Реферат: Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова филологический факультет кафедра славянской филологии

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

имени М. В. ЛОМОНОСОВА


ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ


Кафедра славянской филологии


МАТЕРИАЛЫ НАУЧНЫХ ЧТЕНИЙ

памяти заслуженных профессоров

МГУ им. М. В. Ломоносова

Р. Р. Кузнецовой и А. Г. Широковой




МОСКВА

2004

УДК 800

ББК 81.2

М 34

К 250-летию МГУ имени М.В. Ломоносова


Печатается по постановлению

Редакционно-издательского совета

филологического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова


Электронная версия сборника, опубликованного в 2004 году.

Расположение текста на некоторых страницах электронной версии может не совпадать с расположением того же текста книжного издания.

При цитировании ссылки на книжное издание обязательны.



М 34

Материалы научных чтений памяти заслуженных профессоров МГУ Р.Р. Кузнецовой и А.Г. Широковой / Под ред. В.Ф.Васильевой и А.Г. Машковой. – М.: МАКС Пресс. – 116 с.



ISBN 5-317-00983-9


Сборник включает работы по славянскому языкознанию и истории славянских литератур, написанных по материалам докладов на научных чтениях памяти проф. Р.Р.Кузнецовой и проф. А.Г.Широковой.

Предназначается для преподавателей и научных сотрудников, аспирантов и студентов филологических факультетов и факультетов иностранных языков.

УДК 800

ББК 81.2


ISBN 5-317-00983-9

 Филологический факультет

МГУ имени М.В.Ломоносова, 2004

^ ЯЗЫКОЗНАНИЕ Ананьева Н.Е. (Москва). Оппозиция «душа–тело» в западнославянских языках
Duszy nie słychać,

Duszy nie widać.

Agnieszka Osiecka.

“O przydatności duszy w życiu ptasim”

1. Концептам душа и дух, тело и плоть, соотношению их с такими понятиями, как сердце, ум и рассудок посвящена довольно обширная литература (ср., например, [Wierzbicka 1976; Wierzbicka 1990; Wierzbicka 1999; Шмелев 1997; Урысон 2003]). Все эти работы опираются главным образом на материалы русского языка или, как [Wierzbicka 1976], исследуют данные концепты на универсальном метаязыке «семантических примитивов» при использовании конкретных примеров из русского языка в сопоставлении с английским (ср. [Wierzbicka 1999]). Так, сопоставляя русск. duša (duša1 и duša2) и англ. soul (soul1, soul2, soul3 и soulm – marginalia) c aнгл. mind, А. Вежбицка относит последний концепт в современном английском языке только к интеллектуально-рациональной сфере человека, не соотносящейся с психологическим, трансцедентальным, эмоциональным и этическим аспектами человеческой сущности (в отличие от более раннего периода истории английского языка и общества), и потому не передающим содержания русск. duša. С другой стороны, соотнося частотность употребления англ. soul и русск. душа, соответственно, с англ. body и русск. тело, А. Вежбицка делает вывод о большей «телесности» английского дискурса и большей «душевности» русского [Wierzbicka 1999].

2. Представляется небезынтересным сопоставить результаты исследований концептов «душа, дух – тело, плоть» в русском языке с данными западнославянских языков (в первую очередь польского и чешского). Проведенное сопоставление, с одной стороны, позволяет выявить совпадения в языковой презентации общих для русских и западных славян (а, возможно, общеславянских и даже общехристианских) представлений о душе и теле, а, с другой, – установить своеобразие того фрагмента западнославянской языковой картины мира, которым выражены анализируемые понятия.

Например, душа в оппозиции к телу (составляя с ним несомненно единство – ср. душой и телом (предан) и т.д., «неестественность» живого тела без души, выраженная в чешск. chodit jako tělo bez duše «ходить как в воду опущенный» и др.) представляется как некая нематериальная невидимая сущность, располагающаяся в области сердца человека (отсюда нередкая синонимия слов душа и сердце – z całego serca // duszy, а также переносное употребление слова duše/dusza/душа по отношению к человеку, находящемуся в центре какого-либо коллектива, или по отношению к неживым предметам в значении «сердцевина» (чего-либо): польск. dusza (łodygi, pnia) – сердцевина (стебля, ствола), чешск. bezová duše – сердцевина ветки бузины. польск. dusza od żelazka – сердечник утюга и др.). Душа представляется одновременно легкой (этимологически, как и дух, связана с дыханием), подвижной сущностью и обладающей в качестве вместилища / резервуара (как и сердце) объемом, определенной глубиной (ср. польск. do dna duszy, w głębi duszy, чешск. do hloubi duše, открыть и закрыть душу, польск. otworzyć duszę przed kimś, чешск. odhalit duši komu чешск. chovat v duši, хранить/прятать в душе, польск. wchodzić kaloszami do duszy, залезть кому-либо в душу и мн. др.). Душа может представляться как «целое» и «делимое» на части. Она может изменять свои размеры под воздействием тех или иных эмоций (ср. польск. dusza rośnie – от радости, чешск. byla v něm malá dušička – от страха). Человек может распоряжаться своей душой (отдать, продать, погубить, чешск. dát duši za koho, upsat duši čertu и др.), и одновременно душа обладает самостоятельностью действий и поступков (желает, горит, страдает и т.д., ср. польск. ile dusza zapragníe «сколько душа пожелает»), бывает довольной и недовольной чем-л. (ср. чешск. tak už má dušička pokoj – «теперь твоя душенька довольна»). Являясь главной сущностной особенностью человека, она может употребляться в качестве его субститута (ср. обращение «душа моя», польск. duszko «душенька», русск. (крепостная) душа, на душу населения, подушный налог, ср. польск. na głowę ludności).

Если обычным местом души является область внутри грудной клетки, в сердце или около него, то под влиянием тех или иных эмоций душа может изменить свое привычное место. Так, от страха во всех трех сопоставляемых языках «душа может уходить в пятки», но только в польском она может оказаться «на плече» (z duszą na ramieniu szłam na egzamin). У ослабленного болезнью человека, до того как его душа/дух вообще покинет тело (ср. испустить дух, отдать Богу душу, wyzionąć ducha, vypustit duši), по представлениям чехов, душа может очутиться «на языке»: mít duši na jazyku «дышать на ладан, быть при смерти». Более подробно примеры тождественных с русскими и отличающихся от них польских и чешских языковых формул, содержащих лексемы dusza/duše, duch, приводятся в докладе.

3. В польском и чешском языках отсутствует слово плоть как номинация материальной сущности человека. Лексемы płeć и pleť, хотя и относятся к материальным, физическим признакам человека, но не являются языковыми воплощениями концепта «тело» (польск. płeć «пол (человека)», чешск. pleť «кожа; кожа лица, цвет лица»). В связи с этим второй член оппозиции «дух – плоть», в которой духовное начало противопоставлено материальному, сугубо физическому, в западнославянских языках выражен либо лексемой «тело», либо более конкретными составляющими «тела» (кости, кровь, мясо и т. д.). Ср. русск. умерщвление плоти – польск. umartwianie ciała, облекаться в плоть и кровь – польск. stawać się ciałem, oblekać się ciałem (w ciało), русск. плоть от плоти – польск. krew z krwi, kość z kości, русск. воплотить(ся) – польск. ucieleśnić (się), русск. плотский – польск. cielesny, stosunek cielesny – половая (т.е. плотская) связь, русск. плотоядный (букв.) – польск. mięsożerny, чешск. masožravý (ср. masožravec – плотоядное животное), польск. Polak z krwi i kości – подлинный, настоящий (т.е. всей своей плотью) поляк, ср. чешск. jsme jen z masa a kostí // z masa a krve – мы всего лишь люди (т.е. бренная плоть), русск. войти в плоть и кровь – чешск. vejít // přejít do krve, польск. wejść w krew.

4. При употреблении в переносном значении «объединение людей» (профессиональное, государственное и т.п.) польск. ciało часто соответствует русск. óрган (генетически соотносящееся с частью материальной субстанции человека – тела), а также другие эквиваленты, номинирующие совокупности людей (коллектив, состав). Ср. также соответствие «корпус», связанное с концептом «тело» (лат. corpus «тело, плоть»). Ср. ciało ustawodawcze – законодательный орган, ciało nauczycielskie – преподавательский состав, ciało dyplomatyczne – дипломатический корпус, ciało związkowe – профсоюзный орган, «Аleż to nie to ciało» (из устной речи) – «Но это совсем не тот óрган (который нужен)».

5. Одно из этимологических значений славянского tělo – это «труп» (ср. [Черных 1994 II: 234]). Однако в современном русском языке изолированное употребление лексемы «тело» (без контекста ситуации или определений вроде «тело убитого», «тело покойного» и под.) ассоциируется скорее с плотскими радостями живого организма, нежели со смертью, в отличие от лексемы «труп» (ср. оппозицию заглавий произведений В.Ф. Одоевского «Мертвое тело» и Л.Н. Толстого «Живой труп»). Также не выделяется для слова tělo / ciało значение «труп» в словарях современного польского и чешского языков. В чешском одно из значений tělo синонимично чешск. trup, но имеющему значение «корпус (тела), туловище». Тем не менее старое значение «труп» «проглядывает» в таком польском словосложении, как ciałopalenie «трупосожжение» (ср. также производный адъектив ciałopalny: globy ciałopalne «могильники трупосожжения»).

6. В докладе уделено внимание и словообразовательным связям лексем dusza, duše и ciało, tělo. Так, для польского и чешского языков характерно отсутствие сложных слов с первым компонентом душе-, в отличие от русского языка (ср. душегуб и образованные по его модели новообразования «душелюб» – «душелюб и сердцевед» Евгений Сазонов из «Литературной газеты», «душеед» – у автора христианской повести-фэнтези «Мои посмертные приключения» Ю.Н. Вознесенской, прилагательные душеспасительный, душещипательный и др.). В русском языке отсутствует, в отличие от польского, аугментатив от лексемы «тело» (польск. cielsko). Отмечаются различия в словообразовательных средствах, оформляющих тождественные словообразовательные значения. Ср. русск. уменьшит. тельце, в том числе и как биол. – кровяные тельца, чешск. tělíčko при биол. tělísko, польск. биол. ciałko; русск. душенька, польск. duszyczka, чешск. dušička; при этом в религиозном значении в русском языке употребляется непроизводная лексема душа, которой соответствуют польск. и чешск. деминутивы: duszyczka, dušička,ср. наименование дня поминовения усопших (2 ноября) в польском и чешском языках: Zaduszki, Dušičky.

Литература

Wierzbicka A. Mind and body – from the semantical point view // Syntax and semantics. Academic Press. V. 7. 1976.

Wierzbicka A. Duša (≈soul), toska (≈yearning), suďba (≈fate): three key concepts in Russian language and Russian culture // Metody formalne w opisie języków słowiań­skich / Pod red. Z. Saloniego. Białystok, 1990.

Wierzbiсka A. Duša – soul i mind. Dowody językowe na rzecz etnopsychologii i historii kultu­ry // Wiezbicka A. Język – umysł – kultura. Warszawa, 1999. S. 522-544.

Урысон Е.В. Проблемы исследования языковой картины мира. Часть I. Языковое представление об устройстве человека («наивная анатомия»). М., 2003. С. 20-81.

Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Том II. М., 1994.

Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). Глава 4. Дух, душа и тело в свете данных русского языка. М., 1997. С. 523-539.
^ Ацаркина Т.А. (Москва). Текст – переводчик – читатель
Последние два десятилетия, отделяющие доперестроечную Россию и Чехию после «бархатной революции», выдвигают на первый план требование учета переводчиком всесторонней информации об адресате (культурный уровень, социальная принадлежность и т.д.) и делают его едва ли не решающим. Принадлежность читателя к определенному поколению часто значительно затрудняет задачу переводчика осмыслить и выразить содержание и художественное своеобразие текста оригинала и передать его средствами другого языка без значительных смысловых потерь. Жанровое и стилистическое богатство художественных текстов предъявляет самые высокие требования к переводу как к сфере, в которой сталкиваются не только различные, пусть даже близкородственные, языковые системы, но литературы и культуры разных национальных сообществ.

В связи с этим особое значение в литературе по переводоведению приобретает лингвистический аспект. Особенности структуры художественного текста требуют от переводчика, целью которого является создание нового текста, владения приемами, основанными на различных видах трансформаций: лексико-семантических, грамматических, синтаксических, трансформаций в порядке слов и т.д. В.Н. Комиссаров [1973, 1980], разрабатывая теорию уровней эквивалентности, устанавливает соотношения между понятием эквивалентности и соответствующими уровнями ИЯ и их конкретизацией в переводе, т.е. на уровне знаковом, высказывания, сообщения, описания ситуации и коммуникативных целей, причем эти последние являются решающими для эквивалентности перевода. В этом смысле необходимо разграничить общий, концептуальный принцип перевода художественного текста и частные, конкретные переводческие приемы, реализуемые при переводе отдельных фрагментов текста.

Настоящее сообщение посвящено проблемам перевода, ориентации переводимого текста на определенный круг читателей. Учет переводчиком уровня информированности, культуры, интересов, возраста и т.д. адресата (читателя) во многом определяет подход к тексту оригинала и отражается на характере процесса перевода. Переводчик должен знать что, где, когда и для кого он переводит. Анализ ошибок, связанных с игнорированием осознанного представления об адресате, дает большие возможности как при обучению переводу, так и при решении ключевых вопросов теории и практики перевода.

Кроме ориентации на определенный тип адресата, переводчику следует глубоко проникнуть в различия коммуникативной ситуации, зачастую обусловленные значительным временным разрывом между созданием оригинала и реализацией его перевода. Все это ставит переводчика перед выбором: как дополнить перевод необходимой для читателя информацией, не нарушая при этом «художественного баланса» между исходным и целевым текстом. Однако вопрос о том, какая информация, как, в какой форме и в каком количестве может дополнить перевод по сравнению с оригиналом, является предметом научных дискуссий среди специалистов по теории перевода. Так, Й. Леви [1983, 123–124] пишет: «Значительная разница во времени и расстоянии могут привести к тому, что многое, относящееся к миру оригинального текста, будет не понято в другом языковом сообществе, поэтому средства, обычно используемые для точного перевода, могут быть заменены объяснениями или лишь намеком...»

Вопрос о том, в каком случае, каким образом, в какой форме и в каком объеме переводчик может включить необходимую для адекватного понимания текста перевода поясняющую информацию, часто приходится решать при обучению студентов на семинарах по переводу художественных текстов. М. Грдличка [1997, 30] рассматривает три возможности: 1) внести дополнительную информацию прямо в текст в форме т.н. внутреннего объяснения; 2) дать информацию в примечаниях, пояснениях; 3) поместить соответствующую информацию в предисловие или послесловие. Хотя все три возможности могут быть успешно использованы в различных сочетаниях, предпочтение, безусловно, следует отдать первой.

В заключение приведем пример необходимого отступления от прямого перевода и внесения в текст некоторых дополнительных пояснений. Речь идет о переводе рассказа современного чешского автора на русский язык. Герой в соответствующей ситуации обращается к героине со словами: «Vzpomeň si na rybářovu ženu» – Вспомни о жене рыбака. Речь идет, разумеется, о пушкинской «Сказке о рыбаке и рыбке». Прямой перевод, к которому прибегли некоторые студенты, привел к значительным смысловым потерям. Среди удачных были варианты: «Вспомни сказку о золотой рыбке», «Вспомни старуху из сказки о рыбаке и рыбке» и т.д.
^ Белоусова В.В. (Москва). «Поисковые слова» в современном чешском языке: к проблематике их функционирования
Функционирование языковой единицы определяется ее ролью в высказывании, выполняемой задачей и достигнутой целью. Связывая значения и внеязыковые цели общения, функции раскрываются и реализуются в речи [Бондарко 1984].

В работах чешских лингвистов, занимающихся изучением особенностей устной речи ([Čechová 1992], [Müllerová 1994], [Hoffmannová, Schneiderová 1992] и др.), рассматриваются členicí signály, kontaktová slova, parazitní vsuvky, vyplňková slova, spojovací vsuvky a konektory, при этом репертуар описываемых языковых единиц во многом идентичен. Так, например, М. Чехова признает, что некоторые из «слов-паразитов» могут помогать устанавливать контакт между говорящим и слушающим, а О. Мюллерова, исследуя особенности синтаксического построения устной речи и различные виды сегментации текста, называет встречающиеся ей в местах потенциальных пределов слова сигналами членения, оговаривая, что некоторые из них могут связывать различные сегменты речи (коннекторы, соединительные слова). Учитывая, что такое разнообразие названий, вероятнее всего, связано с конкретной направленностью исследований и выявлением отдельных функций, предлагается объединить эти единицы под общим названием «поисковые слова» [Zimek 1979].

Основанием для подобного объединения служит факт обусловленности употребления «поисковых слов» (ПС) особенностями памяти человека. Известно, что в процессе продуцирования высказывания говорящий пользуется наряду с долговременной и оперативной памятью, так же кратковременной и промежуточной. Механизмы порождения высказывания таковы, что в определенных случаях человеку может потребоваться некоторое время на поиск (восстановление) формулировки, ушедшей из кратковременной памяти. Предоставление этого времени и является общей функцией всех ПС.

«Поисковые слова», как правило, не имеют конкретного лексического значения, однако обладают большим функциональным потенциалом, который реализуется в условиях широкого контекста и коммуникативной ситуации, придавая различным коммуникативным типам высказываний и тексту целую шкалу дополнительных оттенков или коннотаций, а также другие функциональные значимости [Широкова 1997].

Можно выделить следующие функции ПС:

Контактная функция – ПС используются говорящим для привлечения к себе внимания остальных участников коммуникации. В зависимости от местоположения ПС могут приобретать дополнительное значение. Так, например, ПС в начале реплики могут означать «я начинаю говорить» и «я начинаю говорить» + «я понял Вас»; внутри реплики на месте потенциального предела – «я продолжаю говорить, слушайте меня» и «я говорю, слушаете ли Вы меня»; кроме того, некоторые ПС могут отражать отношения между участниками коммуникации (формальные/неформальные). В этой функции чаще всего выступает слово no, далее следуют jo, žejo, to víš, ale, nojo, že, ne, hele, co znáte to, chapeš и teda [Реброва 2003].

Функция сигнализации членения – ПС почти всегда находятся в местах потенциальных пределов, возникающих в процессе различных видов сегментации текста, и могут выражать: а) резкую смену темы; б) скачок с одной мысли на другую; в) возврат к предыдущей, ранее не законченной мысли. В качестве сигнала членения чаще всего выступает no, иногда оно употребляется в сочетании с tak, что увеличивает общее время звучания ПС и предоставляет говорящему дополнительную возможность сформулировать следующую фразу.

Функция соединения – ПС служат для установления отсылок к предыдущей части сообщения. При этом отступление говорящего от основной темы может быть вызвано как необходимостью уточнения, так и вмешательством в его речь других участников коммуникации. В этой функции выступают ПС no, tak, ale, asi, teda, jo, jako [Реброва 2003].

Функция уточнения – в процессе спонтанного общения говорящий продуцирует высказывание непосредственно в момент речи, поэтому он часто бывает вынужден изменить ранее выбранную и уже начатую синтаксическую линию текста или «перескочить» с одной конструкции на другую. Ввести исправления в контекст помогают, такие ПС, как tedy, vlastně, totiž, spíše, raději, nebo, находящиеся, как правило, перед исправленным словом. При этом выбор ПС связан с конкретным видом исправлений (грамматических или смысловых).

ПС часто называют «словами-паразитами», т.к. иногда появляется привычка употреблять их в речи вне зависимости от того, нужно ли говорящему время для поиска подходящей формулировки. Именно эта группа ПС наиболее изменчива и подвержена влиянию экстралингвистических факторов.

Изучение функционирования ПС представляет интерес не только теоретический (систематизация и классификация ПС, сопоставительный аспект – репертуар ПС в других языках), но и практический (переводческий, дидактический и др.).

Литература

^ Широкова А.Г. Методы, принципы и условия сопоставительного изучения граммати­ческого строя родственных славянских языков // Сопоставительные исследования грамматики и лексики русского и западнославянских язы­ков / Под ред. А.Г. Широковой. М., 1998.

^ Широкова А.Г. Условия выявления функциональной значимости синсемантических частей речи и определение их межъязыковой эквивалентности (на материале междометий и частиц русского и чешского языков) // Проблемы изучения отношения эквивалентности в славянских языках. М., 1997.

Бондарко А.В. Функциональная грамматика. Ленинград, 1984.

Реброва Н.А. «Поисковые слова» в обиходно-разговорном чешском языке: Дипломная работа. М., 2003.

Zimek R. Odraz emocionálnosti v sémantické a gramatické výstavbě výpovědi // Otázky slovanské syntaxe IV/II. Brno, 1979.

Čechová M. a kol. Komplexní jazykové rozbory. Praha, 1992.

Kořenský J. Komunikace a čeština. Praha, 1992.

Müllerová O. Mluvený text a jeho syntaktická výstavba. Praha, 1994.

Müllerová O., Hoffmannová J., Schneiderová E. Mluvená čeština v autentických textech. Praha, 1992.
^ Васильева В.Ф. (Москва). Частеречная классификация: старые и новые подходы
1. В лингвистике, как впрочем, и в каждой науке, есть «вечные темы». К их числу, безусловно, относится проблема классификации частей речи. Не случайно поэтому, начиная с античных грамматик, она не исключается из «повестки дня».

Поступательное развитие научной мысли рождает стремление по-новому подойти к трактовке частей речи ([Кубрякова 1997], [Кривоносов 2001]). Однако, как и много лет назад, продолжает оставаться дискуссионным вопрос о критериях классификации частей речи. О неоднозначности подхода к этой проблеме свидетельствует, в частности, и само терминологическое определение этого языкового феномена в национальных грамматиках, в том числе и в грамматиках родственных языков. Так, если в русском языке термин «части речи», т.е. «части речения», или высказывания, является наиболее точным переводом латинского «partes orationis», в свою очередь, кальки древнегреческого «mére tu logu», то чешский термин «slovní druhy» дословно означает не типы «речения», а «типы слов».

2. В дискуссионных баталиях о принципах классификации частей речи часто прослеживается стремление установить приоритет того или иного критерия. Наиболее очевидны столкновения мнений сторонников классификации частей речи на семантической основе, с одной стороны, и приверженцев морфолого-синтаксического принципа, – с другой. Во главу угла при этом обычно ставится вопрос «узнавания» частеречной принадлежности. Абсолютизация значимости тех или иных критериев не может, на наш взгляд, считаться правомерной, ибо неизбежно ведет к нарушению единства функции и формы, которые в языке неотделимы друг от друга. Так, морфологическая форма имени существительного обеспечивает реализацию его семантической функции – репрезентировать в языке субстанцию или любой признак, но в форме субстанции. Однако сам арсенал выразительных средств существует постольку, поскольку он задан функцией. Таким образом, с точки зрения формы и значения «отдельные уровни не существуют самостоятельно (выделено нами), а определяются положением внутри системы, своим отношением к остальным уровням» [Широкова 1978: 428].

3. Возросший в последние десятилетия интерес к функциональному изучению языка не без оснований возродил к жизни классификацию частей речи на структурно-функциональной основе. Части речи, согласно этой концепции, с учетом сильных и слабых диагностирующих признаков рассматриваются как классы слов со свойством взаимопроницаемости. Специфические, наиболее существенные признаки свойственны лишь одному классу. Слабые дифференциальные признаки являются наиболее широкими, свойственными многим классам слов. Благодаря им «все классы втянуты в единую систему классов слов» [Кривоносов 2001: 764]. На основе структурно-функциональной модели, в частности, в немецком языке с учетом сильных (уникальных) различительных признаков было выделено 26 изменяемых классов [Кривоносов 2001: 416 и сл.].

Выявление функциональной взаимопроницаемости классов слов имеет несомненную значимость для «портретного» воссоздания представления о части речи. Вместе с тем само диагностирование слабых и сильных признаков во многом зависит от жесткого разграничения каждого критерия, его наполнения строго определенным содержанием. Например, тот факт, что имя существительное, помимо означивания субстанции, может называть статические и динамические признаки («белизна», «жестокость», «ходьба», «чтение» и т.д.), еще не служит доказательством размытости категориальной семантики существительного – значения предметности. Дело в том, что существительные «белизна», «ходьба», «чтение» и т.п. не являются абсолютными смысловыми эквивалентами морфологических форм «белый», «жестокий», «ходить», «читать». Различия между ними кроются в различиях, существующих между понятием и его признаками. Однако поскольку языковые категории не буквальный слепок категорий логических, постольку оказываются возможными «языковые вольности», проявляющиеся в данном случае в наличии общих для тех и иных классов секторов, являющихся точками их пересечения.

4. В новых лингвистических парадигмах, имеются в виду прежде всего когнитивные концепции, часто наблюдается обращение исследователей к хорошо известным традиционным положениям, но в новом терминологическом обличье. Так, в частности, делается попытка воспроизвести категориальную семантику имени существительного в форме двусоставной модели:

а) перцептивный образ, занимающий некоторую область пространства;

б) основное интерпретационное свойство этого образа.

При этом особо оговаривается, что абстрактные существительные не отвечают этому определению, «поскольку их референты не конституируют областей пространства» [Кошелев 2000: 42]. Не требуется особых усилий, чтобы соотнести предлагаемую семантическую модель с традиционной трактовкой денотативного (а) и сигнификативного (б) значения имени. Подобно тому, как традиционная классификация имен на денотативные и сигнификативные отказывает абстрактным именам в способности иметь денотативное значение, точно так же и в предлагаемой модели, якобы отражающей «когнитивную структуру языкового сознания», абстрактные имена лишаются возможности репрезентировать «образ». В этой связи представляется уместным еще раз подчеркнуть, что категориальная функция имени существительного заключается в языковой интерпретации классов объектов. Классы задаются не только перечислением входящих в них элементов (экстенсиональные классы), но и свойствами этих элементов (интенсиональные классы). Если в первом случае речь идет о множествах с четко очерченными пространственными границами, то множества интенсиональных классов не обладают этим дистинктивным признаком [Васильева 1999: 38 и сл.]. Абстрактные имена, лишенные, по вполне понятным причинам, способности репрезентировать свойство «отдельности», традиционно трактуются как «сигнификативные», т.е. «безобразные». Тем не менее в обоих случаях денотатом имени на уровне системы является класс объектов, будь то сущности конкретные или абстрактные. Их принципиальное различие сводится к исчисляемости (экстенсиональные классы) и измеряемости (интенсиональные классы) репрезентируемых объектов.

Возражение в указанной выше когнитивной семантической модели вызывает также интерпретация смыслового значения имени как «диахронного пространственного образа… на некотором интервале времени Т» (подчеркнуто нами – В.Ф.) [Кошелев 2000:45]. Дело в том, что временные качества денотируемого объекта сигнализирует не само имя, а его контекстуальное окружение. Формальная структура имени существительного не способна представлять в языке динамические свойства денотируемых объектов.

5. Подводя итоги сказанному, нельзя не заключить, что познание полноты истины требует учета всего многообразия свойств изучаемого объекта в тесном единстве его составляющих. Нарушение этой взаимосвязи приводит к заблуждению. Однако «новые заблуждения несут нам новые озарения».

Литература

^ Васильева В.Ф. Предметная номинация в логико-лингвистическом ракурсе: Автореф. … д ра филол. наук. М., 1999

Кошелев А.Д. Еще раз о значении имени существительного // Логический анализ языка: Языки пространств. М., 2000

^ Кривоносов А.Т. Система классов слов как отражение структуры языкового сознания. Москва-Нью-Йорк, 2001

Кубрякова Е.С. Части речи с когнитивной точки зрения. М., 1997

^ Широкова А.Г. О некоторых аспектах изучения языка в чехословацкой лингвистике за последние 15-20 лет // Языкознание в Чехословакии. М., 1978
^ Изотов А.И. (Москва). Обиходно-разговорный чешский язык: неопубликованная работа А.Г. Широковой
Пропагандой изучения обиходно-разговорного чешского языка А.Г. Широкова занималась почти полвека. Во многом именно благодаря ее усилиям разгоревшаяся в конце 50-х годов в Чехословакии дискуссия о проблемах соотношения кодифицированного чешского литературного языка (spisovná čeština) и собственно-чешского разговорного койне (obecná čeština) была перенесена в Москву – на страницы журнала «Вопросы языкознания» (1). Соответствующий грамматический материал был включен в подготовленный под ее руководством учебник чешского языка, ставшим базовым для многих поколений студентов-боге­мис­тов (2). А.Г. Широкова читала лекции по обиходно-разговорному чешскому языку (именно так она переводила чешский термин obecná čeština) в рамках курса истории и диалектологии чешского языка. На кафедре сложилась традиция, в соответствии с которой специализирующиеся по лингвистике студенты-богемисты на третьем году обучения писали курсовые работы по тем или иным аспектам обиходно-разговорного чешского языка (этим спецсеминаром А.Г. Широкова руководила многие годы). Проблемам современной языковой ситуации в Чехии посвящена и последняя опубликованная А.Г. Широко­вой работа, написанная совместно с В.Ф. Ва­силье­вой (3). К сожалению, осталась не опубликованной монография по обиходно-разговорному чешскому языке, над которой А.Г. Широкова продолжала работать буквально до последних дней своей жизни. Рукопись объемом около 5,5 авторских листов содержит богатейший материал, касающийся фонетических, морфологических, синтаксических, лексических и словообразовательных особенностей чешского обиходно-разговорного языка. Без всякого сомнения, издание в том или ином виде этого материала представляется весьма желательным.

Литература

1. Сгалл П. Обиходно-разговорный чешский язык // Вопросы языкознания, 1960, № 2. С. 11-12.

2. Учебник чешского языка (для I и II курсов) / Широкова А.Г. и др. М.: Высшая школа, 1973. С. 468-485; Чешский язык: Учебник для I и II курсов / Широкова А.Г. и др. М.: Высшая школа, 1988. С. 479-498.

3. Васильева В.Ф., Широкова А.Г. Чешский язык в новом тысячелетии (общая характеристика языковой ситуации и динамических инноваций) // Славянский вестник: Выпуск 1 / Под ред. В.П. Гудкова и А.Г. Машковой. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2003. С. 46-69.
^ Каменькова Ю.А. (Москва). Глагольная лексическая сочетаемость как экспликация особенностей семантической структуры абстрактных имен существительных эмоционально-чувственного восприятия (на материале чешского языка)
1. Абстрактные имена существительные эмоционально-чувствен­ного восприятия, обладая рядом специфических свойств, свою более полную реализацию получают при взаимодействии с глагольными предикатами. Такое «соседство» дает возможность номинациям указанного типа принимать законченную в содержательном плане форму благодаря сочетаемостным функциям слов, образующих ту или иную синтагматическую единицу.

2. В своем исследовании мы исходим из традиционного понимания сочетаемости, которая в лингвистических концепциях определяется как свойство формировать структурные единства, образуя единицы более высокого уровня. Данный параметр отражает синтагматические отношения между словами. Это наиболее индивидуализированная сторона языка, связанная с семантикой слова, с объемом его лексического значения. По мнению В.В. Морковкина, сочетаемость слова представляет собой совокупность словосочетаний с этим словом, в которых актуализируются семы, отражающие специфику его денотата. Сочетаемостная ценность слова определяется его сочетаемостным потенциалом – совокупностью лексических единиц, каждая из которых способна соединяться с данным словом для обозначения определенной ситуации или для выполнения определенного смыслового задания [Морковкин 1984: 6, 11]. Будучи коммуникативной единицей, слово реализует свою сочетательную ценность через синтагматические связи.

3. Сочетаемость – это информация о требованиях, которые предъявляет одно слово к другому, синтаксически связанному с первым, а синтагматические семантические отношения, которые устанавливаются в пределах одного словосочетания, определяются как семантические реляции [Кобозева 2000: 146]. Однако, следует учитывать, что в ряде случаев вопрос о границе между семантикой и синтактикой остается открытым [Апресян 1995: 65].

4. Сочетаемость метафоризаторов с абстрактными именами существительными эмоционально-чувственного восприятия определяется характером образного переосмысления семантики первых. «Сочетаемость является важнейшим и наиболее надежным способом установления семантической структуры многозначного слова, как зафиксированного в словарях, так и незафиксированного» [Бродельщикова 1984: 47]. Индивидуальная, окказиональная сочетаемость является фактом языка, поэтому ее следует рассматривать в общем контексте анализа.

5. На смысловом и синтагматическом уровне взаимодействие абстрактных существительных и глаголов конкретной семантики представляет собой метафорическое сплетение. Метафора, по сути, является нарушением прежних связей слов, но это нарушение носит нормативный характер в рамках сегодняшнего состояния языка. Через метафору свойства явлений описываются и видятся через свойства других явлений, предметов и т.д. Оставляя в стороне общепринятые толкования метафоры самого разнообразного плана, следует отметить, что в литературе это понятие трактуется как лексико-семантическая несочетаемость слов, только более приближенная к норме. Метафорическая сочетаемость рассматриваемого типа демонстрирует нарушение принципа логической совместимости понятий, поскольку абстрактные сущности не должны обладать конкретными характеристиками: láska trhá na kusy – любовь рвет на части, zlost se vaří – злость кипятится, tesknota pláče, neusíná – тоска/грусть плачет, не засыпает, strach našeptával – страх шептал, hněv po tmě kvasí – гнев бродит по тьме. Данное взаимодействие семантико-синтаксического плана служит своеобразным пояснением к утверждению того, что «некая семантическая особенность слова может быть интерпретирована либо как особенность его значения, либо как особенность его лексической сочетаемости – ситуация неединственности семантических описаний, ставшая предметом анализа только в последние годы» [Апресян 1995: 64].

6. Метафорические словосочетания имеют ряд характеристик: а) формируются на основе сходства рассматриваемых явлений; б) обладают большим спектром имплицитного смысла; в) обладают определенным объемом прагматического смысла; г) в метафорических словосочетаниях сопрягаются слова с большим количеством согласующихся или сходных сем. Для нашего исследования наиболее значимыми свойствами являются первые два, так как сходство, аналогия лежат в основе образного переосмысления понятий, а наличие имплицитных смыслов обусловлено самим характером лексических единиц, образующих синтагму, а также характером их взаимодействия. Но именно в синтагме имплицитные смыслы преобразуются в эксплицитные.

7. Анализ метафорических сочетаний можно проводить в парадигматическом аспекте (компонентный анализ семем), в синтагматическом аспекте (анализ взаимодействующих сем слов, участвующих в словосочетании), в аспекте расширенного контекста. В метафорических словосочетаниях во взаимодействие вступают не только собственные значения слов, но и «ассоциативные поля», им принадлежащие. Границы этих