменьшения числа гимназий в течение 10 лет, несмотря на то что население России за это время увеличилось на несколько миллионов человек. Вскоре эти результаты государственно-вред­ной политики Делянова были уничтожены жизнью, и число гим­назий было увеличено. Одновременно министерство энергично сопротивлялось увеличению числа высших школ. И здесь в конце концов жизнь разбила все усилия. Другие ведомства создали новые высшие школы, а специальные средства позволили приспо­собить к новым потребностям старые учреждения Министерства народного просвещения, штаты которых в своей неподвижности были приспособлены – в XX веке – к дореформенной России крепостного права.

Несомненно, такое приспособление в жизни высшей шко­лы, вопреки поставленным ей сознательно целям, не может счи­таться нормальным. Жизнь зарубцовывает раны, но благотвор­ный результат достигается большой и лишней затратой сил и средств. Так или иначе, приходится действовать организации, прилаженной к новым условиям, а не специально для этого приспособленной.

Поэтому важны новые штаты. Они упрочивают, исправля­ют и улучшают то, что требуется жизнью. Их значение давно было сознано министерством. Они были внесены в третью Госу­дарственную думу, в прошлом году взяты назад и до сих пор вновь в Думу не вернулись.

Вместо них министерство пытается идти иным путем. Не­давно, не касаясь штатов, оно предположило увеличить оплату преподавательского труда. Жалованье профессорам и младшим преподавателям высших школ давно уже не соответствует уровню жизни и много ниже вознаграждения чиновников соответствую­щих рангов. В 1884 году было произведено – из политических соображений – некоторое чрезвычайно неравномерное увеличение содержания профессоров. Был введен гонорар, очень значи­тельный на некоторых факультетах и кафедрах. Часть профессор­ской коллегии была материально заинтересована в сохранении нового университетского устава, связанного с потерей высшей школой ее автономии. Как известно, в общем, в конце концов го­норар не создал в университетах среды, прочно поддерживающей министерство. Несомненно, это была одна из самых неудачных реформ, давно уже потерявшая нравственную опору и не имею­щая защитников. Это было признано и министерством: во вне­сенном им в Государственную думу проекте университетского устава гонорар исчез. Теперь то же министерство предположило, сохранив гонорар, несколько увеличить вознаграждение пре­подавателей. Не желая подымать общего вопроса, оно не внесло своих предположений в виде законопроекта, а включило их в смету 1913 года. Мера эта очень напоминает политику 1884 г. Очевидно, едва ли она приведет и к другим результатам. Ждать от нее серьезного улучшения в быте высшей школы было бы наивно.

А между тем 1912 год дал блестящую иллюстрацию неус­тойчивости высшей школы при отсутствии настоящих штатов. Иллюстрацией явился Новороссийский университет. Универси­тет этот искусственно был передан в руки правых политических организаций – в их руки попали и специальные средства. Еще во время обсуждения сметы 1912 года министр народного просве­щения выставлял Новороссийский университет как образец по­рядка и благоустройства, осенью он вынужден был или счел для своих целей удобным уступить общественному мнению и назна­чить ревизию этого университета одним из преданных ему и выдвинутых им лиц, профессором Гидуляновым. Что даст эта ревизия и в какой мере она раскроет картину бедствий – едва ли имеет общественное значение. Для этого нет никаких гарантий ее правильности. Одно, однако, несомненно, что Новороссий­ский университет лишился специальных средств: из него бегут студенты, специальные средства, в нем бывшие, затрачены на политический надзор и другие задачи неакадемического харак­тера; лаборатории, библиотеки, преподавательский персонал, предоставленные одним штатным суммам, оказались не в состо­янии правильно исполнять свои функции; преподавание универ­ситета пало до уровня, давно неслыханного в русских универси­тетах. Одесский университет может подняться лишь при новых штатах.

Другой общей мерой была в 1912 году реорганизация дела подготовки профессоров за границей. Для этого министерство сделало распоряжение об ином использовании, не предусмотрен­ном законом, средств, отпускавшихся на заграничные команди­ровки. Средства на них были увеличены Государственной думой несколько лет тому назад (вопреки желанию Министерства на­родного просвещения). Однако, как и везде, жизнь давно внесла поправки в использование этих средств. По первоначальным предположениям закона, это были командировки молодых лю­дей в заграничные университеты сейчас по окончании русского университетского курса. Русские университеты в это время – в первой половине XIX столетия – были бедны и не стояли на уровне лучших университетов Запада. Кроме того, и научная жизнь в России в это время не имела широкого развития. С тех пор все резко изменилось. Русские университеты давно стоят на уровне западных, а также большие университеты, как столичные и некоторые наши провинциальные, стоят – по своим ученым и учебным силам – в первых рядах мировой высшей школы. Ездить учиться сейчас по окончании русского университета за границу является непроизводительной затратой времени и сил. Поэтому, давно уже практика больших русских университетов выработала командировку за границу по окончании магистерского экзамена, для писания магистерской (иногда докторской) диссертации, для специальной работы. За границу должен ехать не студент, а начи­нающий ученый.

Министерство народного просвещения порвало с этой практикой и вернулось к тому, что было когда-то правильным, а сейчас является анахронизмом. При этом оно в своей прямоли­нейности перешло все границы и вернулось к такой практике, которая была анахронизмом даже в XIX столетии. Министерство решило отправлять ничем не выдававшихся молодых людей, окончивших русскую школу, прикрепив их к отдельным загра­ничным университетам. Профессора этих университетов должны были явиться дядьками будущих русских профессоров. Так дела­лось во времена Ломоносова. Позже граф Д.А. Толстой ввел ту же систему для подготовки профессоров-классиков и юристов-романистов в университетах Берлинском и Лейпцигском. Однако система гр. Толстого была проведена законодательным путем; семинарии были устроены в больших университетах у выдаю­щихся специалистов. Она касалась, кроме того, немногих облас­тей знания, как раз тех, которые были слабо и недостаточно представлены в русских университетах. Все это могло хотя бы несколько оправдывать эту меру с академической точки зрения. Как известно, однако, она была предпринята не из этих академи­ческих потребностей, а по политическим соображениям. С этой стороны она едва ли достигла результата: часть – и немалая – питомцев толстовских семинарий явилась стойкими и энергич­ными борцами за университетскую автономию...

По существу иной оказалась новая организация министер­ства Кассо, успешно проведенная, без достаточного обсуждения, в порядке управления. Здесь для научной работы были выбраны не всегда большие, хорошо обставленные университеты, для ес­тествознания и математики выбор пал на маленький глухой про­винциальный университет – Тюбинген! Немецким профессорам были заплачены большие деньги и к ним направлены со всех концов России молодые люди для подготовки к профессорскому званию по всем специальностям! Министерство не считалось с прошлым посылаемых лиц; сейчас ходят поразительные расска­зы о формах подыскивания кандидатов, которых прельщали вся­кими мирскими благами. Они выбирались в конце концов не университетскими факультетами, а петербургскими канцелярия­ми. Что выйдет из этой затеи, стоившей столько ненужного уни­жения и денег для России, – трудно сказать. Несомненно одно – для Тюбингена, как и надо было ожидать, она кончилась печаль­но. Министерство хотело сперва удержать всех этих стипендиа­тов в Тюбингене, но университет оказался для этого недостаточным; вынуждены были отсылать их в другие университеты, причем требовали пребывания в Тюбингене хотя бы один се­местр для виду. И сейчас деньги получают тюбингенские про­фессора за надзор за лицами, работающими в Гейдельберге и других университетах. Создана только почва для незаслуженно унизительных разговоров о России и русской науке.

Едва ли можно достаточно резко оценить то легкомыслие, с каким была проведена вся эта мера. Достаточно послушать те анекдоты, которые сейчас рассказываются в академической среде Германии, то злорадство, с которым передаются отзывы офици­альных представителей министерства в кругах, враждебных Рос­сии, то недоумение, какое вызвала вся эта затея в серьезных уни­верситетских кругах Запада. Ибо там давно привыкли считаться с русской научной мыслью и знают – лучше русского Министер­ства народного просвещения – состояние научных сил и средств в наших университетах...

Оставляя в стороне, однако, эти соображения националь­ного и политического характера, нельзя не отметить бросающих­ся в глаза несообразностей, если стать на точку зрения министерства и считать, что уровень русских высших школ так низок, что они вследствие этого не могут подготовить достаточного контин­гента ученых, способных заместить пустующие университетские кафедры. Прежде всего бросается в глаза, что готовиться к маги­стерскому и докторскому экзаменам посылаются люди к профессорам, которые с формальной точки зрения сами не удовлет­воряют тем условиям, какие ставит наш закон профессорам русских высших школ. Если бы сейчас министерство захотело заполнить наши пустующие кафедры профессорами немецких университетов, оно не нашло бы там «подготовленных» лиц, ибо почти ни один профессор немецкого университета не обладает ученой степенью, равноценной с ученой степенью русского профессора. А между тем, сколько там научных крупнейших сил, сколько там идет величайшей научной работы! Это лучший ответ на то, что министерство начало подготовку профессоров в рус­ский университет не так, как было нужно.

Создалось странное положение: немецкие профессора бу­дут готовить русских молодых ученых к таким экзаменам и к таким требованиям, которые уже несколько поколений назад отошли в Германии в область преданий и о которых они имеют смутное понятие. Можно себе представить, что из этого выйдет.

Помимо этого, с неудачным выбором Тюбингена связан ряд досадных и обидных для авторитета русского правительства недоразумений: по количеству кафедр Тюбингенский универси­тет ниже русского, даже провинциального, университета, – так, например, там полагается одна кафедра геологии и минералогии, как это было в русских университетах до 1863 года. В германских университетах это сохранилось в немногих бедных провинци­альных: при подвижности немецких студентов и при обычае их учиться в нескольких разных университетах это большой беды не представляет. Совершенно иное имеет место для русских сти­пендиатов министерства. Где в Тюбингене они будут учиться ми­нералогии? Там ее читал недавно умерший палеонтолог Кокен. Но как может у него учиться минералогии – да еще для магис­терского экзамена – молодой русский ученый? Очевидно, надо было искать возможности обойти министерское распоряжение. И сейчас русские стипендиаты в значительной мере только на бу­маге числятся в Тюбингене, а в действительности лучшие из них ушли в другие университеты, ибо то, что мы имеем в Тюбингене для минералогии, наблюдается и в других отраслях знания.

Зачем было производить всемирный скандал? Зачем пы­таться принижать за границей русское имя? В чьих это интере­сах?3

Мера эта вызвала негодование в академических кругах в России, подняла чувство национальной чести. Оно нашло себе выражение в оставшемся без ответа представлении Император­ской Академии наук Министерству народного просвещения; Ака­демия выступила в защиту русской науки и русских университетов. Мера эта встретилась и в жизни с явным сопротивлением факультетов и молодых стипендиатов. Подбор молодых людей ниже среднего, ибо многие не сочли возможным пойти на явно несообразное положение.

Как бы то ни было, – дело сделано; послано несколько десятков молодых людей учиться за границу. Вероятно, среди них окажется в конце концов несколько ученых. Но едва ли они дадут выход из затруднительного положения – недостатка спе­циалистов в высшей школе.

Несомненно, что так подготовить профессоров нельзя. Министерство указывает на необходимость быстрого заполнения пустующих кафедр. Отчего, однако, кафедры пустуют? От недо­статка специалистов или от несоответствия с жизнью предъявля­емых к ним требований? Одной из главных причин является как раз последнее обстоятельство. Тех требований – магистерского экзамена и двух печатных серьезных научных диссертаций, кото­рые предъявляются к русским профессорам, – нет нигде, ни в одной стране мира. Эти требования совершенно не отвечают ус­ловиям времени, быстрому расширению высшего образования. Сейчас не только в России, но во всем мире совершается быст­рый рост и изменение высшей школы. Этот рост не допускает 10 – 15-летней подготовки к профессуре; не допускают этого и экономические условия жизни. Это пережитки старины, когда в стране студенты считались сотнями, а не десятками тысяч, как теперь. Единственным средством выхода из затруднения, нахож­дения подготовленных преподавателей, является изменение университетского устава – введение чего-нибудь вроде требований, предъявляемых к германским профессорам: получение высшего образования в определенном размере (немецкая докторская сте­пень) и предъявление научных работ в данной области знания. Нет никакого сомнения, что тогда в России найдется или легко образуется нужный кадр преподавателей, которые в конце концов будут не хуже, а, пожалуй, лучше людей, изнервничавшихся в долголетней борьбе за докторскую степень. Сейчас мы имеем блестящий пример этого. Министерство народного просвещения не может заместить всех кафедр минералогии и геологии: нет «подготовленных» преподавателей. А в этом году реформирован­ный Геологический комитет потребовал сразу замещения 50 мест геологов, требования к которым не ниже тех, кои необходимы для преподавателя высших школ. Но в уставе Комитета разумно требуется: 1) окончание высшей школы, имеющей две раздель­ные кафедры минералогии и геологии (кстати, питомцы Тюбингенского университета, куда министерство сочло возможным по­сылать русских ученых для специализации, сюда не подойдут) и 2) представление печатных научных работ. Комитет сразу нашел не 50, а больше лиц, которые удовлетворяли этому цензу. Специ­алисты в стране оказались. Это и понятно. Сейчас Россия более богата научными силами, чем думают в Министерстве народного просвещения; это видно для всех по все растущему проценту на­учных работ русских ученых в мировой литературе. Русские уче­ные готовятся не только в России, но и за границей, куда едет все большее и большее количество молодежи, проходящей научную подготовку вне рамок, установленных Министерством народного просвещения. Но надо уметь найти эти силы. Очевидно, они не находятся теми допотопными приемами, к каким в XX веке при­бегло министерство, выставив на всеобщее позорище русскую высшую школу.


III


Та же картина решительности, бесшабашности и малого знания дела проявлялась в деятельности Министерства народно­го просвещения и во всех других ее областях.

Чрезвычайно ясно сказалось это на отношении министер­ства к профессорским коллегиям. Никогда еще мартиролог про­фессоров русских университетов не был так длинен, как в 1911 и 1912 годах – никогда еще не был он так разнообразен.

Целью министерской политики было: 1) лишение колле­гий самостоятельности: вследствие этого шло бесконтрольное вмешательство министерства во все дела высшей школы – мел­кие и крупные – и 2) изменение устава профессорских коллегий в смысле выдвигания в них лиц не за академические заслуги, а за политическую благонадежность или за послушание начальству. Вместе с тем из профессорских коллегий удалялись лица независимые, политически сознательные и не согласные с теми взгляда­ми, которых придерживается данное министерство.

В общем, несомненно, кое-чего министерство достигло. Есть известная запуганность в профессорской коллегии, громки в ней голоса, указывающие на необходимость временно отойти в сторону, выждать лучших времен, то есть падения министерства Кассо. Несомненно, значение послушных министерству элемен­тов в жизни высшей школы увеличилось и вмешательство мини­стерства и его агентов во внутреннюю жизнь школы – тоже. Но все это не имеет характера прочности.

Мы по-прежнему видим и прежнее стремление к автоно­мии, и такую же отдаленность профессорских коллегий от партийных настроений министерства.

Выражением этого явилась в 1912 году попытка Совета С.-Петербургского университета искать защиту в Сенате от про­тиворечащих закону распоряжений министерства. Попытка эта кончилась с внешней стороны столь же неудачно, как аналогич­ная попытка Московского университета 1910 года (по вопросу о пределах автономии по указу 27 августа 1905 года). В обоих случаях Сенат не дал ясного ответа, но фактически стал на сторону министерства. В столкновении Петербургского универ­ситета с министерством дело шло о праве приват-доцентов читать общие курсы, параллельные профессорским. Циркуляром 19 фев­раля 1912 года министерство запретило чтение таких курсов, очевидно, считая необходимым защитить своих назначенных профессоров, научная и преподавательская способность которых в некоторых случаях стоит очень низко. Сразу преподавание рус­ских университетов понизилось. На одном юридическом факуль­тете одного Петербургского университета прекратились общие курсы Кауфмана, Ходского, Лазаревского, Чубинского, Гессена.

Любопытно, что институт приват-доцентов был введен в 1884 году как мера борьбы против профессоров, которым мини­стерство не доверяло, но заменить которых сразу не могло.

Жизнь давно сделала из него другое употребление, и сейчас ми­нистерство вынуждено бороться с ним как средством зашиты достоинства университетского преподавания от министерских профессоров. Разъяснение Сената является удивительным даже в наше время: Сенат не вошел в существо вопроса; он оставил во­прос без рассмотрения, так как нашел, что университет не мог в этом деле обращаться к нему для защиты законности в споре со своим начальством. Ничего другого ему не оставалось для под­держки министерства. Едва ли, конечно, такое своеобразное ре­шение может поддержать нравственный авторитет министерства. К тому же, обращаясь к Сенату, Совет Петербургского универси­тета едва ли думал о практических результатах. Это была един­ственная для Совета легальная форма протеста против произвола, юридической критики незаконного министерского распоряжения. Совет поступил как автономный, небюрократический орган уп­равления. Сейчас дело вступило в другой фазис. В Сенат жалуются отдельные приват-доценты для защиты своих нарушенных прав. То же настроение профессорской коллегии выразилось и в другом событии 1912 года – на выборах членов в Государственный совет от Императорской Академии и университетов: все три выбранных лица принадлежат к числу тех частей профессорских коллегий, которым министерство не доверяет.

На общем фоне взаимного недоверия, неприятностей, чини­мых министерством неугодным ему профессорам и автономным профессорским коллегиям, преследования «политически небла­гонадежных» или независимых профессоров, выдвигания людей, начальству послушных, – в этой тяжелой атмосфере произвола и смуты выделяются отдельные факты, на которых нельзя не остановиться в обзоре года.

Среди них надо поставить на первое место характерное отношение министерства к выборам профессоров. Эти выборы систематически не утверждаются, и на место выбранных лиц на­значаются лица, иногда поразительные по своей научной репута­ции. Наиболее пострадал от этой политики Петербургский уни­верситет, юридический факультет которого сейчас совершенно дезорганизован, и преподавание на котором приведено в хаоти­ческое состояние. Достаточно вспомнить, что часть назначенных профессоров не читает лекций уже долгие месяцы (г. г. Мигулин и Пиленко), часть получила назначение в Петербург из Одессы, причем вновь всплыли воспоминания о печальном прошлом их ученой работы (например, Никонов), наконец, часть кафедр из­гнанных профессоров долго не замещена. Если сравнить научный и академический ценз утвержденных и неутвержденных профес­соров – только диву даешься. Один скандал следует за другим: достаточно вспомнить вопрос о плагиате в научных работах про­фессора Никонова, скандальный диспут г. Чистякова в Москве. А сколько таких «воспоминаний» из прошлого новых московс­ких и петербургских назначенных профессоров не проникло в печать. Едва ли когда было столько неудачных назначений в столь короткий срок. Если бы искать доказательства вреда для дела существующего порядка назначения профессоров, ничего нельзя придумать лучшего, как изучение списка лиц, назначен­ных министерством в 1911 и, особенно, в 1912 году. Иногда ка­жется, что министерство назначало данных лиц нарочно, чтобы сделать неприятность данному университету. В этом смысле даже создались «исторические анекдоты».

Деятельность министерства не ограничилась Петербург­ским университетом; городской Университет Шанявского в Мос­кве пострадал в свою очередь; в нем были не утверждены ува­жаемые почтенные старые деятели В.К. Рот, Н.В. Давыдов, А.А. Эйхенвальд. Мера эта была предпринята без всякой види­мой причины и отразилась только на затруднениях в ведении дела, которые пришлось пережить этому все растущему живому научному учреждению.

Не меньшая смута была внесена в другое молодое уже го­сударственное учреждение – Саратовский университет. Здесь не был утвержден выбранный ректор Чуевский (прежний ректор Разумовский занялся политической агитацией и выступал на за­седаниях Союза русского народа) и вместо 5 выбранных профес­соров были назначены 5 неизвестных докторов.

Эти случаи далеко не полны. Но и их достаточно, чтобы оценить все значение такой своеобразной деятельности. Ибо каждый такой факт оставляет в жизни школы тяжелый, долго не залечиваемый след.

Другим приемом политики министерства явился перевод профессора из одного университета в другой. Возможность де­лать это – согласно закону – Министерство народного просве­щения имеет, но до сих пор ни одного случая, кроме прошлого года (профессор Пергамент был переведен из С.-Петербургского университета в Юрьевский), не было. Министерство практикует сейчас эту меру очень энергично в средней школе, внося еще большую напряженность в учительскую среду. Пока попытки применить ее к профессорской среде кончились только потерей университетами преподавателей: ни профессор Пергамент, ни профессор Покровский в С.-Петербургском [университете] (Ми­нистерство вопреки его желанию перевело его в Харьков) не со­чли возможным подчиниться распоряжению, лишенному для их совести нравственного основания, и подали в отставку. Универ­ситеты лишились выдающихся преподавателей, замененных кем придется... Точно так же не счел возможным подчиниться такой мере профессор Обручев в Томском технологическом институте и также вышел в отставку.

Эта политика ставит на очередь необходимость нового академического устава, ограничивающего деятельность мини­стерства, ибо эта деятельность пагубно отражается на уровне преподавания, сеет ветер в высшей школе. Упадок некоторых высших учебных заведений в России за 1911 – 1912 годы бросает­ся в глаза и теснейшим образом связан с такой деятельностью министерства. От этого прозябает Московский университет – особенно резко в некоторых своих факультетах. Это университет, еще недавно стоявший в первых рядах мировой высшей школы. Разгромлен в этом году юридический факультет С.-Петербург­ского университета, горное отделение Томского технологического института (здесь – кроме геолога Обручева – были удалены в прошлом году геолог профессор Янишевский и другие геологи, и в течение года не наладилось преподавание геологии, основного предмета отделения). В Саратовском университете идет разгром едва налаживаемой новой коллегии, и в то же время все дело созидания нового университета находится в хаотическом состоя­нии: по закону должны были быть быстро созданы институты естественных наук для предположенного физико-математического факультета. Но их все еще нет, так как дело устройства тормозит­ся министерством, не дающим денег своевременно; больше того, в течение трех лет факультет не может выбрать профессора ми­нералогии и геологии, без участия которого не может строиться минералогический институт. Вследствие этого студенты медицинского факультета Саратовского университета прикреплены к Саратовскому университету и не могут перейти ни в один меди­цинский факультет, так как они – вопреки закону – числятся на старших курсах, а минералогия читается на первом. После долгих усилий факультету удалось теперь двинуть это дело: прибли­жается первый выпуск врачей, – но они не могут получить дип­лом, так как не слушали минералогии. Надо сейчас «спешить» в назначении профессора и слушать лекции минералогии в конце медицинского курса.

То же внедрение политики и резкое отсутствие деловитос­ти сказывается на каждом шагу. В Новороссийском университете последнее даже превысило политическую сторону режима Лева­шова-Толмачева. Здания Петербургского университета разва­ливаются, но университет не имеет поддержки министерства и никак не может найти путей для практического выхода из со­зданного положения; Московский университет теряет типогра­фию, только что им с великим трудом добытую. Музей Алексан­дра III в Москве, только что открытый, никак не может выяснить своего отношения к университету и т. д.

Такое положение дел печально сказывается на студенче­стве. В нем идет глухое брожение, копится недовольство. Поря­док поддерживается чисто пол