Реферат: Игауэ Нахо

М И Ф Ы

_____________________________________________________________________________


взаимныЕ образЫ русских и японцев

(по фольклорным материалам)

Игауэ Нахо


В статье проводится сравнительный анализ русских и японских фольклорных материа­лов, показывающих историю формирования и особенности образов японцев и Японии в России, русских и России – в Японии. Главным объектом исследования избраны разно­жанровые произведения устного народного творчества, собранные автором из научных и литературных источников и в Интернете, а также в ходе собственных полевых исследо­ваний в России (песни, частушки, считалки, устные рассказы, легенды, былички, калам­буры, анекдоты и т. д.); привлекаются примеры и из области изобразительного творче­ства (русские лубки, японские картины нисикиэ и эма).

Образы двух народов одинаково формировались на пересечении таких мотиваций к само- и взаимопознанию, как интерес к незнакомой, представляющейся экзотической, культуре, ненависть и/или надменное отношение к врагу, поиск самоидентификации в пределах оппозиции «Запад – Восток». И русским, и японцам присуще использование при взаимном «портретировании» устоявшихся фольклорных способов объяснения; в на­стоящее время обе стороны несвободны от влияния европоцентристской парадигмы. В то же время заметны и существенные различия в акцентах, расставляемых народным созна­нием при выстраивании образов «другого». В русском фольклоре, с одной стороны, больше уделяется внимания стереотипизации национальных черт японцев, с другой, в за­висимости от исторических обстоятельств представления о них и о Японии зачастую «растворяются» в более обобщенных образах, например, в образе врага во времена кон­фликтов. В японских фольклорных представлениях о русских и России, напротив, этно­стереотипы выражены слабо, зато русские и Россия чаще играют роль своеобразного ре­ферентного фона для самоутверждения японцев в кругу народов, разделяющих достиже­ния западной цивилизации, а Японии – среди ведущих мировых держав.


Для русско-японских отношений были характерны две исторические особенности: вплоть до середины XIX века – отсутствие официального межгосударственного общения, в XX веке – дли­тель­ный период напряженности, не раз переходившей в военные конфликты. Однако бывали и такие ситуации, когда представители обоих народов жили рядом, ___________________________________________

Игауэ Нахо, научный сотрудник факультета языка и культуры Универ­ситета Осака, Осака, Япония (Research Associate, Department of Language and Culture, Osaka University, Osaka, Ja­pan). Статья написана автором на русском языке специально для журнала «Вестник Евразии».

непосредственно взаимодействуя друг с другом; ситуации эти возникали в условиях эмиг­рации русских в Манчжурию и Япо­нию и трудовой миграции японцев на Дальний Восток России. Следовательно, представления русских о японцах и японцев о русских формиро­вались под влиянием не только государственной политики, но и на основании личного опыта отдельных людей. Однако до последнего времени эта чрезвычайно интересная тема – взаимные пред­ставления русских и японцев – рассматривалась главным образом с пози­ций властей и интелли­генции обеих стран1; взгляды обычных людей, прояв­лявшиеся в разных формах, не были достаточно исследованы. В настоящей статье мы попытались проанализировать именно их. При этом основным объектом нашего внимания стал образ соседнего народа, каким он предстает в русском и японском фольклоре.

Результаты изучения образа Япо­нии и японцев в русском фольклоре автору уже доводилось излагать в своих прежних работах2, поэтому здесь они будут представлены в сжатом виде. Что касается образа России и русских в японском фольклоре, то до сих пор никто из исследователей не пред­принимал попыток систематического сбора, классифика­ции и публикации соответствующего материала. С учетом данного обстоятель­ства, его анализу в статье отводится значительно большее место. Кроме того, в статье поставлена цель выделить общее и особенное в тенденциях формиро­вания образа России и русских в японском фольклоре, образа Японии и японцев – в русском.

Термин «фольклор» определяется нами как народное творчес­тво в широком смысле, включая не только устное, но и изобразительное и музы­кальное творче­ство. Од­нако в рамках данной работы мы сосредоточили основ­ное внимание на устном творчестве. Как будет показано ниже, в нем можно обнаружить немало примеров появления новых версий уже известных ранее текстов, то есть позднейших переработок произведений кон­кретных авторов. Тем не менее мы решили причислить и их к фольк­лорному жанру, по­скольку на их примере можно наблюдать процесс, который М. Сэрто называл «творчест­вом в повседневной жизни»3.

Хотя главными объектами наблюдения для нас являются русские и японцы, для сравнения мы иногда обращали внимание и на представи­те­лей других народов4. Исполь­зованные фольклорные материалы собраны двумя спосо­бами: в ходе интервьюи­рования, а также путем изучения литературы по дан­ному вопросу и поиска в Интернете. Некоторые из материа­лов были получены автором в научных экспедициях в европейской части Рос­сии и в Забайкалье. В будущем представляется целесообразным продолжить исследо­ва­­ния по данной теме, сосредоточившись на поисках новых материа­лов в наиболее «контакт­ных» регионах двух стран – на россий­ском Дальнем Востоке и в северной части Японии.

Статья состоит из пяти разделов. В первом обосновы­вают­ся цель и задачи исследо­вания, во втором кратко рассматриваются тенден­ции фор­мирования имиджа соседнего народа у русских и японцев на основе изучения работ, напи­санных историками, литерату­ро­ведами и социолога­ми. В третьем разделе излагаются резуль­таты анализа русских мате­риалов, представленные в других статьях автора. Четвер­тый раздел посвящен анализу японских материалов. В пятом, заключительном, разделе мы выделяем, с учетом истори­че­ских особенностей двух стран, сходства и различия между взаимными образами в рус­ском и японском устном фольклоре.

^ Исторические условия формирования образа японцев у русских и образа русских у японцев

Многими исследователями было отме­чено, что в образах «чужих» народов нередко со­единяются компоненты, резко различающиеся по своему эмоциональному «заряду»: идеа­лизирующие «чужаков» и передающие ненависть к ним5. Первоисточником идеали­зации обычно бывают экзотические черты чужой культуры, интерес к женщинам других нацио­нальностей; ненависть, как правило, воплощается в образах мужчин-солдат. Фольклорные отражения взаимоотношений между Россией и Японией не являются в этом смысле ис­клю­чением.

Россия стала проявлять интерес к Японии, начиная со второй половины XVII века, в связи с осуществлением политики территориальной экспансии на побережье Тихого океана6. В то время российское правитель­ст­во не раз пробо­вало войти в контакт с «за­кры­той» Японией, стремясь заключить с ней торговый договор и определить границу ме­жду двумя государствами. Дипломатические отношения были ус­тановлены во второй поло­вине XIX века, незадолго до «Реставрации Мэйдзи» (1868). Затем японо-китайская война 1894 – 1895 годов и последующее столкно­ве­ние интересов России и Японии в Манчжурии обострили отношения между двумя странами7. Работы ряда исследователей показывают, что в то время представителям русской интеллигенции образ японцев виделся по-разному: от народа фантастического, экзотического и прекрас­ного до хитрого, враждебного и от­сталого8. С началом русско-японской войны интерес русской интеллиген­ции к японской культуре значительно и надолго снизился. Но после того, как Япония отка­залась от обладания собственными вооружен­ными силами (1945), опасения русских в от­но­шении Японии значи­тель­но уменьши­лись. На это, без сомнения, повлияло и окончание «холодной войны», которая завершилась вместе с распадом СССР.

Что касается японцев, то, несмотря на ряд конфликтов между Японией и Россией в первой половине XIX века9, некоторые представители японской интелли­­ген­ции, видя про­явления вежливости и соблюдение надлежащего этикета со стороны российских по­сольств, считали ее «страной справед­ли­вости»10. Вместе с тем нельзя не отметить, что японцы все время боялись и по-преж­нему в значительной степени боятся российской державы. Боязнь возросла во время русско-японской войны и еще более усили­лась после выступ­ле­ния советской армии на стороне США против Японии в 1945 году11. В то же время русская культура (литература, музыка, балет и т. д.) способствовала возникновению у японцев идеализированного представ­ле­ния о России. Раньше японцы часто объясняли свое противоречивое отноше­ние к России так: «Ненавидим Советский Союз (советс­ких людей), но любим Россию (русских, россиян)»12. После распада СССР страх японцев перед Россией уменьшился, но одновременно стал ослабевать и интерес к ней.

В ходе опросов общественного мнения двух стран, проведенного Сектором инфор­мации при секретариате кабинета министров Японии и Министерством иностранных дел Японии в 2001–2002 годах, 77,7 % японцев заявили, что они «не очень ощущают» (45,4 %) или «совсем не ощущают» (32,3 %) симпатии к России, тогда как 45 % российских граж­дан сказали, что «любят Японию»13. Все же следует отметить, что большинство предс­та­вителей как японского, так и русского народа видят друг друга в более или менее «кри­вом» зеркале.

^ Образ Японии и японцев в русском фольклоре

Собранные авто­ром статьи русские фольклорные материалы, касающиеся образа Японии и японцев, относятся к периоду, охватывающему почти весь XX век. По времени возник­новения их можно разделить на две группы: первая содержит материалы, которые ассо­циируются с событиями, происходившими до 1945 года, вторая – современ­ный фольклор.
^ 1. Представления русских о Японии до 1945 года
В первую группу входят песни, частушки и уст­ные рассказы. Среди них только три текста передают идеализированные представления русских о Японии, остальные затрагивают тему войн и конфликтов между двумя странами.

До русско-японской войны идеализация образа Японии в России была тесным об­разом связана с инте­ре­сом к восточной экзотике и с утопическими представлениями, меч­тами и леген­дами русского народа о далекой прекрасной стране. Приме­ром первого вари­анта идеализации может служить песня «Далеко Нага­саки». Она была записана автором у одного московского знакомого, родившегося в 1916 году; в молодости он был моряком на Дальнем Востоке. Песня состоит из двух частей. В первой части красиво и романтически изображается город Нагасаки, вторая во многом тождест­венна песне «Девушка из Нага­саки» (известной также в исполне­нии В. Высоцкого), слова которой первоначально были опубликованы в сборнике сочи­не­ний со­ветской поэтессы В. Инбер14. Нет никаких сомне­ний в том, что на появление ряда песен с «японским мотивом» сильное влияние оказали роман французского писателя П. Лоти «Мадам Хризантема» (1887)15 и опера Дж. Пуччини «Мадам Баттерфляй» (1904).

В отличие от представлений с акцентом на экзотике, утопические мечты русских о Японии имеют ярко выраженный локальный харак­тер. Накамура Ëсикадзу, ос­новываясь на опубликованном очерке уральского казака-ста­ровера Г. Хохлова16, описал, как в конце XIX века этот казак со своими товарищами путеше­ствовал в «Беловодское царство», то есть в Японию17. Впрочем, о «спасительной» Японии мечтали не только рус­ские: в движении бурханизма, развернувшемся среди тюрков-алтайцев (ойратов) во время русско-японской войны 1904 – 1905 годов, наряду с элементами буддизма и шаманизма, присутствовала идея-мечта о приходе спаси­теля по имени «Япон-каан». Иноуэ Коити счи­тает, что она возник­ла на Алтае под влиянием более ранних старообрядческих легенд18.

К теме русско-японских военных конф­лик­­тов из проанализированных нами мате­риалов относятся двадцать частушек, девять песен и десять устных рассказов19. Они де­лятся на две группы. Пятнадцать частушек и две песни отсылают нас ко времени русско-японской войны, все ос­тальные (кроме одного устного рассказа, время создания которого определить невоз­можно) – ко времени интервенции японской армии на российском Даль­нем Востоке20. Тексты первой группы были записаны в централь­ной и северной части ев­ропейской России, тексты второй – в юго-восточной Сибири и на Дальнем Востоке.

В большинстве частушек и песен о японских солдатах повторяются четыре основ­ные темы: 1) описание военных действий (победа, поражение, жестокость врагов и сме­лость своей армии); 2) военный оптимизм (уверенность в победе); 3) тяжелая участь на­рода во время войны; 4) насмешка над врагом и побежден­ными. Стоит отметить, что про­анализированные здесь частушки по содержанию и форме очень похожи на частушки о рекрутах царского времени21. То же самое можно сказать и про песни: многие из них вос­ходят к одному источнику. По существу, одни и те же тексты использовались при описа­нии разных войн, менялись лишь имя врага и название местности22.

В рассказах о японской армии наиболее часто встречается тема жестокости япон­цев23. Типичным примером может служить рассказ об убийстве известного револю­цио­нера С. Лазо, брошенного в топку паровоза. Есть немало рассказов, которые в большей или мень­шей степени фоль­кло­ри­­зированы. Например, в русских селах Республики Буря­тии нами были зафиксированы следующие виды рассказов о японской интервенции: 1) о жесто­кости японцев (и семеновцев) и борьбе партизан с ними; 2) об избежании гибели (японцы намереваются сжечь село – это удается предотвратить с помощью переговоров либо от пожара защищает бог или дух); 3) анекдот про трусливых мужиков, убежавших и оставивших без защиты жен­щин (жен), когда японцы зашли в село. В последнем случае отмечены два вари­анта: по первому из них японцы заставили женщин готовить им обед и после ушли, не причинив физического ущерба; по второму варианту оказалось, что то были не японцы и вообще не люди, а стадо овец.

В Архангельской области, где японской армии и в помине не было, записан мис­ти­чес­кий рассказ, который можно считать одним из видов предания об апокалипсисе. «У Архангела (название местности – И. Н.), вот еще в револю­цию, – там есть камень такой: вот дойдет японец до этого святого камня, что мол, все…(пропуск сделан самой рассказ­чицей. – И. Н.) и война кончится»24. Даже в таком неполном виде эту запись можно счи­тать образчиком милленаристской легенды о будущем или о «конце света». В то же время в нем соедини­лись предание о некоем «святом камне» и из­вестие про какую-то войну с японцами.

Вообще при обращении к русским фольклорным текстам, созданным до 1945 года, мы видим, что некоторые из них со­храняют тесную связь с локальной фольклорной тра­дицией (легенда о Беловодье, о «святом камне»), тогда как большинство, особенно тексты про войны, имеют общую ос­нову без каких-либо специфических местных отличий.

На пропагандистских лубках времен русско-японской войны японцев изображали некра­си­выми карликами25. В отличие от изобразительного в устном творчестве на­смешки над визуальными особенностями телосло­же­ния японских солдат встречаются редко, вни­мание акцентируется не столько на внешнем виде самого японца, сколько на типич­ном для русского фольклора – и схематизированном, обобщенном – образе «врага» или «чу­жака». Поэтому-то рассказ­чи­ки прямо или косвен­но исполь­зовали для изображения япон­цев (как потом и немцев) сфор­ми­ро­вав­шие­ся модели и типы врагов, меняя лишь отдель­ные детали или названия местности.

^ 2. Современный фольклор
В нем мотив войны встречается гораздо реже, зато наблю­даются возвра­щение интереса русских к японской экзотике и восхищение уровнем разви­тия японской техники.

В данном случае первое место по количеству собранного ав­тором материала зани­мают анекдоты, второе – каламбуры. Кроме этих двух жан­ров есть, хотя и в гораздо меньшем количестве, и другие материалы о японцах. Это выражения: «Японский городо­вой», «Япона мать», «Японский бог», скороговорка «Жили-были три японца: Як, Якци-Драк…»26 и «обрусев­шие» японские сказки27.

В каламбурах, которые часто считаются «детским фольклором», имитиру­ются японские слова и особенности японского произношения, например: «Японс­кий гонщик Тояма Токанава» (обыгрывается русское «то яма, то канава»), «Кимоно-то хирагана» («кому-то херовато»)28 и т. д. В них японская окраска достигается регулярным сочетанием гласных и согласных звуков и употреблением отдельных японских слов.

Анекдоты о японцах, собранные через Интер­нет29, по содержанию разделяются на три группы. В анекдотах первой группы акцент делается на экзотике («японизме»), в анекдотах второй – на национальных чертах и положении страны, третьей – на особенно­стях внешности японцев. Экзотика обычно передается в форме опять-таки каламбура и с помощью таких стереотип­ных символов, как «Фудзияма», «харакири» и т. п.30. В анекдо­тах второй группы отражаются такие черты японцев, как трудолюбие и серьезность, эко­номическое и географическое положение Японии, ее высокое технологическое развитие и уровень жизни, а иногда и малый размер террито­рии31. Что касается описания физических черт японцев, то было обнаружено не очень много анекдотов, в которых эти черты прямо высмеиваются. Другое дело, что аналогичные черты часто фигурируют в анекдо­тах про чукчей, что, возможно, обусловлено некоторой расовой общностью внешности и фонетиче­скими особенностями речи японцев и чукчей с точки зрения русского человека32.

В современном фольклоре уже трудно выделить какие-то локальные особенности. Вместе с тем образ японцев в русских анекдотах как бы колеблется между «азиатским» и «неазиатским» их отождествлением, между «экзотикой» и «цивилиза­цией», что, собст­венно, и доказывается сближением японца из анекдота и с чукчами, и с евро­пей­цами. По мнению Шмелевых, японцы являются одними из опреде­лен­ных действующих лиц в рус­ских анекдотах, где кроме них и (реже) китайцев, из «иностран­цев» фигурируют только американцы и некоторые из европейских народов33. Между прочим, нечто подобное обна­руживается и в образных представлениях японцев о русских. Дальше, в ходе сравнитель­ного ана­лиза японских матери­алов о России и русских, мы обратим на это внимание.

^ Образ России и русских в японском фольклоре

Итак, теперь мы попытаемся проследить особенности образов России и русских в япон­ском фольклоре разных периодов. Бóльшая часть материалов для ана­лиза собрана из книг и журна­лов, а также в Интернете34. Они достаточно разнообразны и охватывают период с конца XVIII века по настоящее время. Мы будем рассматривать их по времени возник­новения и по тематике: сначала относящиеся к эпохе до конца Второй ми­ровой войны (как к мирному, так и к военному периоду), потом – отражения образа России в современном японском фольклоре.

^ 1. Первые контакты – первые отклики в фольклоре
Начнем наш анализ с двух песен и одной легенды или слуха, которые возникли при пер­вых встречах русских и японцев35. Песни от­носятся к периоду сёгуната Токугава, когда Япония проводила политику самоизо­ляции, а слух – к эпохе Мэйдзи, когда страна откры­лась для иностранцев.

В тексте хороводной песни начала XIХ века, включенной в книгу Сугаэ Масуми «Хина но хитохуси» («Песни на краю», 1809), встречается русское слово «сахар»36.


Ëмэ о торо нара / Нихон но яу ни / Мэгуро камигуро / Тору га ëй. / Сахара, сахара, сахара, сахара. / Сахара сато о иу то нан.

Если взять невесту, / Как в Японии, / Девушку с черными глазами и черными воло­сами / Хотим взять. / Сахара, сахара, сахара, сахара / Сахара – это, говорят, «сахар».

Ë. Нака­му­ра высказал предположение о связи этой песни с появлением на Хок­кайдо русского первопроходца Д. Я. Шабалина, а также с историей потерпевших кораблекруше­ние япон­цев, спасенных русскими и впоследствии отправлен­ных в Иркутск преподавать там японский язык. Позже он нашел четыре ее варианта в японской литературе XIX века, в том числе два текста на русском языке37. В книге «Кодаю данва» («Рассказы Кодаю», 1805, автор не известен) имеется вариант «Черные глаза, черные брови, черные волосы, в чаянии (или венчать, венчана. – И. Н.), в чаянии, ах, в чаянии»38; здесь же объясняется, что песню эту пел А. Лаксман, глава российского посольства в Япо­нию в 1792 году. Когда оно прибыло в Нэмуро на острове Хоккайдо, японцы захо­тели услышать русскую песню, и Дайкокуя Кодаю, японский купец, вернувшийся в Япо­нию вместе с этим посоль­ством, попросил Лаксмана спеть вышеуказанную песню39. С учетом того, что варианты на япон­ском языке звучат как японские песни, Ë. Накамура построил гипотезу о том, что «Черные глаза» стали петь впоследствии на японском языке в северной части Японии.

Вторая песня, «Бурабура буси» («Песня прогулки»), является известной нагаса­к­ской песней, довольно популярной во второй половине XIX века40. Она состоит из не­скольких строф, в них рассказывается о Нагасаки, в том числе о местных новос­тях, празд­никах, достопримечательностях и т. д. В одной строфе речь идет о прибытии в 1853 году рос­сийского посольства во главе с адмиралом Е. В. Путятиным.


Котося дзусан цуки, / Хидзэн сан но бан гавари. / Сирогасима кэнбуцу гатэрани, / Орося га бура бура, / Бурари бурари то иута мондайтиу41.

В этом году тринадцать месяцев42. / В этом году очередь Хидзэн-сана (феодал Набесима) охранять город и порт Нагасаки. / Говорят, что Орося (русские) гуляют, / Гу­ляют, осматривая остров Сирогасима.

На острове Сирогасима есть крепость, построенная феодалом Набесима для за­щиты от иностранных кораблей. В песне довольно забавно изображается паника, воз­никшая в городе из-за внезапного прибытия российского флота.

Спустя почти сорок лет после посещения Японии Путятиным в 1891 году в Япо­нию приехал цесаревич Ни­колай Александрович. Во время его поездки в Токио в окрест­ностях г. Оцу местный полицейский Цуда Сандзо совер­шил на него покушение. Перед прибытием цесаревича в япон­с­ких газетах распространился слух, будто известный япон­ский полити­ческий деятель Сайго Такамори, погибший в 1877 году в гражданской войне (так называемая война Сэйнан), на самом деле живет в России и вернется в Японию с на­следником россий­ского престола43. Очевидно, что этот слух был переработкой извест­ной японской ле­генды о самурае XII века Минамото Ëсицунэ – траги­ческом герое эпоса «Хэйкэ монога­тари». Он был популярен в народе, и после его убийства родилась леген­да о том, что он не погиб, а убежал в Монголию через остров Хоккайдо (Эдзо) и стал Чингис-ханом. Как легенда о Ëсицунэ соотнесена с нападением мон­голь­ского войска на Япо­нию в конце XIII века, так и слух о возвращении Сайго в конечном счете отражает опасения, ко­торые вызывала у японцев политика России.

Из разобранных нами материалов видно, что редкие контакты с ино­странцами, с одной стороны, стимулировали растущий интерес японцев к внешнему миру, с другой, рождали страх перед ним. При этом, в отличие от песен, не получивших известности за пределами мест их первоначального бытования, слух о возвращении Сайго рас­простра­нился при помощи нового средства передачи информации, га­зет, по всей Японии. Япон­цы в эпоху Мэйдзи стали видеть и оценивать другие страны не только на основании личного или локального опыта (точки зрения), но и с по­зиции «сред­него японца» – представителя единого государства.

^ 2. Фольклорные материалы, возникшие в местах совместного проживания
С середины XIX века и до конца Второй мировой войны в Японии и на российском Даль­нем Востоке встречались районы, где японцы и русские (россияне) проживали как соседи. История такого их прожива­ния делится на два периода: до революции 1917 года и после нее. Первый период характеризиру­ется сравнительно свободным и активным общением предста­вителей обоих народов. Так, в Нагаса­ки у российских офицеров и матросов было свое поселение Инаса, во Владивостоке имелся целый японский квартал44. Особенность второго пе­риода заключается в том, что в ходе Гражданской войны из России в зарубеж­ные страны, включая Китай и Японию, пере­сели­лись многочисленные эмигранты. В этот период некоторые японцы продол­жали работать на территории Советского Союза, но въезд японцев в СССР был в целом ограничен и отношения между ними и мест­ными жи­телями сильно из­менились.

Надо сказать, что исторических данных о совместном прожи­­вании имеется до­вольно много, но вот фольклорных мате­риалов по той же теме автору настоящей статьи еще не удалось собрать в достаточном количестве. В качестве задела для будущего иссле­дования представлены обнаруженные нами фольклорные матери­а­­лы о жизни японских проституток в Нагасаки и Владивостоке и о поездках японцев на заработки в северную часть Сахалина во время японской интервен­ции.

Со второй половины XIX века и до войны 1904 – 1905 годов российский флот, ба­зировавшийся во Владивостоке, регуляр­но зи­мовал, как это описано у В. Пикуля в романе «Три возраста Окини-сан» (1984), в Нагасаки. На время пребывания там некоторые рус­ские офицеры «покупали» для сожительства японских женщин45. Основываясь на статье Н. Куприанова (1895), Тюдзë Наоки и Миядзаки Тихо предс­тав­ляют уникаль­ную песню «Джонкине, джон­кине, кине, кине джон­кине, Нагасаки, Иокогама, купи мама рюски шон»46. Пели ее и русские, и их японские «жены». Приведенный здесь фраг­мент являет­ся русским вариантом японской песни «Тëнкина буси», которой сопровождается кицунэ кэн – один из вариантов игры-считалки. Песня появи­лась в 60-х годах XIX века и вскоре стала попу­лярной среди иностранных матросов. Первая часть фрагмента почти тождественна ори­гиналь­ному япон­скому тексту, во второй части перемешаны назва­ния известных япон­с­ких портов и бессмыс­лен­ный набор русских слов, отчасти искаженных «на японский ма­нер». Думается, что в те годы подобных пе­сен сущест­вовало немало.

До Второй мировой войны на российском Дальнем Востоке, особенно во Владиво­стоке, жило немало японских проститу­ток47. В те времена девушки из бедных сельских семей (нередко из района Нагасаки) были одним из японских «экспорт­ных товаров». Их часто звали караюки-сан («поехавшие за рубеж»). Тоскуя по родине, они пели разные песни, три из которых зафиксированы на российском Дальнем Востоке48.


1. Орося ва ковайси, / Мандза ва кусай, / Икина нихондзин ва канэга най.

Орося (русские) страшны, / Манза (китайцы) пахнут, / У шикарных японцев нет денег.

2. Урадзио буси / Хайсэ то ивансу кэрэдо, / Амари вагами га цураса юэ.

Приказали не петь / «Урадзио буси». / (А нельзя не петь) от тяжести своей судьбы.

3. Мандза мадоросу / Канэ ториагэтэ, / Сукина нихондзин ни миагари су.

Взяв деньги / у манза и матросов (русских), / Проведем время с любимым японцем.

Первая песня наиболее известна и называется «Урадзио буси», то есть «влади­во­с­ток­­ская песня». Остальные две – ее варианты, у них нет собствен­ных названий. По мне­нию Курахаси Масанао, «Урадзио буси» показывает, что японские публичные дома не принимали японских, обычно бедных, клиентов; чтобы встретиться с ними, женщины сами платили хозяевам. Видно также, что японские прости­ту­тки, несмот­ря на то что при­надлежали к низшему слою общества, разделя­ли пренебрежительное отно­шение русских к китайцам49. Позже «Урадзио буси» стали петь и в других краях, в Манчжурии и даже в Юго-Восточной Азии, только при этом в тексте менялись национальности клиентов50.

Одному из мужчин-отходников, около 1920 года работавшему на занятом японской армией Север­ном Сахалине, в г. Александровске, мы обязаны примером песенного сме­шения русского и японского языков. Этот японец вспоминает оскорбительные напевки ме­стных (вероятно, русских) детей51. Цитируемый ниже текст был нами буквально пере­несен с японской письмен­ности на кирил­лицу, японские слова выделены курсивом.


1.Японсукэ ва маринки да, росукэ ва борисëи да.

Японский маленький, русский большой.

2. Ниппонсукэ хода, иппонсукэ хода.

Японский (мужик с двумя палками) худо, японский (мужик с одной палкой) худо.

Как видим, русские слова в этих ругательных «дразнилках» подверглись япониза­ции: дети пели по-русски, но тот, кто их слышал, запом­нил текст в виде япон­ско-русского гибрида. Хотя в сегодняшней Японии росукэ считает­ся презритель­ным прозвищем рус­ских, в первом тексте оно является прямым производ­ным от слова «русские»52 и состав­ляет пару с «японсукэ» = «японские».

Судя по вышеприведенным примерам, фольклор, возникавший в местах совмес­т­ного проживания, в целом так и не вышел за их пределы. Одновременно он отражает опыт личного общения, прямых контактов, поэтому для него характерен довольно-таки трез­вый, совершенно не романтический взгляд на иноэтнических соседей. В этом отношении он резко отличается от таких материалов, как русская песня «Да­леко Нагасаки» и упоми­наемые ниже японские детские песни с насмешками над врагами. Одновременно он сви­детельствует о дистанции между японца­ми и русскими, которая не могла исчезнуть даже при наличии прямых кон­тактов в повседневной жизни. Тогдашние социальные и между­народные обстоятельства – экономическое и культурное превосходство России над азиа­та­ми, низкий социальный статус женщин, оккупация японской армией Север­ного Саха­лина – не позволяли япон­цам и русским относиться друг к другу как к равным; они всегда находились в отноше­ниях подчинения одного другому: «хозяин / клиент и купленная женщина / проститутка», «оккупант и оказавшийся в оккупации». Положение сторон из­менилось в ситуации проживания российских эмигрантов в Манчжурии, занятой япон­цами, и в самой Японии; однако тут требуется дополнительное исследование. Вообще же мы надеемся, что дальнейшее сравне­ние материалов обоих периодов приведет нас к инте­ресным выводам.

^ 3. Фольклор времен русско-японской войны
Для японцев она имеет особое значение, так как придала Японии статус одной из ведущих держав мира. К тому же первые войны мо­дернизированной Японии – с Китаем и Росси- ей – дали толчок развитию япон­ской военной культуры, которая сыграла важную роль в ми­лита­риза­ции страны. В настоящем разделе, прежде чем перейти к фольклорным текстам, сравним рисованные образы врагов в период русско-японской войны.

Напомним: в русских лубках того времени японцев изображали карликами и некра­си­выми53. В картинах стиля нисикиэ, часто служивших пропагандистским целям, японцы, как отметила Э. Суинтон, старались показать себя равными русским, доказать свою цивили­зо­ванность в глазах ев­ропейских держав54. Такая же тенден­ция заметна и в эма – произведениях японс­кой народной религиоз­ной живописи, приносимых в синтоист­ские храмы в знак благодарности за исполне­ние желания. Например, в одной известной эма, хра­нящейся в храме около города Мацуяма, где в 1904 – 1906 годах был расположен лагерь для русских военно­пленных, показаны японские военные врачи, которые на поле боя ока­зывают медицинскую помощь не только японцам, но и русскому солдату55. По мнению Э. Суинтон и Ю. Михайловой, разница ме­жду образами врагов в Японии и Рос­сии объясняется различием в государственном статусе тогдашней Японии и России на мировой поли­тической арене: первая еще только стреми­лась вступить туда, куда вторая уже вошла, – в ряды передовых держав, разделяющих плоды запад­ной цивилизации56.

Но мы должны заметить, что по своему содержанию и настроению подобные япон­ские картины (как, впрочем, и русские лубки) далеко не всегда тождественны устному народному творчеству. В русско-японскою войну японцы пели разные песни, в том числе созданные во время японо-китайской войны 1894 – 1895 годов57; после 1905 года также сочинялись песни о важных событиях русско-японской войны, долго использовавшиеся при обучении в школах58. Но если темы песен, соз­данных по заказу японского правитель­ства, вполне сходны с темами картин – по­беда над великим врагом, равенство японцев с русскими, то в народных песнях появ­ляются и другие темы: защита со стороны богов (ду­хов), грусть и скорбь народа, призраки русских, надменное обращение с врагами-рус­скими.

Обратимся сначала к рассказам про защиту богов. В серии «Сборник современ­ных на­родных рассказов», опубликованной в 1985 году, их насчитывается девять59. В качестве спасителей в них предстают не только общепризнанные буддийские и синтои­с­тс­кие боги, но и всевозможные местные духи локального значения: изображения лошадей и драконов в храмах, леших тэнгу и т.д. Ниже в сокращенном варианте приводится характерный об­разчик такого рода быличек с острова Сикоку (префектура Эхимэ) – рассказов о еното­видных собаках-оборотнях тануки.


Тануки под именем «Умэноки-сан» (Сливовое дерево) вместе со своим родом участвовал в японо-китайской и русско-японской войнах. В последней войне все та­нуки-оборотни превратились в войско в красных мундирах. Ни одна пуля армии рус­ских солдат не попадала в них, тогда как оборотни без промаха поражали русских. Пе­ред концом Вто­рой мировой войны прошел слух о том, что в этой войне «Умэноки-сан» не участвует, по­этому Япония может ее проиграть60.

Согласно другому рассказу, даже русский генерал Куропаткин отмечал в своем до­несении о наличии на фронте японских солдатах в красных мундирах61. Такие рас­сказы зафиксированы и относительно других войн, но встречаются реже, видимо, по причине поражения в них японцев.

Многие русские песни и частушки о войне передают настроения грусти и скорби. Среди японских фольклорных материалов, относящихся к периоду русско-японской войны, мы пока нашли только одну песню неизвестного автора с аналогичным настрое­нием, «Катян горан-ë» («Посмотри, мама!»)62. Песня эта получила распростра­не­ние сразу после окончания войны, в атмосфере победного триумфа. В ней поется о том, как маль­чик, увидев солдат, вер­нувшихся с войны, спрашивает у матери, нет ли среди них его отца. Мать объясняет, что отец погиб в русско-японской войне и не вернется к ним нико­гда. Причина малочисленности таких текстов – вовсе не в том, что японский народ якобы мало страдал от этой войны: просто скорбь выражалась в других жанрах, например в ли­тературе и автор­ских песнях63. Следует также иметь в виду отсутствие опыта больших войн в течение трехсотлетней эпохи Эдо, поэтому в тогдашнем японском фольклоре не получили развития сюжеты и мотивы, отражающие скорбь солдат и их семей.

Напротив, сюжет призраков имеет традицион­ную ос­нову в японском фольклоре. Нами найдены два рас­сказа времени русско-японской войны о призраках русских. Суть первого – муки совести у японца. В кратком пересказе он сводится к следующему: в бою у Порт-Артура один японец жестоко убил русского солдата; через двадцать лет призрак этого русского стал угрожать убийце каждую ночь, и тот заболел и умер64. Второй рас­сказ, созданный скорее всего в наши дни («современная легенда»), обнаружен нами в Ин­тернете, передаем его опять-таки в сокращенном виде.

Когда в русско-японской войне погибло много солдат, их тела волны вынесли на берег Японского моря в префектуре Тоттори. Там их захоронили всех вместе, и рус­ских и японцев, и поставили указатель могилы. Сейчас песок уже покрыл это место, и стало не­возможно узнать, где находилось кладбище. Иногда в завыва­нии ветра людям слышится русская речь65.

Все же в период русско-японской войны самым распространенным у японцев было надменное отношение к врагам-русским. Об этом свидетельствуют две детские песни, связанные с определенными играми и распростра­ненные на всей территории Японии вплоть до 1950-х годов.

Распевая первую песню, девочки играли в отэдама – мешочки с бо­бами. Первые слоги в каждой песенной строке, выделенные нами курсивом, означают цифры от 1 до 10. Мелодия взята из «взрослой» военной песни 1891 года «Мити ва 680-ри» («Дорога длиной в шестьсот восемьдесят верст»), а слова – за исключением привязывающих текст к собы­тиям русско-японской войны – также из военных песен кануна японо-китайской войны: из «Ки