Реферат: Борис гройс фотография в контексте текста//Советская власть и медиа. Спб 2006

БОРИС ГРОЙС

ФОТОГРАФИЯ В КОНТЕКСТЕ ТЕКСТА//Советская власть и медиа. СПб 2006


Русская фотография представлена в XX веке, как известно, многими бле-стящими именами — прежде всего это относится к фотографам эпохи рус-ского авангарда, таким как Родченко, Лисицкий или Клуцис. Но в контексте неофициального искусства послесталинского периода эта традиция не полу¬чила существенного дальнейшего развития. Наиболее очевидной причиной этому является включенность эстетики русского авангарда — и более всего как раз авангардной фотографии — в историю официальной советской ви¬зуальной пропаганды, от которой неофициальное русское искусство хотело в первую очередь отмежеваться. Новый импульс для развития русской фо¬тографии в контексте неофициального искусства пришел поэтому не из ис¬тории самой фотографии, а, скорее, возник как эффект от стирания четких границ, отделяющих фотографию от других видов искусств. Искусство 1960— 70-х гг. вообще характеризуется массивным использованием фотографии вне ее собственного, автономного контекста. Многие художники пользова¬лись в те годы фотографией прежде всего для документации своих перфор-мансов, проектов, актов социально-политического протеста, для иллюстриро¬вания своих теоретических манифестов или для разыгрывания определен¬ных социальных ролей. Использование фотографии с целью документирова¬ния или иллюстрирования художественного текста начало распространяться в 1970-х гг. также и в России.

В начале 1970-х гг. в контексте московского неофициального искусства возникло течение, которое часто называют то соц-артом, то московским кон¬цептуализмом. Оба наименования отсылают к западным художественным направлениям I960—70-х гг.: соц-арт — к американскому поп-арт'у, а мос¬ковский концептуализм — к англо-американскому варианту концептуализ¬ма, как он был представлен, скажем, работами группы «Art and Language» или Иозефа Кошута. Уже сама двойственность наименования указывает на то, что художников этого направления интересовала не столько чистота оп¬ределенных художественных приемов в контексте общей эволюции худо¬жественных стилей, сколько применение этих приемов к специфически со¬ветскому культурному контексту. И действительно, когда московская худо¬жественная общественность познакомилась — через доходившие тогда в Мо¬скву журнальные и книжные публикации — с тогдашними новыми художе¬ственными течениями, она прежде всего открыла для себя возможность рабо¬тать со своим собственным социальным и культурным контекстом теми же

217

методами, которыми эти западные, прежде всего американские, художествен¬ные течения работали с своим собственным, американским материалом. От¬сюда комбинация «западного» и «советского» в самих названиях: соц-арт и московский концептуализм.

Но прежде всего московский концептуализм и соц-арт можно рассмат-ривать как возвращение к нарративу, сюжету, литературности в искусстве после определенного периода господства в неофициальном русском ис-кусстве неомодернистского идеала «чистой живописи», свободной от любой миметической отсылки к «внешней» социальной реальности и создающей свой собственный, автономный визуальный мир. Эта ориентация на авто¬номное художественное творчество возникла в конце 1950-х гг. и продол¬жалась до конца 1960-х гг., символизируя стремление к внутреннему осво¬бождению от тоталитарного диктата «советской действительности». Но к началу 1970-х гг. ощущение новообретенной свободы оказалось настолько интенсивным, что позволило многим художникам посмотреть на советскую действительность иронично, со стороны — и в то же время вполне заинте¬ресованно. В западном и, в основном, в американском искусстве этот но¬вый интерес к внешнему миру, возникший, как уже было сказано, несколько раньше, нашел себе окончательное выражение в 1970-е гг. в форме борь¬бы за фотографию против доминирования живописи1. И действительно, после многих десятилетий бескомпромиссной борьбы против сюжета и литературности в искусстве, характеризующей эпоху модернизма, живо¬пись, как казалось, навсегда утратила способность соотнестись с внешним миром и «рассказать историю». Эта функция теперь перешла к фотогра¬фии. История постепенного возвышения фотографии после ожесточенной дискурсивной и институциональной борьбы за ее права, продолжавшейся на протяжении всех 1970-х гг., хорошо известна. И так же хорошо известно, что выиграна эта борьба была на деле теми (от Синди Шерман до Джефа Уолла), кому удалось превратить фотографию в искусство, способное со¬перничать по своему качеству с лучшими образцами классической и мо¬дернистской живописи прошлого.

Однако вся эта борьба развивалась, в основном, за пределами России и русского искусства 1970—80-х гг. И причина тому достаточно очевидна: функцию фотографии выполняло в России в те годы советское официаль¬ное искусство, которое являлось хотя и живописным по форме, но фотогра-фичным по содержанию. Формально живопись занимала, разумеется, первое место в официальной советской иерархии визуальных искусств. Но факти¬чески она выполняла в советском обществе традиционную роль фотогра¬фии, т.е. роль «отражения жизни» и рассказывания «историй из жизни», вклю¬чая центральную для официальной культуры историю «построения комму¬низма». Ориентация официальной живописи на цветную фотографию была провозглашена достаточно официально уже в еамом начале становления «метода социалистического реализма»2. И при этом дело даже не в построе¬нии отдельной картины социалистического реализма, ориентированной на композицию традиционной рекламной цветной фотографии, а в функциони¬ровании всей советской официальной системы по законам фотографии.

Прежде всего официальное советское искусство характеризуется мас-сивным перепроизводством картин, делающим невозможной традиционную ориентацию живописи на индивидуальный шедевр, фиксирующий уникаль-ное, индивидуальное, невоспроизводимое видение художника. Советское офи¬циальное искусство с самого начала понималось как усредненное, шаблони¬зированное, безличное, квази-механическое, массовое репродуцирование и варь¬ирование определенного набора визуальных штампов. Как производство, так и распространение советской живописи носило откровенно индустриальный, плановый и массовый характер. Характерная для западного искусствоведче¬ского дискурса 1970-х гг. «деконструкция» живописи как ориентированной на уникальный художественный жест, являющийся, по мнению тогдашней критики, не более, нежели идеологической фикцией, неприменима к офици¬альной советской живописи того времени: советская живопись к тому вре¬мени уже давно деконструировала саму себя и превратилась в стандартный язык массовой культуры, выполнявший в Советском Союзе ту же роль, кото¬рую на Западе выполняла коммерческая фотография. Поэтому вполне есте-ственно, что русские неофициальные художники обратились вначале к язы-ку официальной советской живописи и графики, а не к языку фотографии, когда им понадобился визуальный язык, на котором можно было снова рас-сказывать истории, снова ввести сюжет в искусство — короче, релитерали-зовать искусство после того, как оно было делитерализовано модернизмом.

Сказанное показывает, как сложно оказывается перенести методы искус-ствоведческого анализа из одной культурной ситуации в другую —В результате можно сказать, что московский концеп¬туализм 1970—80-х гг. использовал советские картину и массовую книж¬ную иллюстрацию с теми же целями, с которыми западный концептуализм тех же лет использовал фотографию. Этот параллелизм особенно бросается в глаза, если сравнить комбинирование фотографии с текстом, которое явля¬ется, если угодно, ведущим художественным приемом в западной концепту¬альной фотографии 1970-х гг., и комбинирование, условно говоря, «советской» картины или книжной иллюстрации с текстом, которое является ведущим приемом московского концептуализма тех лет.

Начало концептуалистской работы с текстом в Москве приходится при-мерно на 1972 год. В этом году Илья Кабаков создает свои альбомы под названием «10 персонажей», в которых текст становится в один ряд с визу-

альным изображением на едином пространстве листа. Непосредственно вслед за этим Кабаков создает серию больших картин, построенных по этому же принципу3. Разумеется, помещение изображения и текста в качестве равно¬правных элементов на плоскость картины может рассматриваться как ре¬зультат осмысления Кабаковым его многолетней работы в качестве книж¬ного иллюстратора. Но в альбомах Кабакова центральным является то об¬стоятельство, что он использует стертую, безличную стилистику советской иллюстрации для иллюстрирования очень личных, индивидуальных историй — историй жизни одиноких художников-мечтателей, которые занимаются ка¬ким-то довольно странным и достаточно беспомощно выглядящим искусст¬вом по углам своих бедных комнат, затерянных в пустотах советского ком¬мунального быта. Эти очень индивидуальные истории получают свою досто¬верность, однако, прежде всего именно оттого, что они предстают иллюстри¬рованными в весьма конвенциональной и потому непосредственно убеди¬тельной манере. Вместо того, чтобы помещать индивидуальный художест¬венный жест в универсальную историю искусств, Кабаков использует здесь стертый, массовый визуальный язык, чтобы рассказать очень личные, индиви-дуальные истории — прием, механизм которого был прекрасно продемонст¬рирован также Синди Шерман в ее ранних фотографических сериях. Каба¬ков и другие художники московского концептуализма, такие как Эрик Була¬тов или Дмитрий Пригов, «приватизируют» стертый язык официального ис¬кусства, так же как их коллеги на Западе приватизировали в то же самое время стертый язык документальной или рекламной фотографии.

Вместе с тем Кабаков уже в 1980-х гг. начинает использовать также и фотографию в своих альбомах и инсталляциях — причем речь всегда идет об аппроприации «чужой» фотографии. Вначале Кабаков использует преж-де всего «официальную» фотографию, как она представлена была в СССР в виде портретов героев труда или праздничных открыток: «Коллекционер» (1985), «Мусорный человек» (1985) или «Лабиринт. А разли¬чия в исторически сложившихся контекстах приводят, в частности, к тому, что очень сходные идеологические и художественные стратегии приводят к довольно различным визуальным результатам. На Западе, как уже сказано, противостояние фотография vs. живопись понималось как противостояние между миметическим, социально ангажированным, массовым, репродуктив¬ным и нарративным искусством, с одной стороны, и установкой на автоно¬мию художника и на его абсолютно неповторимую индивидуальность, с дру¬гой стороны. В Советском Союзе аналогичное противостояние функциони¬ровало, однако, не как противостояние между различными медиа — живопи¬сью и фотографией, а как противостояние между массовой советской изопро-дукцией и индивидуальным художественным творчеством в рамках неофи¬циального искусства.

льбом моей матери» (1989). В этих работах фотография функционирует прежде всего как визу¬альная документация официальной советской идеологии, на фоне и в контек¬сте которой протекает индивидуальная жизнь героя. Особенно характерен этот контраст в инсталляции


218

«Лабиринт. Альбом моей матери», в которой текст, документирующий трагедию индивидуальной жизни, сопоставляется с безлично-оптимистическим визуальным рядом, использующим официальную советскую фотографию. Однако, если в 1980-х гг. фотография ассоциирует¬ся у Кабакова прежде


219

всего с безлично-социальным фоном жизни, в более поздних инсталляциях, и прежде всего в инсталляции «Лечение воспомина¬ниями» (1996), Кабаков использует «частные» фотографии из своего лично¬го фотоархива, на которых можно видеть его близких знакомых и друзей. Фотография здесь, так сказать, приватизируется, отождествляется со сновиде¬ниями, отсылающими к прошлому, и приобретает целебные свойства, будучи интегрированной в инсталляцию, вызывающую в памяти атмосферу боль¬ницы или психоаналитического сеанса.

При этом важно отметить, что сами по себе истории, которые рассказыва¬ются в альбомах и инсталляциях Кабакова, чаще всего отсылают к традиции

220

русской литературы XIX века — традиции Гоголя, Толстого и Достоевского, которая, как известно, повествовала о маленьких людях, одержимых велики¬ми идеями. В 1970-е гг. литературная традиция была в России, как известно, всё еще намного более влиятельной, нежели, скажем, традиция кинематогра¬фическая. На эту литературную традицию опираются также фотоциклы Бо¬риса Михайлова — единственного художника, связанного с традицией мос¬ковского концептуализма, который последовательно занимался в те годы фотографией и понимал себя прежде всего как фотографа. Героем этих фо¬тоциклов является, однако, не столько индивидуальный человек, сколько тра¬диционный главный герой русской литературы — а именно, народ. «Народ» русской литературной традиции имеет, кстати сказать, мало общего с тем, что на Западе обозначается как нация или этнос. Еще в меньшей степени речь идет здесь о публике или общественности. И уж во всяком случае русский «народ» не имеет ничего общего с немецким «Volk». Народ, как он представ¬лен в русской литературной традиции, воплощает в себе принцип вне-исто¬рического существования, о который разбиваются все волны исторических перемен. Народ в русской литературе определяется следующим образом: народ ничем не проймешь. Тем народ и отличается от интеллигенции, кото¬рая всё время суетится в поисках перемен. Интеллигенция суетится, а народ думает: пусть себе суетится, пока не устанет — а там всё успокоится и зажи¬вем по-прежнему. Невосприимчивость народа к переменам нервировала ин¬теллигенцию — но великая русская литература видела в этой невосприим¬чивости, напротив, шанс к спасению от истории, в которой России часто выпадала незавидная роль. Все истинно положительные герои Толстого или Достоевского происходят из народа и реагируют на историю исключительно ожиданием: когда же она, наконец, кончится. И черпают надежду на этот скорый конец истории в опыте своей собственной жизни, в которой ничто не менялось и не меняется.

Борис Михайлов примыкает в своей творческой практике к традиции московского концептуализма во многих отношениях. Его фотоциклы всегда повествовательны — даже когда в них не встречается эксплицитно текст. И его глаз ориентирован на коды стандартной и легко узнаваемой советской эстетики, которые постоянно фиксируются и рефлектируются в его работах. Но прежде всего Михайлов разделяет скепсис всего московского концеп¬туализма — и прежде всего, Кабакова — относительно возможности чисто индивидуального и в то же время исторически значимого жеста. Источни¬ком этого скепсиса является для обоих, однако, не анализ массовой коммер¬ческой культуры и ее механизмов, как это имеет место у их западных коллег, а унаследованное от русской литературы и глубоко укорененное мнение, что народ ничем не изменишь — в том числе и коммерческой массовой культу¬рой не изменишь. Тут имеется в виду, конечно, в первую очередь, русский народ — но во вторую очередь, разумеется, и любой другой народ. И Михай¬лов как раз показывает русский провинциальный народ на своих фотогра-фиях, как например, в фотосериях «Люрики» (1971—85) или «Соц-арт» (1975— 1986), таким образом, что сразу становится ясно, какая бесконечная степень равнодушия отделяет этих простых, бедных и милых — если только не пья-221


".I

W


х — людей от исторических забот, возбуждающих воображение столич-ной интеллигенции. Таковой всегда была стратегия русской литературы — показать «толщу народа», по отношению к которой существование тонкой интеллигентской прослойки представляется в высшей степени нерелевант¬ным. И фотография, с ее способностью создавать эффект безличной «реали¬стической» документации, напоминающей реалистическую манеру классиче¬ского русского романа, оказывается особенно удачно применимой именно к такому изображению народа.

Если всё искусство московского концептуализма может считаться, в из-вестном смысле, продолжением классической русской литературы другими средствами, то Михайлов является, пожалуй, единственным художником этого направления, который последовательно пользовался при этом медиумом фо¬тографии, а не эстетикой усредненного советского иллюстрирования, поме¬щенного на место фотографии. Именно поэтому его работы обладают допол¬нительным специфическим качеством — а именно, известного рода экзотиз¬мом. Фотоциклы Михайлова напоминают фотоотчеты и фотодневники, при¬возимые путешественниками из дальних экзотических стран. Они демонст¬рируют субъективный, лирический взгляд художника — и в то же время показывают быт народа таким, каким он обычно не представал на картинах официального социалистического реализма. Этот реализм и документализм фотографий Михайлова вызывает доверие к его работам — доверие к тому, что в них показана жизнь народа, как она есть. Внезапно обнаруживается, что советский зритель никогда не видел страны, в которой жил — что ее вид для него экзотичен, непривычен. И, одновременно, разумеется, ужасен. Одна¬ко Михайлов всё же не традиционный русский реалист. В своих фотоцик¬лах он постоянно тематизирует позу, которую объект фотографирования при¬нимает перед фотоаппаратом — и которую этот объект сознательно выбира¬ет как выигрышную, красивую, «художественную». Не менее эксплицитно Михайлов анализирует визуальные коды, на которые неизбежно ориентиру¬ется художник в своем выборе «правильной» фотографии, а также все свя¬занные с этим ритуалы вуайеризма и нарциссизма. Если Михайлов исполь¬зует в своих работах экзотическую маску «народа», то он делает это вполне сознательно — и демонстрирует наглядно, что он делает это сознательно.

222

Фотографии принадлежит также центральная — хотя, быть может, внача¬ле и не вполне отрефлектированная самими авторами — роль в перформан-сах группы «Коллективные действия» (Андрей Монастырский, Никита Алек¬сеев и др.), тоже принадлежащей к кругу московского концептуализма. Пер-форманс как осознанный художественный жанр вообще стал возможен впер¬вые благодаря фотографии — и прежде всего документальной фотографии. Возможность немедленно, в «реальном времени» документировать события повседневной жизни привела, в конечном счете, к становлению перформан-са, который оперирует с различением обыденного и необычного, привычного и странного. Сказанное в особой степени относится как раз к практике группы «Коллективные действия», поскольку основная роль в ее перформан-сах отводилась не самому действию и непосредственному впечатлению, ко¬торое оно производило на окружающих, а документации перформанса, в ко-

тором центральное значение получали текстовые описания, интерпретации и комментирование4. И, разумеется, существенную роль в этой документации играли фотографии, сделанные во время перформанса и интегрированные в документацию, строившуюся, в первую очередь, как нарратив — как повест¬вование, призванное объяснить загадку перформанса. В результате снова возникала та комбинация фотографии с нарративным текстом, которая, как уже было сказано, являлась характерным продуктом фотографической прак¬тики того времени — и не только в России. В то же время сугубая нарра-тивность, литературность перформансов «Коллективных действий» отлича¬ет эти перформансы от мирового перформансного мейнстрима и сближает художественную практику «Коллективных действий» с квази-иллюстратив-ностью, характерной, скажем, для искусства Ильи Кабакова.

При этом следует, однако, сказать, что литературная, повествовательная стратегия «Коллективных действий» находится, скорее, в полемическом, оп¬позиционном отношении к традиции русской классической литературы. А именно, группа «Коллективные действия» — ив первую очередь ее лидер Андрей Монастырский — строит эзотеричные, герметичные повествования, напоминающие описания странных магических или сектантских ритуалов. Подобного рода нарратив порывает с прозрачной, просвещенческой, «реали¬стической» традицией русского и, в целом, европейского классического ро¬мана и обращается, скорее, к традиции литературного модернизма, как она была представлена в России текстами обэриутов или, позднее, Юрия Мам-леева. В своих собственных авто-интерпретациях и авто-комментариях авто¬ры «Коллективных действий» ссылаются, однако, охотнее всего на древнеки¬тайскую литературу, в которой они находят то сочетание повседневного и эзотерического, которого они сами, в первую очередь, хотят достичь в своих перформансах. Благодаря использованию китайского литературного субтек¬ста авторы «Коллективных действий» одновременно достигают того эффекта остранения, который, как известно, является основным приемом модернизма, подробно описанным в теоретических работах русских формалистов. При этом, несмотря на весь экзотизм литературной китайщины, практикуемой «Коллективными действиями», в ней снова обнаруживается традиционная русская тема — а именно, тема народа, столь излюбленная как конфуциан¬ской, так и даосистской традициями. Дополнительный эффект узнавания по ту сторону остранения создавался, разумеется, и тем немаловажным обстоя¬тельством, что Китай, как и Россия, были в то время крупнейшей коммуни¬стической державой, воплощавшей в себе на политическом уровне принцип коллективного действия.

Из круга «Коллективных действий» вышел также Вадим Захаров, кото-рый является, пожалуй, единственным русским художником 1980—90-х гг., последовательно практикующим синтез между фотографией и художествен¬ным текстом. В то время как многие русские художники его поколения ув¬леклись в 1980-е гг. атмосферой новой общественной свободы и, одновре¬менно, тогдашней интернациональной модой на «дикую» живопись, искусство Захарова выделялось в то время своей интровертной, эзотеричной, аскетич¬ной и одновременно несколько агорафобичной атмосферой. Художник как

бы стремился забиться в угол, замкнуться в своем искусстве — открытость современного художественного пространства воспринималась им не как шанс на самореализацию, а, скорее, как угроза окончательной потери смысла, рас¬творения в потоке коммерческого художественного производства. Фотосе¬рии, сделанные художником уже в начале 1980-х гг., фиксируют атмосферу квази-мазохистских ритуалов («Слоники» (1982) или «Колодец. Новый свет» (1983)) или протест против— тогда еще весьма ограниченного— социаль¬ного успеха его старших коллег5. Эта атмосфера замкнутости и параноидаль¬ных фобий характеризует также живопись Захарова в 1980-х гг. Но можно сказать, что в течение 1990-х гг. Захаров находит для себя возможность плодотворного освоения открытых пространств — а именно, путем сочета¬ния фотографии и литературного повествования. В цикле работ «Смешные и грустные приключения глупого Пастора» (1996) Захаров описывает свои путешествия и документирует их с помощью фотографии — речь идет о весьма традиционном жанре туристического дневника. Но в этом дневнике Захаров предстает перед читателем — в том числе и на иллюстрирующих повествование фотографиях — в качестве «Пастора», т. е. фиктивной фигу¬ры, от имени которой и ведется рассказ. Художник выступает здесь в каче¬стве литературного героя — и географическое пространство его реальных путешествий совпадает с пространством литературных ассоциаций. При этом стилистика повествования отсылает к детской литературе XIX века, а фото¬графии выполняют традиционную роль графических книжных иллюстраций — таким образом, вновь демонстрируется та взаимозаменяемость фотографии и книжной графики в традиции московского концептуализма, о которой гово¬рилось в начале этой статьи. Одновременно этот цикл Захарова, в центре которого находится фигура Пастора, отсылает к другому сюжету, лежащему, в известном смысле, в основе всего механизма использования как фотогра¬фии, так и стертого языка книжной графики в системе современного «высоко¬го искусства». Речь идет о принесении художником сакральной жертвы, в результате которой он из художника становится Пастором — а именно, жерт¬вования своим традиционно понимаемым художественным талантом.

Экономика сакральной жертвы была уже достаточно подробно проанали¬зирована в теориях символического обмена от Мосса и Батая до Деррида6. Символический дар или жертва лишь на первый взгляд не приносят жертво¬вателю вознаграждения: в рамках символического обмена жертва вознагра¬ждается получением более высокого символического общественного стату¬са. Так, литератор или художник получают, согласно Батаю, свой статус бла¬годаря тому, что в контексте меркантильного буржуазного общества они оказываются способны к эксцессу и транжирству, к растрате своего таланта, характерной для аристократического образа жизни. Жертвуя логикой тради¬ционного обмена таланта на успех, художник таким образом получает более высокий аристократический и даже сакральный статус. Но, конечно, в пер¬вую очередь, художник становится при этом литератором, т. к. переводит визуальный знак на уровень аллегории.

И здесь следует сказать, что традиционное отношение между искусством и литературой в случае московского концептуализма и, в особенности, «Кол-

( 224

лективных действий» переворачивается. Искусство здесь не столько исполь¬зует или иллюстрирует сложившуюся литературную традицию, сколько, ста¬новясь текстом, дает новый импульс для повествовательной литературы, ко¬торая в пределах своего нарратива пытается воспроизвести то сочетание документальности и эзотеричности, которое в практике «Коллективных дей¬ствий» достигалось комбинированием фотографии и комментария к ней. Так, писатели, связанные в 1970—80-х гг. с «Коллективными действиями», нача¬ли позже использовать в своих романах усвоенные ими в те годы повество¬вательные приемы. Особенно отчетливо эта связь проявляется в романах Владимира Сорокина, которые строятся им как комбинации «реалистическо¬го» и «ритуально-эзотерического» уровней повествования. В недавнем сво¬ем романе «Голубое сало» Вл. Сорокин также использует «китайщину» как лрием остранения русской литературной традиции. Влияние художествен¬но-литературной практики «Коллективных действий» проявляется также дос¬таточно отчетливо в галлюцинаторной прозе Сергея Ануфриева и Павла Пепперштейна «Мифологическая любовь каст».

Но прежде всего здесь следует обратить внимание на то, что копирование текстов в контексте визуальных искусств само по себе можно рассматри¬вать как разновидность фотографии — поэтому, кстати, фотография так лег¬ко комбинируется с текстом. Именно поэтому не только русская литератур¬ная традиция повлияла на использование фотографии в контексте русского неофициального искусства, но и фотография, как она использовалась в ком¬бинации с текстом в контексте московского концептуализма, повлияла на русскую литературу. Прежде всего интеграция большой массы повество¬вательного текста в визуальное пространство привела к существенному сдвигу в понимании самого этого текста, что сыграло решающую роль в формиро¬вании литературной ветви московского концептуализма, как она представле¬на в текстах Д. А. Пригова, Вл. Сорокина или Медицинской герменевтики. Дело в том, что в визуальном пространстве текст, если он представлен большой массой, как бы полностью обессмысливается, десемантизируется — он превращается просто в узор, в арабеску, в декор. При этом концептуали¬стская десемантизация текста вовсе не требует его деформации, остранения, введения смысловых сдвигов в его собственную структуру и т. д. Самый тривиальный, самый обыденный текст полностью десемантизируется, если он — безо всяких изменений — помещается в пространство картины. В этом пространстве он превращается просто в шрифт, если следовать терминоло¬гии Деррида. Но в то же время это превращение не следует рассматривать как жест деконструкции, поскольку речь идет в этом случае не о растворе¬нии изначального текста в бесконечной игре дифференций: текст остается всё же конечным и может быть прочитан как таковой, т. е. с сохранением его обычной семантики.

Соотношение изображения и текста многократно рефлектировалось Ка-баковым в его теоретических статьях, которые имели большое значение для становления московской концептуальной школы. В своем небольшом эссе «Рассуждение о восприятии трех слоев, трех уровней, на которые распадает¬ся обыкновенная анонимная печатная продукция: квитанции, справки, меню,

225

талоны, билеты и т.п.»7 Кабаков фиксирует, помимо синтаксического и се¬мантического уровня текста, уровень его соотнесенности с белой бумагой, на которой он напечатан: по отношению к белому фону этой бумаги текст становится неким «супрематическим» визуальным знаком, утрачивающим свою обычную семантику. Самый обычный документ обыденной жизни по¬лучает таким образом значение концептуальной картины. В результате соз¬нание зрителя/читателя постоянно осциллирует между двумя несовмести¬мыми модусами восприятия текста: с одной стороны, текст воспринимается как реди-мейд, как феномен чисто визуального ряда, как узор, лишенный вся¬кой семантики, а с другой стороны, этот же текст может быть прочитан как вполне осмысленное высказывание, обладающее определенной и даже легко доступной для реконструкции семантикой. Это осциллирование восприни¬мающего сознания между, условно говоря, позициями зрителя и читателя, возникающее в пространстве концептуальной работы, и произвело глубокое впечатление на некоторых литераторов 1970-х гг., которое заставило их ис¬кать возможности достижения сходного эффекта средствами чисто литера¬турной практики.

Так, Сорокин использует в своих романах прием аппроприации больших массивов текста, составляющих десятки и даже сотни страниц. Традицион¬ное понятие цитирования уже неприложимо к подобным квази-фотографи-ческим воспроизведениям определенных стилистик или литературных язы¬ков, которые в романах Сорокина выходят по своему объему за все привыч¬ные рамки. Можно сказать, что каждый рассказ или роман Сорокина пред¬ставляет собой библиотеку разнородных литературных текстов, помещенных в одно книжное пространство — без попытки какого-либо «творческого» синтеза этих текстуальных фрагментов. Речь идет здесь о своего рода тек-сто-коллажах, сделанных по образцу фотоколлажей. Цитирование больших объемов текста, написанного в «чужой» стилистике, актуализирует чистую материальность текста, его «листаж», механичность самого копирования, «фо¬тографирования» письма. Перенесение техники аппроприации в литератур¬ный контекст в том виде, в котором она практикуется Сорокиным, делает особенно очевидной жертву, которую приносит автор, использующий эту тех¬нику: жертву своим временем. Если визуальная художественная практика, которая взята здесь за образец, до некоторой степени экономит силы худож¬ника благодаря современным, весьма скоростным методам производства изо¬бражения, изготовление текста продолжает быть тяжким ручным трудом, который, как кажется, обнаруживает свою бессмысленность и чистую меха¬ничность, если начинает служить появлению текста, стилистически опозна¬ваемого как «чужой» текст.

В целом можно сказать, что авторы московского концептуализма и соц-арта с необычной для мирового литературного контекста последовательно¬стью осуществили интерпретацию повествовательного текста как текст-объ¬екта, как чисто материального реди-мейда, далеко выходящую за рамки обыч¬ных постмодерных полистилистики, интертекстуальности и т. д. Причину этого можно видеть в крайнем напряжении между индивидуальной художе¬ ственной практикой в кругу русской неофициальной культуры 1970-х гг. и

официальной советской литературной практикой. Официальная советская литература достигла к тому времени предельной степени безличности и бес¬стильности, которая позволяла реагировать на нее как на сплошную бумаж¬ную массу, как на текст-объект, изготовленный по определенным правилам — пригодный только для копирования, фотографирования. В результате оказа¬лось возможным применение к литературе приемов аппроприации, до сих пор столь последовательно применявшихся только в изобразительном ис¬кусстве. Но если применение этих приемов и было облегчено тогдашней социальной ситуацией, то результат сохраняет свое значение и после ее изменения, так как новая русская литература уже выработала определенные формы, в которых она может практиковать приемы аппроприации в новой, более открытой литературной ситуации, постоянно маневрируя между лите-ратурным и художественным контекстами, т. е. между коммуникативным и объектным использованием текста.

1 Как пример см.: D. Crimp. On the Museum's Ruins. Cambridge, Mass., 1993. P. 43.

2 B. Grays. The Total Art of Stalinism: Avant-Garde, Aesthetic Dictatorship,and

Beyond. Princeton, N. J., 1992. P. 54.

3 B. Grays. The Movable Cave, or Kabakov' Self-Memorials / / B. Groys, D. A. Ross,

I. Blazwick. Ilya Kabakov. London, 1998. P. 34.

4 См.: Поездки за город / А. Монастырский (Сост.). М., 1998.

5 V. Zakharov. Der letzte Spaziergang durch die elysischen Felder. Retrospektive

1978—95. KoJnischer Kunstverein. Ostfildern, 1995. S. 46 f.

6 M. Mauss. L'Essais sur le don // L'Annee Sociologique. № 1. Paris, 1923—1924.

P. 30—186: 0. Bataille. La part maudite. Paris, 1967.

7 /. Kabakov. Dissertation on the cognition... // A-Ya. 198