Реферат: Кристина Рой пробуждение глава 1

Кристина Рой

ПРОБУЖДЕНИЕ


Глава 1

Торжественно, плавно и печально плыл вечерний звон колоколов над тихой деревушкой, расположившейся среди цветущих садов сказочной красоты.

Был субботний вечер. Из углового дома, огороженного высоким забором, вышли две женщины с серпами и мешками для травы. По-видимому, они торопились заготовить на воскресенье ещё немного зелёного корма для скота. Бодро шагая, женщины завернули за угол и пошли вдоль соседского дома, мимо широко раскрытых ворот, через которые можно было видеть большой двор с хозяйственными постройками. У амбара сидел мужчина и точил косу. Старшая из проходивших женщин поздоровалась с ним.

- Добрый вечер, Матьяс, уже готовишься к понедельнику?

Он поднял голову, поблагодарил за приветствие и утвердительно ответил на вопрос. Женщины пошли дальше.

- Тётя, - спросила женщина помоложе, когда они прошли, - почему вы этого соседа всегда так сердечно приветствуете? Он ваш родственник?

Она повернулась и посмотрела на мужчину, который как раз встал и, облокотившись на косу, смотрел им вслед. Он, конечно, стоил того, чтобы заходящее солнце его освещало! Высокий, стройный, он стоял, как одинокое дерево в лесу. Всмотревшись в его лицо, молодая женщина вдруг почувствовала сострадание к нему и невольно вспомнила песню: Солнце садится за вершину горы, Так и не увидев у нас счастья...

Этому человеку было едва за сорок, и белокурые волосы ещё вились над его светлым лбом. На лице лежала печать мира, того состояния, когда душевные бури уже далеко позади, но скорбный жизненный опыт оставил на его лице также и неизгладимый печальный след: губы были сомкнуты, а запавшие синие глаза смотрели устало и отрешённо.

- Нет, Дора, он не из нашей семьи, - ответила женщина постарше, оборачиваясь, - но мы вместе росли. Матьяс Янковский только на четыре года старше меня. Наши дома и сады стоят совсем рядом; детьми мы играли вместе, потом вместе ходили в школу, и не ра з он переносил меня на руках во время гололедицы, чтобы я не упала. Люди думали, что из нас когда-нибудь получится славная пара... и его мать этого желала. Но именно из-за неё-то я и не хотела тогда идти в их дом, хотя парень мне очень нравился. Да, хороший сосед - что близкий родственник, и соседские дети - что братья и сёстры.

Но, как говорится, от судьбы своей не уйдёшь. Пока Матьяс был на военной службе, вернулся, отслужив, твой дядя, Мартын Ужеров, - он нам приходится дальним родственником. Мои родители тогда уже нуждались в помощи, а рассчитывать они могли только на меня и брата Егора. Жена Егора умерла, оставив двух малых детей.

Брат же был такой болезненный, что с трудом обрабатывал свой надел. Одним словом, моим родителям срочно нужен был зять. Мы с Мартыном нравились друг другу, и вскоре была сыграна свадьба. Люди говорили, что мы хорошая пара. Когда вернулся Матьяс, он порадовался за нас, как брат, и сообщил мне по секрету, что у него тоже есть невеста на той стороне Вага. Сказал, что она сирота и с девяти лет воспитывается у своей крёстной матери, бездетной вдовы. Я спросила Матьяса, красивая ли у него невеста, и он указал на яблоню, которая в это время стояла вся в цвету: <Моя Марийка как этот яблоневый цвет>.

И она действительно была такой. В этом убедилась вся деревня, когда он через несколько недель привёл жену в свой дом. Вот уж ладная пара была: он - молодой красавец, всеми любимый, потому что помогал каждому, чем только мог, и к тому же - отличный хозяин, а рядом с ним - она, прелестная, как цветок. Но всё же моя мать и другие женщины жалели молодицу, говоря, что несладкая жизнь её ожидает у такой свекрови, как мать Матьяса.

Первые месяцы прошли благополучно. Старая Янковская гордилась богатым приданым, которое дали за невестой. Она хвалилась соседям, что у Анны Скале, крёстной матери Марийки, хороший дом и много земли и что всё это унаследует Марийка, потому что крёстная любит её, как родное дитя, и дорожит ею как зеницей ока.

Но вдруг в один прекрасный день стало известно, что Анна Скале выходит замуж! Вот уж все удивились, вот уж разговоры пошли по деревне! Матьяс и Марийка отправились на свадьбу, а старуха осталась дома словно громом поражённая. Она была несносной гордячкой, и люди считали, что это справедливое наказание за её хвастливые речи. Матьяс же был не корыстолюбив, и брак тёщи не беспокоил его. Моя мать спросила его тогда, почему это Анна Скале на старости лет замуж выходит. Матьяс же ответил, что она женщина во цвете лет, а вышла за бездетного вдовца, своего очень дальнего родственника. У них было общее наследство. Раздел имущества предстоял долгий и трудный, судиться они не хотели, и теперь, когда они поженились, дело разрешилось мирным путём и оба успокоились. Он - пожилой добрый человек, по крайней мере, они будут друг о друге заботиться. Матьяс был рад за них, а ещё больше - его Марийка, ведь теперь крёстная не так одинока была.

Однако с того дня старая Янковская смотреть не хотела больше на свою сноху, и, раздражённая пересудами женщин, прокляла свою сватью вместе с Марийкой, но больше всего она была сердита на сына - за то, что он был таким дураком и связал себе руки женитьбой <на этой нищенке>. Ругани её не было конца, и Матьяс, желая успокоить мать, на деньги, полученные за Марийкой, купил пару лошадей, чтобы возить брёвна из леса на фабрику. За это хорошо платили, и старуха успокоилась, так как Матьяс отдавал ей всё, что зарабатывал, а она клала деньги в банк на свой счёт. Сыну же приходилось разрываться на части: хозяйство и работа на стороне выматывали все силы. Так как Матьяс постоянно отсутствовал, вся работа легла на плечи женщин. Марийка трудилась за двоих, чтобы угодить свекрови. Она была молодая, нежная и к такой тяжёлой работе не приучена. У своей приёмной матери она только занималась домашним хозяйством, а здесь ей приходилось надрываться изо всех сил. К тому же старуха, когда сына не было дома, плохо готовила, и они питались в основном картофелем, хлебом и молоком.

Мы встречались с ней каждый день и разговаривали у колодца, но Марийка никогда ни единым словом не упрекнула свекровь. Я часто просила Мартына помочь ей поднять ведро с водой из колодца

- нелёгкое это дело, а ей нужно было напоить стольких животных!

Из-за жадности старухи бедный Матьяс мучился на своей работе, а Марийка - дома, хотя и не нуждались они: единственная сестра Матьяса давно была замужем и свою долю наследства получила полностью, а имение у них было такое же, как наше. Поверь мне, я не могла больше молча смотреть, как старуха гоняла Марийку с одной работы на другую. Однажды, когда Матьяс пришёл к нам взять на время косу, я ему рассказала, как живётся его бедной жене у свекрови в его отсутствие: старуха не нанимает подёнщиков и ругает Марийку, когда та не справляется с работой, и так с раннего утра до поздней ночи, в воскресенье и в будни. Подошла моя мать и ещё добавила: рассказала, что свекровь снохе даже досыта есть не даёт.

- Какая польза, сынок, будет тебе от денег, - сказала она ему, - если дашь замучить жену? Она не жалуется ни тебе, ни другим, но мы и так всё видим. Ты, Матьяс, лучше заботься о своём хозяйстве, чтобы однажды тебе не пришлось пожалеть о том, что для тебя деньги стали дороже твоей красивой милой жены!

Бедный Матьяс! Каким печальным ушёл он от нас!

- Тётя Сусанна, а помогло это? - прервала молодая женщина молчание, шагая по луговой тропинке. - Перестал он возить лес?

- Не сразу. У Матьяса был контракт, и он не мог нарушить его; а когда время договора прошло, было поздно.

- Поздно? Как это? Ах, тётя, давайте присядем, отдохнём немного, а потом побыстрее станем косить. До того как пастух погонит стадо домой, мы и закончим работу.

- Присесть, конечно, можно, для субботнего дня мы достаточно сделали. Но ещё долго придётся рассказывать печальную историю наших соседей. Может быть, в другой раз поговорим, когда у нас будет больше времени?..

- Часто я думала потом, - продолжала женщина после того, как они немного отдохнули, - лучше бы я молчала! Но теперь уж ничем не поможешь. Господь всемогущий знает, что мы заботились о бедной Марийке. Она была круглой сиротой, а с ней обращались несправедливо.

Женщина вытерла слёзы.

- А сосед поговорил со своей сварливой матерью? - спросила молодая крестьянка, нахмурившись.

- Он лишь вежливо, как подобает хорошему сыну, попросил её не нагружать жену слишком тяжёлой работой, а нанять подёнщика, и пищу готовить получше. Марийка, дескать, плохо выглядит, и он опасается, что она может заболеть, так как к такой тяжёлой работе не привыкла. Старуха на его просьбу ответила, что он может посадить свою жену под стеклянный колпак, а ей такая кукла не нужна.

- Я раньше и без неё справлялась, когда ты был на военной службе. Но, скажу тебе, для такой барыни варить не буду. Кладовка открыта, пусть варит и печёт, что хочет.

Напрасно сын просил её, напрасно Марийка оправдывалась, говорила, что никому не жаловалась, что работает охотно! Старуха ей не поверила и не захотела отступить от своих слов.

Спустя некоторое время мать Матьяса отправилась в дальнюю деревню к своей тяжелобольной сестре и вернулась лишь после её похорон, вечером, как раз перед отъездом Матьяса.

Около трёх недель Марийка с мужем смогли, наконец, спокойно пожить одни. Она готовила еду и носила ему в поле. Он позволял ей работать только по дому. За это время Марийка снова расцвела, глаза её засветились, на лице заиграла улыбка. Я забегала к ней по-соседски, перекинуться двумя-тремя словами. Однажды, когда мы с матерью вязали снопы в поле, я сказала, что эти двое, наверное, не менее счастливы, чем Адам с Евой в райском саду. Все соседи радовались этому тихому, но, к сожалению, недолгому счастью.

Кончилось оно с возвращением старухи. Марийка приготовила хороший ужин, но мать к нему даже не притронулась и дала слово, что из рук молодухи никогда ничего не примет. Опечаленный Матьяс на другое утро уехал. Марийка провожала мужа и утешала его обещанием, что они с матерью обязательно помирятся. До кладбища молодые ехали вместе. Там, под елями, они ещё немного постояли и горько поплакали. Когда он, поехав, оглянулся, она стояла на том же месте, смотрела ему вслед и, улыбаясь, махала платком; но вскоре лошади завернули за скалу и Марийка скрылась из виду. Однако любимый образ остался у него в сердце, он взял его с собой, и образ этот и сегодня с ним, стоит ему только закрыть глаза. Ну а теперь, Дора, за работу! Остальное расскажу тебе в другой раз. История эта длинная!

Женщины поднялись, и вскоре они уже шагали домой с большими охапками зелёного корма. Люди догоняли их или шли навстречу; и каждого они приветствовали так, будто все они были их родственниками. Так бывает в деревне, где люди с ранних лет знают друг друга. А есть среди них и такие, которых приветствуют особенно тепло, с которыми охотно останавливаются поговорить. К таким относились и наши знакомые: Сусанна Ужерова и Дора Ми-лова, всего несколько недель назад вышедшая замуж за племянника Сусанны. Женщины торопились, так как издали уже слышались звон колокольчиков и щёлканье кнута. Возвращалось деревенское стадо, ворота всех дворов были распахнуты настежь.

Солнце пряталось за горы. Опускался вечер.

Глава 2

Тётя, а не пойти ли нам после обеда на луга? Вчера вы говорили, что хотите на них посмотреть! - предложила

Дора, когда они в воскресенье вернулись из церкви.

- Я не против, - улыбнулась Сусанна, - я ведь знаю, чего ты ждёшь.

- Мне хочется поскорее узнать конец истории. Проповедь у меня сегодня мимо ушей прошла: как только увидела в церкви нашего соседа, так только о Марийке и думала.

- Вот и я тоже! Всю прошлую ночь о них думала. И всё так ясно виделось, хотя и прошло уже 18 лет. Мы пойдём с тобой за травой, только без Иосика, при нём я не хочу рассказывать.

- Значит, сразу после обеденного богослужения пойдём, да, тётя?

- Можешь сразу из церкви идти. Встретимся в роще. Если мы вместе пойдём по селу, то наверняка остановимся с кем-нибудь поговорить, и я не успею рассказать тебе эту печальную историю. Ты ещё немного можешь побыть со своими, пока я приготовлю полдник и скажу бабушке, куда собираюсь пойти.

Только к четырём часам дня женщинам наконец удалось управиться с домашними делами. Для беседы они выбрали прелестное место, где капустные поля граничили с лугом, заросшим дикими яблонями и грушами. Луг этот отделял поля от соснового бора. Зелёные сосны благоухали, и на их тёмном фоне ярко выделялись бело-розовые цветы яблонь и груш. С луга видна была вся деревушка Зоровце со своей небольшой красивой церковью. Женщины, сидевшие под цветущими деревьями, чувствовали себя как в раю.

Но какой же это рай, если на земле было ещё столько горя и несправедливости, как, например, в той истории, которую рассказывала

Сусанна Ужерова своей племяннице.

- В тот раз, когда Матьяс уезжал из дома, мой сын Миша был болен, так что я не смогла проститься с соседом. Через некоторое время моя мама заметила, что у Янковских подозрительно тихо. Она предположила, что Марийки не видно во дворе потому, что старуха наняла подёнщицу (которой она будто бы очень довольна). Значит, решили мы, наставления сына всё же помогли. Из-за болезни ребёнка я не выходила из дому и пошла в церковь лишь спустя три недели. Там я сразу увидела, что соседка на нас сердится. На меня она не смотрела и на наше с Мартыном приветствие не ответила. Может быть, она догадывалась, что именно мы пожаловались на неё Матьясу. Нам это было неприятно, ибо мы с соседями всегда жили в любви и согласии. А старая Янковская была таким человеком, который если на кого-нибудь рассердится, то уж ни за что не простит обиду. Я знала, что теперь мне с Марийкой встречаться нельзя, чтобы старуха, увидев нас вместе, не подумала, что мы о ней судачим. Но Марийка и сама избегала меня, так что я с ней и не встречалась. Однажды, спустя две недели, идя из церкви, я услышала, как жена могильщика сказала:

- Молодая Янковская всё-таки очень слаба. Не сегодня завтра ей рожать, а как она, бедная, это выдержит?! Когда Матьяс привёл её, она была, как цветок, а теперь!..

- Ты права, - ответила жена старосты, - мне её, бедненькую, так жаль, и я всё думаю, кто за ней будет ухаживать? Старуха уже несколько недель с ней не разговаривает. Сын, говорят, укорял мать за дурное отношение к жене, и с тех пор соседка сердита на весь мир.

Я быстро повернулась туда, куда смотрели женщины. Недалеко от нас, по другой стороне дороги, шла Марийка. Только не на яблоневый цвет она теперь была похожа. Личико её вытянулось, румянец на щеках исчез, тёмные глаза запали. Такими бледными и красивыми рисуют ангелов, которые, как известно, не от мира сего. Её когда-то столь лёгкая походка стала тяжёлой и медленной, как у человека, смертельно уставшего от жизни. Мне захотелось догнать Марийку, но около неё остановилось несколько женщин, и я быстро побежала домой, чтобы выплакаться. На следующий день к нам зачем-то пришла подёнщица старухи. Оказалось, ей просто хотелось излить свою душу перед моей матерью.

- Я поссорилась со старухой, - рассказывала женщина, - она способна угробить человека. Ей кажется, что она с каждым может так обращаться, как со своей снохой. Если бы Матьяс знал, как она обходится с ней! Вот приедет, я ему уж всё расскажу, как она её обижает!

- А мы думали, что у них теперь мир в доме, раз не слышно ругани старухи, - удивилась моя мать.

- Да, мир, как на кладбище, где все молчат. Если Марийка выходит из комнаты и здоровается, ей не отвечают. Старуха не заставляет её работать, сноха сама должна искать себе в доме дело. Она ей позволяет только стирать и то своё бельё отбирает. Хлеб печёт только для себя и для подёнщиков, а невестке приходится печь для себя самой. Но печёт она мало. Однажды Марийка взяла муки на две булки, чтобы одну послать мужу, и старуха сразу же начала кричать, что, дескать, не понятно, куда девается мука: только недавно был полный ящик, а теперь половина всего осталась. <Это, - кричит она, - оттого, что ничего не запирается! Каждая цыганка может в доме взять, что угодно>. С тех пор невестка хлеба больше не печёт, варит для себя одну картошку. Молока у них достаточно, но и им распоряжается только старуха. Она продаёт свежее и кислое молоко, сыр, масло, яйца и птицу. Хотя у них всего вдоволь, Марийка сама для себя ничего не берёт, а старуха ей ничего не предлагает. У невестки из своего дома была привезена курица, которая хорошо неслась, так что иногда несчастная женщина могла сварить себе яичко. Но потом курица эта вывела цыплят, и старуха сердилась, что они у её кур съедают весь корм.

Злая баба цыплят этих постоянно гоняла и двух из них убила веником, так что Марийка остальных продала, чтобы не раздражать мать. Видели бы вы старуху после этого! Она кричала, что нищим надо себе на хлеб колосья в поле собирать! Чем бедная женщина живёт, не знаю; да это и по ней видно. Она весь день шьёт что-нибудь для своего мужа. Недавно старухе починила передник, так та его сразу же отдала первой нищенке. Наверное, кто-то рассказал обо всём этом Матьясу; сыну опять пришлось серьёзно поговорить с матерью, и теперь она беспощадно мучает невестку, думает, что это она ему пожаловалась на неё. Хорошо, что срок контракта Матьяса скоро истекает, может быть, он тогда наконец-то останется дома и защитит свою жену. Не опоздал бы только!

Разговор с этой женщиной очень нас опечалил.

- Ах, мама, мы ей добра желали и натворили столько зла, - плакала я, когда подёнщица ушла.

- Да, много зла, дочь моя! Но кто бы мог подумать, что наша соседка такая зловредная баба?

Во вторник в три часа ночи я встала к Мишеньке и зажгла свет. Вдруг кто-то постучал в окно. Я открыла: передо мной стояла Марийка. <Сусанна, - сказала она, - я слышала, что у вас большая стирка. Вы пойдёте полоскать на речку? Пожалуйста, возьмите и мою корзину с собой, у меня так много белья!>

Раньше мы часто вместе стирали и по очереди возили бельё на речку, где его при хорошей погоде и сушили.

<Ах, Марийка, - огорчилась я, - у нас большая стирка будет лишь на следующей неделе. А сегодня мы постирали только немного мелочи и выполоскали всё у колодца. Но ты подожди, я сейчас соберусь и помогу тебе отнести твоё бельё. Может быть, догоним Симоновых, у них, я слышала, сегодня большая стирка. Я только попрошу мать посмотреть за ребёнком>.

- Ты пойдёшь со мной? - воскликнула она радостно. - Спасибо тебе большое!

Я побежала к матери, и через полчаса мы с Марийкой уже были за деревней. Симоновых мы догнали ещё около школы и отправили с ними всё бельё, так что по дороге мы пошли налегке. <Бери с собой молока и хлеба с сыром побольше, - посоветовала мне мать.


- Марийка, наверное, ещё не ела и ничего не взяла с собой>. Я так и сделала. Тёплая ночь располагала к душевной беседе. Я рада была, что мы наконец снова могли быть вместе. Здесь этой тихой ночью, под звёздным небом, где лишь отдалённые крики петухов предвещали приближающееся утро, я призналась Марийке, что это мы рассказали о её беде Матьясу и не желая того, причинили ей зло, и попросила у неё прощения. Правы люди, утверждая, что благими намерениями дорога вымощена в ад.

<Значит, это ты ему всё рассказала, Сусанна? – спросила она печально. - Я знаю, что ты это сделала любя и благодарна тебе за сочувствие, хотя мне так плохо живётся, что хуже быть не может. Но если бы не ты, то не было бы и тех счастливых недель с Матьясом, когда я чувствовала себя как в раю, потому что мы с ним были вместе. В мой смертный час я буду утешаться этим светлым воспоминанием и благодарить тебя за помощь. Хотя это счастье было коротким, отнять его у меня уже никто не сможет. Прошу тебя,

Сусанна, никогда не говори Матьясу, как обращается со мной свекровь. Ему больно это слышать, а пользы никакой ни мне, ни ему. Ах, мне хотелось бы уберечь его от всякой боли, потому что я люблю его так сильно, что словами выразить невозможно; но и он меня любит, и это моя единственная радость на свете. Я тоже часто думаю, что не надо бы ему возить брёвна, но он хочет утихомирить свою мать, чтобы она не укоряла меня моей бедностью. Ведь он уже много заработал и положил в банк несколько сотен. Но мать это не успокоило и не примирило со мной! Если бы мы с Матьясом вместе работали дома, то с Божьим благословением многого достигли, ведь мы ещё так молоды.

Но мы упустили счастливый случай быть вместе!>

Я видела, что Марийка очень устала, и мы присели передохнуть.

Заметив у меня в корзинке хлеб, сыр и молоко, она со слезами призналась мне, что со вчерашнего обеда ещё ничего не ела. Мы принялись за еду; она ела немного, лишь молоко пила с большим удовольствием. Когда у Вага мы расстались, я заставила её остатки еды взять с собою. У нас там было особое местечко, где мы обычно стирали. Справа и слева на кустах мы развешивали вещи потоньше, как это и сегодня ещё делаем.

Я помогла_ей закончить стирку, потом собралась домой. Марийка поблагодарила ещё мою мать: <Да вознаградит вас Господь за вашу доброту!> Я и сейчас вижу её бледное красивое лицо, её глаза, полные слёз. Таким стоит её образ передо мной; но на земле я её больше никогда уже не видела.

- Как это, вы её больше не видели, тётя? Что же с ней произошло?

- Ах, Дора, если бы я знала! Истину мы, наверное, узнаем лишь у престола Божьего, где всё тайное станет явным, доброе и злое. К вечеру Симоновы привезли бельё Марийки: полную корзину сухих вещей и вторую с мокрым постельным бельём, и сказали, что Марийка осталась у реки кое-что ещё пополоскать, наверное, детское, то, что она приготовила для будущего младенца. На другое утро я услышала у соседей беспокойный и громкий разговор; старуха кого-то посылала на речку. Я поняла, что речь идёт о Марийке, и подошла к забору. Что случилось? Марийка не пришла домой. Я подумала, что она от усталости где-то легла на берегу и заснула. Наши поспешили к Вагу, но нашли там лишь единственный след - её белый платочек на кусте. Самой её нигде не было. Мы не знали, что и подумать. Вероятно, она упала в глубокую реку. Скорее всего, после тяжёлой стирки у беременной женщины от слабости закружилась голова, и несчастная упала в воду. Так как никто не слышал её крика о помощи, решили, что она, наверное, всё-таки утонула. Два дня её искала вся деревня; рыбаки закидывали сети, надеясь выловить тело. Прибыла комиссия, и приехал бедный Матьяс, которого вызвал пастор. Но всё было напрасно! Допросили Симоновых и меня, так как мы последними говорили с ней, а старая подёнщица открыто обвиняла старуху Янковскую в том, что она замучила свою сноху до того, что бедняга покончила с собою. Я не могла согласиться с таким предположением:

Марийка была доброй и терпеливой, как ангел, и мужу своему она никогда не причинила бы такой боли, потому что она его слишком любила. Я рассказала им, какой слабенькой она была, но, чтобы меньше винить свекровь, я умолчала о том, что та морила невестку голодом и что в день стирки она ничего не дала ей с собой поесть. Ведь бедной Марийке уже ничем нельзя было помочь, а Ма-тьяса, который стоял ни жив ни мёртв, мне было жаль. Зачем ему всё это знать? Довольно было того, что высказала подёнщица! Симоновы рассказывали, как Марийка была благодарна им за то, что они взяли с собой её бельё, как радовалась тому, что так много успело высохнуть. Она сказала, что только хочет пополоскать ещё несколько мелких вещей, немного отдохнёт и потом пойдёт домой. Притом она не выглядела ни печальной, ни несчастной и уж никак не походила на человека с отчаянными намерениями.

Матьяс поверил мне и Симоновым, но больше всего - своему собственному сердцу, которое подсказывало, что его любимая никогда не совершила бы такой грех - уничтожить две жизни и причинить ему страшную боль. Комиссия наконец поверила нам, так как и пастор отозвался о Марийке наилучшим образом.

Потом в выдвижном ящике стола Матьяс обнаружил начатое письмо, в котором Марийка просила его возвратиться домой, так как она чувствует себя очень слабой и что у неё часто кружится голова; она писала также, что боится умереть во время родов. Ни единым плохим словом не помянула невестка свекровь, лишь просила мужа, если Господь её вдруг отзовёт, отдать ребёнка её приёмной матери, чтобы свекровь с ним не мучилась, так как она уже стара. На том письмо оборвалось, наверное, она не смогла его дописать до конца. Но именно это письмо и помогло старухе, и суд оставил её в покое. Устроили поминальную трапезу, вся деревня была в церкви, и все плакали. Но и сегодня некоторые думают, что Марийка утопилась. Если у старой Янковской с кем-нибудь в деревне возникала ссора (а она с годами становилась всё сварливее), её сразу упрекали, что она погубила сноху и внука. И вообще она была личностью непонятной. Во время работы комиссии и на поминках она казалась убитой горем, а через несколько дней снова ходила павой и говорила людям, что жаль расходов на погребение, так как она не верит в смерть снохи. Но когда её сын вскоре уехал в Америку, она вся поникла. Однако, верила она или нет в смерть снохи, Марийка не возвращалась. Воды Вага не выдавали её ни живой, ни мёртвой. Наверное, они это сделают лишь тогда, когда <море отдаст мёртвых, бывших в нём> (Отк. 20:13), как сказано в Священном Писании.

Матьяс своё имение сдал в аренду на шесть лет, а затем вместе с Рашовыми уехал в Америку. Когда эти годы минули, он вернулся, но было заметно, что жену свою не забыл и скорбь его не прошла. Однажды мать попыталась женить его вторично, но Матьяс лишь глянул на неё и вышел из комнаты. В дверях он сказал: <Ей нужнее, у неё есть дети! Пусть сестра не ждёт моей смерти, а пользуется теперь этим добром. У меня остаётся достаточно. Знаешь, Мартын, если бы у меня в молодости были только мои две руки, тогда мы с Марийкой лучше бы поладили и, может быть, не случилось бы со мной этого большого несчастья!>

С тех пор Мартын ему больше ничего не говорит по этому поводу. Он долго не мог забыть этот трудный разговор и печальный голос Матьяса. Хотя прошло уже 18 лет со времени того несчастья, мы многое пережили, и весь мир изменился, но наша любовь к Марийке осталась прежней. Когда она появилась в Зоровце, то была нам чужой. При жизни её знали немногие, после смерти же она обрела много друзей, но ближайшей её подругой осталась я.

В роще стало тихо. Умолк даже соловей в кустах над родником; только кроны сосен шумели на ветру, словно напевая траурную песню для той, нежной, как яблоневый цвет, которую любящий супруг не смог даже уложить в освящённую землю. Вместо этого уже 18 лет над ней, наверное, текут воды Вага, и, возможно, сплавщики, которые провели здесь много ночей на своих плотах, кое-что могли бы об этом рассказать...

Глава 3

Между тем Матьяс Янковский одиноко сидел за столом в своей печальной комнате и читал большую Библию. Погружённый в размышления, он не заметил, что уже дважды кто-то постучал в двери. Лишь на третий раз он крикнул: <Войдите!> Он как раз дочитал главу и закрыл книгу, когда дверь открылась и вошла молодая девушка. Она явно была нездешней. Две пары глаз смотрели друг на друга: мужские - удивлённо, а девичьи - словно прося о чём-то.

- Я не ошиблась? Здесь живут Янковские? - спросила она несмело после обычного взаимного приветствия.

- Да, я Янковский. Что тебя привело к нам? - ответил мужчина приветливо, шагнув навстречу нежданной гостье и протянув ей руку.

- Ты пришла издалека?

- Пешком от железной дороги, а она рядом.

Девушка села на предложенное ей место на скамье и положила около себя небольшой узелок.

- Вы спрашиваете, что меня привело к вам? - начала она, немного погодя. - Я вам несу привет от моей крёстной матери, Анны Скале. Когда она умирала, мне пришлось пообещать ей, что после её кончины пойду к вам, чтобы просить вас найти для меня какую-нибудь работу. Она вас очень жалела, потому что вы так одиноки. Знаете, у меня тоже нет никого на свете. Может быть, вы возьмёте меня к себе, хотя бы в прислуги?

- Разве у тебя нет ни родителей, ни других родных? - спросил он.

- У меня были только приёмные родители, но они оба умерли, и теперь я осталась одна. - В глазах девушки заблестели слёзы.

- Значит, Анна Скале скончалась?

- Да, четыре месяца назад.

- А её муж?

- Приёмного моего отца во время войны, в 1915 году, тоже взяли возчиком в военный обоз, оттуда он вернулся очень больным и больше не поправился.

- Значит, он, бедный, тоже был там? А теперь они оба умерли?

И Анна послала тебя ко мне? Может быть, мы и поладим друг с другом, потому что и у тебя, как и у меня, никого нет. Я только не знаю, что ты у меня будешь делать?

Не будет ли тебе здесь страшно, ты ведь ещё дитя, а я, люди говорят, отшельник.

- Матушка говорила мне, что я ещё очень молода, а мир злой и что вы меня защитите от него, ну а я буду ухаживать за вами, когда вы состаритесь.

- Я и не знал, что матушка Скале такого хорошего мнения обо мне, спасибо, что вспоминала меня добрым словом.

- О, она о вас часто говорила и жалела вас.

- Прежде чем мы что-то решим, тебе немного следует отдохнуть с дороги.

- О да, дядя, можно попросить у вас немного воды? Мне так пить хочется.

Через короткое время на столе стояли графин с водой, стакан молока, свежий хлеб и масло. <Прошу, бери, ешь!> - пригласил Мать-яс девушку. Она с детской непринуждённостью стала есть. Наевшись, она поблагодарила хозяина, а он, убрав со стола, снова сел.

- Теперь растолкуй мне подробнее, как ты представляешь себе твоё житьё у меня.

- Если матушка не ошиблась и я могу быть вам полезной, то охотно останусь у вас. Не думайте, что я слабая! Правда, тяжёлую работу я ещё не могу делать, но по дому я справляюсь со всеми делами. Я уже умею варить и печь хлеб, стирать и гладить и за птицей могу ухаживать. За скотом, правда, мне дома ходить не приходилось, и в поле я ещё не работала, только в уборке сена помогала и пока только могу резать траву. Наши цветы и в огороде я уже два раза сажала сама, а чего ещё не умею, научите меня!

Янковский выслушал серьёзное объяснение девушки. Её голос в малоосвещённой комнате звучал, как серебряный колокольчик, возвещающий приход весны. Добрая улыбка осветила его лицо.

- Оставьте меня у себя хоть на короткое время, дядя, - попросила она, озабоченная его молчанием. - Мне было бы тяжело нарушить обещание, которое я дала моей матери. Со мной, правда, только одно будничное платье, но остальные - на вокзале в чемодане, я его оставила там на тот случай, если вы меня не примете.

Он укоризненно покачал головой.

- Посылала ли матушка Скале тебя в школу? - спросил он серьёзно.

- Я посещала нашу сельскую школу, а когда после переворота1 открылась Гражданская школа, я стала учиться там.

- Вот как! Тебе, наверное, хотелось бы продолжить учёбу, как это теперь принято, а смерть приёмной матери помешала тебе в этом? - спросил он, испытующе глядя на неё.

- Матушка собиралась послать меня на учительский семинар, но я не захотела.

- Почему же? Разве тебе не нравится эта профессия? Учителя нам сейчас так нужны!

- Мама болела, и я чувствовала, что, если теперь не воздам ей за её любовь, позднее сделать это будет уже невозможно. Я ей благодарна за то, что она послала меня в гражданскую школу, ведь я училась охотно. Я умею читать, писать, считать; знаю, как раньше и как сегодня живут разные народы в своих странах, и многое другое, У меня сохранились мои учебники, я всё могу повторять, чтобы не забывать пройденное; мне о многом нравится размышлять. Скажу вам правду, дядя, я не хочу стать барышней. Я люблю свою простую одежду и хотела бы остаться крестьянской девушкой.

Однажды господин учитель рассказывал нам, как жили саксонцы в Трансильвании и как они остались верны своим народным традициям. Они учились в школах, чтобы получить образование, и всё-таки оставались крестьянами. А в таких образованных крестьянах и крестьянках нуждается и наш словацкий народ, потому что он такой отсталый, и я поняла, что его преднамеренно сделали таким. Вот этому народу я и хочу принадлежать, как, наверное, и вы, дядя, не так ли?

- Конечно, дитя моё, - сказал Матьяс, - и я хочу гордиться

своим народом. Я в Америке очень старался в вечерних школах наверстать всё то, чего я недополучил в детстве. Однако не боишься ли ты, что при нашей тяжёлой сельской работе со временем забудешь всё, что учила?

- Нет. Что у меня в голове и в сердце, то моё навсегда.

- Ты права! Но закончим это дело: мы, значит, остаёмся вместе.

Посмотрим, сможешь ли ты жить в доме такого отшельника, как я.

У меня во дворе живёт пара честных людей Звары. Тётушка Звара до сих пор делала всё по дому и заботилась о нас, но она уже стара и рада будет помощи. Муж её помогает мне в хозяйстве. Тяжёлой работы у меня для тебя нет, но если ты прилежна, то найдёшь работы боль-ше чем достаточно. Жить можешь в задней комнате, где я недолгое время жил со своей женой. А моя мать жила здесь,- голос Матьяса немного задрожал. - Матушка Скале тебе никогда не рассказывала, как мы жили?

- Вы думаете о Марийке, которая умерла такой молодой? Мама говорила только, что вы её очень любили, а она вас - ещё больше. Но матушка не любила говорить о ней, потому что всегда плакала при этом. Во время болезни она в бреду много говорила такого, что нам было непонятно, и успокоить я её могла лишь тем, что повторяла своё обещание пойти к вам. <Загладь мою вину>, - говорила она мне.

- Не было никакой её вины, я виновен! Она мне отдала самое дорогое, что имела, а я это сокровище не сберёг. Я жалею, что не отправился к ней до моего отъезда в Америку. Но, не получив от неё ответа на моё письмо с известием о смерти Марийки и с просьбой простить меня, я подумал, что она на меня гневается, и не решился появиться у неё!

- А, может быть, она вам ответила, а письмо пропало? - спросила девушка озабоченно. - Ведь это случается!

- Ты права!

- Ах, дядя, я вспоминаю, что в бреду мать всё говорила о каком-то письме, будто кто-то обещал ей отправить его.

- Наверное, так и было: матушка Скале сердилась на меня - и не беспричинно, - но совесть заставляла её простить меня и ободрить меня в моём горе добрым словом. Она этого не сделала, и это мучило её перед смертью. Поэтому она тебя послала ко мне. Жаль только, что не передала мне с тобой то доброе слово; оно утешило бы меня.

Лицо девушки вдруг зарделось и сразу побледнело. Казалось, что она о чём-то напряжённо думала и не знала, как быть.

- Значит, договорились: ты попытаешься привыкнуть к нашей жизни. Если же не сможешь, я постараюсь с Божьей помощью найти для тебя хорошее место. А пока - добро пожаловать в мой дом и считай его своим! Матушка Скале воспитала мою жену; она и ей и тебе была доброй матерью, следовательно, ты мне дорогая, близкая родственница.

Идём, я отведу тебя в твою комнату.

Когда Матьяс открыл дверь задней комнаты, в лицо им пахнул холодный затхлый воздух, какой бывает в долго не проветриваемых помещениях. Казалось, всё здесь свидетельствовало о прошлом, ушедшем навсегда. Окна небольшой комнаты выходили в сад. В помещении стояли две застланные кровати, шкаф, расписной сундук, дубовый стол, два стула, скамья со спинкой; у стены - этажерка для книг. На кафельной печи играл солнечный зайчик. Девушка увидела, что в комнате всё покрылось пылью, с потолка свисала паутина. Матьяс подошёл к окну, чтобы его открыть. Девушка оглянулась по сторонам и спросила робко и тихо, как при покойнике: <Дядя, можно мне сначала здесь убрать?>

- Конечно. Завтра же тётя Звара тебе поможет. Так ты здесь жить не сможешь. Надо проветрить постель...

Тётя Звара очень удивилась, когда хозяин привёл к ней молодую девушку. Она узнала, что матушка Скале послала к Янковскому свою младшую приёмную дочь, чтобы он принял сироту, и что девушка намерена заботиться о нём. Гостья тёте Зваре сразу понравилась.

- Как тебя зовут, доченька? - спросила она её.

- Аннушка Скале.

- Значит, ты родственница твоей крёстной? - вмешался дядя

Звара в разговор. Старики повели новую знакомую Матьяса по всему дому. Тётя Звара заявила, что она для Аннушки приготовит на несколько дней постель в чердачной каморке, пока не будет выбелена и убрана задняя комната.

До вечера девушка услышала всю печальную историю Марийки,