Реферат: Европейцы и американцы. Знают ли в Европе американца. Характеристика истого янки. Как относятся в Америке к русско-турецкой войне? Учение Монро

Статьи Е.П.Блаватской

в одесскую газету «Правда»

(Составитель А.Д. Тюриков)


Из-за моря, из-за синего океана

(От нью-йоркского корреспондента «Правды»)1


I


Европейцы и американцы. – Знают ли в Европе американца. – Характеристика истого янки. – Как относятся в Америке к русско-турецкой войне? – Учение Монро. – Политические взгляды американцев.


Во всех странах света, – кроме Соед[иненных] Шт[атов] Америки, – народы проходят по избитой дороге жизни более или менее благоразумно. Так, напр[имер], немец родится, живет и умирает чинно и прилично, варьируя монотонность бытия лишь бочками пива да выказывая при случае свою долю патриотизма в хорах «Гаудеамуса» и «Wacht am Rhein’a»2. Тевтон со дня рождения до минуты смерти скромно ползет по жизненной тропе. Появление его в юдоле плача приветствуется улыбками розовой Минхен, смерть – слезами побледневшей Лизхен. Какова ни была бы его прошлая жизнь, а приличие заставит почти в каждом случае начертить на надгробном памятнике традиционное повествование потомству о «добром муже», «прекрасном отце» и «доблестном гражданине»; а прохожий – также из приличия – редко позволит себе усомниться в правдивости надписи. Уроженец de la belle France3 – антипод немца по характеру, устроив хронометр жизни с будильником для периодическо-политических волнений, дабы они не застали его врасплох, – ни в коем случае, однако, не позволит себе неглижировать дорогим сердцу ego4; скача на одной ножке, вприпрыжку, от одной революции до другой, он все же скачет осмысленно и рассудительно, хотя и по-своему. Он думает о завтрашнем дне и не забудет ни ежедневного petit verre d’absinthe5, ни беранжеровского lait de poule6 Бабетты7, ни ночного колпака в случае простуды. Француз, как и немец, проявляет амбицию на лестный некролог, хотя бы только на могильной плите. Англичанин – стоит на полдороге между немцем и французом. Уж самый его феноменальный эгоизм – отличительная черта нации – служит всем порукою, что он ни на один день не позабудет ни собственных, ни отечественных «интересов». Сын Альбиона быстро шагает вперед, раздавливая под широкой ступней слабейших и круто и ловко поворачивая «налево кругом», коль скоро представляется необходимость. Немец, француз, англичанин живут для будущего столько же, сколько и для настоящего. Но американец – чистокровный янки – это ягода совершенно другого поля...

Чем более я читаю отечественные и прочие европейские журналы, тем более убеждаюсь, что северный американец, т.е. самая достопримечательная амфибия Нового Света, совершенно незнаком его кузенам на «той стороне пруда». Европеец судит об янки – и воображает, что имеет право судить о нем по бесчисленным экземплярам туристов с этого полушария, постоянно снующим по земному шару. Но американец за границей и американец у себя дома – две совершенно различные штуки. Первый – в полном смысле слова хамелеон, окрашивающийся по самой своей природе и без малейшего усилия под цвет не только наций, но даже и той среды, в которой он – гость на час. В Париже янки делается французом; в Лондоне – чистокровным Джоном Булем. Насколько этот факт справедлив, свет может судить по юродствам, выкидываемым в настоящий момент экс-президентом Грантом8 и его семьей за границей. Грант, расставшись с Белым Домом, снова стал на уровень с последними гражданами Соединенных Штатов, он не имеет права ни на какие почести ни за границей, ни у себя дома. Даже во время царствования его в Вашингтоне газеты в силу свободы печати ежедневно обзывали его – и часто весьма справедливо – вполне непечатными терминами, начиная от нелестных эпитетов вора и мошенника до... чего вашему воображению угодно. А теперь Грант, приняв учтивость императрицы Индии и королевы Великобритании9 за должную дань, позволяет себе дуться на принца Эдинбургского10 и нашу великую княгиню Марию Александровну11 за то, что они не уступили ему в театре на острове Мальта первого места... Над этим курьезом все здешние газеты хохочут.

И так, повторяю, американца надо видеть у себя на родине, в этом громадном и на первый взгляд невинном пришлеце, «желтом доме», называемом Соед[иненные] Шт[аты] Америки, дабы судить о нем хотя [бы] с приблизительной аккуратностью. Широко раскрыты врата сего всемирного приюта и манят они постоянно и заманивают в пучину, зияющую за их пределами, всех нравственно кривых, слепых и хромых калек, бездомных Европы. И все это поселяется, женится, плодит детей и делается через несколько времени гражданами Северной Америки. Современный янки, поэтому, представляет из себя какой-то ненормальный состав из всех национальностей. В жилах его вы найдете кровь голландца, немца, ирландца, француза, испанца и даже кровь краснокожего индейца подчас. Потомки принцессы Покахонтас12, прелестнейшей дочери шефа индейцев Виргинии, которая спасла жизнь капитану Смиту13 в 1607 году и вышла замуж за капитана Рольфа, у нас весьма многочисленны и гордятся своим происхождением не менее потомков голландских Никербокеров (Knickerbocker)14, аристократов нью-йоркского штата. Понятно, что кровь первых сетлеров15 Нового Света, строгих английских и шотландских пуритан почти совершенно иссякла в современных поколениях. Американец последней четверти XIX стол[етия] просто-напросто какая-то olla podrida16, в состав которой входит и голландский сыр, и кайенский перец, и рыбий клей, и нитроглицерин, преобладающий преимущественно во всех политических и сердечных трансакциях17 американских граждан.

Оттого янки столь резко и отличаются от своих европейских прародителей. И поэтому самому он вместо того, чтобы ползти, как немец, прыгать, как француз, или хотя бы просто шагать с осторожностью, как кузен его англичанин, стремглав несется вперед, бешено и безостановочно увлекаемый вихрем жизни. Без единой мысли о будущем, забывая прошлое и живя лишь в одном настоящем, он не ведает преград, не замечает опасностей, не верит в возможность неодолимых препятствий. Громадные состояния наживаются в несколько дней, исчезают, как пустой призрак, в несколько часов. Миллионер вчерашнего дня сегодня либо сидит в тюрьме, либо просит подаяние; а нищий, которому я час назад подала милостыню, через неделю может раздавить меня в центральном парке под колесами одной модной баруши18 и копытами тысячных рысаков. Индивидуальных, собственных принципов либо самостоятельных воззрений ни в мире политики, ни в мире религии, ни в общественной, ни даже в домашней жизни у него положительно нет; а те, которые имеются налицо, суть коллективные воззрения той или другой партии, к которой он на то время принадлежит. Имя этим партиям – легион и каждой из них (вне области чистого барыша, впрочем) служит центробежной и вместе центростремительной силой знаменитый в Англии, как в Америке, символ общества, метафорически именуемый старой мистрис Грэнди19, т.е. фэшн20, респектабельность и «общественное мнение». Значение последнего, однако, для каждого имеет вес лишь в среде собственной его или ее партии. Имя «публики», достойной этого названия, простирается в их глазах лишь от центра до окраин магического круга, очерчивающего каждое гнездо партизан. Вне этого заветного волшебного круга, что бы ни говорила другая партия, сколько бы ни кричали враждебные газеты для нашего янки все трын-трава. Для него порицания всего остального мира представляются лишь каким-то глухим отдаленным жужжанием летней мухи, бессильным ворчанием того, что древние греки называли όχλος21 – неумытой чернью. Прибавьте к этому, что престарелая мистрис Грэнди, вращаясь единственно вокруг золотого тельца, сама мало заботится о внутренней гнили своих верноподданных, любуясь лишь на одну наружную позолоту сих лучезарных любимцев; что вследствие этого все фавориты ее – калифы на час и что, появляясь и исчезая на горизонте миллионов с быстротою падающих звезд в каникулярную ночь, уважение к доброму мнению даже собственной партии может удерживать этих баловней счастья только на самое короткое и неопределенное время, – и вы получите ключ к тайне, почему нигде в мире не происходит таких общественных чудес, как в Соед[иненных] Шт[атах] Америки.

В области религии американец столь же неблагонадежен, как и в политическом, и коммерческом мире. Перепрыгивая с легкостью и упругостью резинного мячика от одной партии к другой, американец так же легко перескакивает и от одной конгрегации до другой. Он не принадлежал бы ни к одной из них, если бы только не считалось «респектабельным» быть членом одной из многочисленных «деноминаций». Поэтому сегодня он баптист и республиканец, завтра – методист и демократ, через несколько дней смотришь – и он приписался к епископальной церкви.

– Зачем вы бросили церковь д-ра М., м-р С***? – спрашиваю я раз у знакомого и богатейшего маклера. – Разве баптисты лучше епископалианцев?..

– Право, не знаю, лучше ли они или хуже, – последовал хладнокровный ответ. – По-моему, оба эти пастора – humbugs (sic) (шарлатаны, мошенники – по-нашему). Но, видите ли, церковь д-ра М. вся в долгу, и уже предъявлено на сумму около 250000 долларов векселей. На днях ее должны продавать с молотка... Каждое воскресенье надоедали с просьбами о контрибуциях. Да к тому же баптисты ближе к моему дому... Да и семейство партнера моего перешло от методистов к баптистам, – так уж заодно.

Резон и вместе с тем образчик религиозного чувства янки.

Как мало Россия знакома с Америкой, как превратно и поверхностно даже ваша пресса судит иногда о ее политике, может быть показано в двух словах. Не говоря уже о ясно выражаемой надежде в некоторых частных письмах от весьма влиятельных лиц иногда – на возможность в будущем оборонительного и наступательного союза России с Америкой, мне случалось находить подобные намеки даже в московских и петербургских газетах, особенно в начале войны. Именно подобные фальшивые воззрения моих соотечественников – почти общее невинное убеждение, будто Америка симпатизирует русским, и, наконец, полное неведение о том, какую предательскую роль коммерция Соединенных Штатов играла здесь исподтишка во время войны, и поселили во мне полную уверенность, что для русских Америка с ее конституцией, политикой, нравами и обыденной жизнию, – в полном смысле слова, terra incognita22. Начнем с главного.

Америка не может – да хоть бы желала этого сама – не имеет права входить в союз с какой бы то ни было державой. Неужели у вас в России не слыхали о так называемом «Monroe Doctrine»?.. Более пятидесяти лет прошло с тех пор, как эта «доктрина» или, скорее, этот единодушно принятый тацитный23 закон постоянно брал верх над симпатиями народа. Далее постараюсь указать несколько поразительных примеров из истории Америки.

Всей Европе более или менее известно, что, начиная от 1823 года, политика Соединенных Штатов в ее отношениях с иностранными державами всегда придерживалась абсолютного строгого «нейтралитета». Причина этому следующая: тотчас после признания в 1822 г. независимости Мексики и провинций Южной Америки президент Соединенных Штатов Джеймс Монро24 представил на рассмотрение конгресса план, в котором предлагалось, во 1-х, не допускать европейских держав ни под каким предлогом вмешиваться во внутренние дела Нового Света и, во 2-х, так же строго воздерживаться и самим от вмешательства Соединенных Штатов в какие бы то ни было распри в Европе. Эта политическая черта и зовется здесь «доктриной Монро». Она была послана Монро в ежегодном «президентском послании» (message) конгрессу 2-го декабря 1823 года25. Раз принятая, она сделалась ненарушимым законом. Для уничтожения ее потребовалось бы уничтожение самой конституции, погром страны – революция: а до того много еще воды утечет, потому что если у северных американцев может что-либо назваться священным и неприкосновенным, то это конституция 1787 года. Но мудрость и прозорливость этого великого государственного человека, президента Джеймса Монро, была тогда же единодушно признана, и последующие события в мире политики вполне доказали американцам, как умно они поступили, сделав эту «доктрину» равносильной закону. В ней указывалось на необходимость нейтралитета уж по самому географическому положению Нового Света. Разделенные от остального мира целым океаном, Соединенные Штаты Америки не могли, во-первых, иметь никаких общих интересов с европейскими державами, а затем это самое изолированное положение служило бы им в случае вмешательства величайшей преградою к выставлению войск. В каждом случае оно бы повлекло за собой страшные расходы людьми и деньгами, в то самое время, как не раз эта игра во вмешательство «ne vaudrait pas la chandelle»26. Вот почему «доктрина Монро» осталась в силе. Быть может – и даже в действительности так, – доктрина эта представляет собой верх эгоизма; но как всему человечеству, так и американцам она до сей поры приносила очевидную пользу. Сравните с ней захватнические тенденции Англии, которая, притаившись среди морей, как гигантский полип – «Черт-рыба», и растопырив радиусом лапы с сосцами по всем направлениям земного шара, безустанно захватывает малые, как и большие добычи, тотчас же метаморфизируя каждую в «британский интерес», – и затем судите сами, которая из этих двух политик выгоднее для человечества? Америка говорит: «Не тронь меня, не лезь ко мне, и я тебя не трону, и к тебе не полезу». Выгода обоюдная. «Tout pour moi – rien pour les autres»27, – рычит Англия. Америка, положим, и добавляет: «Пусть они себе в старой земле хоть все до одного горло перережут». А Англия – предлагает для операции острейшие бритвы собственного изделия и очищает карманы побежденных «покойников», часто сама оставаясь в стороне.

Политика Монро выяснилась во время борьбы Греции за независимость, когда, несмотря на горячую единодушную симпатию к этому храброму народу, Америка и пальцем не пошевелила; она заявила всю силу свою и в то время, как Венгрия восстала против Австрии, и Кошут28 силой необычайного красноречия чуть было не произвел революцию в стране в пользу своего народа. Вся американская нация, как один человек, поднялась против Австрии; Кошута допустили уже произнести спич перед конгрессом, и была минута, когда многие чувствовали себя уверенными, что пылкий патриотизм венгерца-словака воспламенил всех членов конгресса и что Соединенные Штаты окажут пособие угнетаемому народу. Но уважение к полувековой политике победило индивидуальную симпатию – и Кошут не успел в своей миссии. То же самое мы видим теперь в отношениях Северной Америки к острову Куба. Граждане из кожи лезут помочь кубанам, снабжают их и деньгами, и оружием (конечно, секретно). Народ громко заявляет братскую симпатию, и правительство с затаенным чувством лучших пожеланий инсургентам остается все-таки непреклонным и по наружности хладнокровно взирает на этот смертельный поединок между Кубой и Испанией. Конгресс молчит – и «доктрина Монро» остается ненарушенною... Скажем более. Эта «политика невмешательства», так сказать, уже инстинктивно брала верх в сердцах государственных людей Соединенных Штатов долго еще до появления ее в послании Монро. Америка была многим обязана Франции в деле своей независимости: Франция помогала ей против англичан, и, когда вспыхнула революция и террор в самом начале административной карьеры генерала Вашингтона29, вся американская нация была за французов и против англичан. Но это не помешало «Отцу Америки», когда вновь явившийся от французской республики посол Женэ30 почти взбунтовал граждан Соединенных Штатов в пользу Франции, потребовать от правительства последней удаления опасного патриота из пределов Нового Света.

В то же самое время мы видим счастливый результат «доктрины» и в других отношениях: строго соблюдая неприкосновенность чужих владений, Америка требует такой же неприкосновенности и собственной территории. Слова Монро в его послании, советующие народу взирать на малейшую попытку со стороны европейских держав привить собственную систему правления к какому бы то ни было пункту нашего полушария, «как на прямую угрозу безопасности и миру Соединенных Штатов», приняты буквально. Поэтому, еле было маршал Базен31 расположился в Мексике с армией и розовыми надеждами на императорскую корону для избранника Наполеона III32, как статс-секретарь Сьюард33 учтиво попросил его эвакуировать подобру-поздорову слишком близкую к вашингтонскому кабинету территорию. Так как это случилось как раз после федеральной войны и Соедин[енные] Штат[ы] имели наготове миллионную армию, то будущий герой Меца и заблагорассудил удалиться восвояси без дальнейших безобразий. За «разбитые стаканы» заплатил бедный Максимилиан34.

Вот почему надежды неких русских – чистейшая утопия. Этот вынужденный нейтралитет не мешает, однако же, народу выказывать во время всякой европейской потасовки симпатию к той, либо другой стороне воюющих. В начале настоящей русско-турецкой бойни наших янки положительно тянуло на сторону русских. Весть о переходе армии за Дунай была встречена с восторгом. Но вот явился слух о неудачах, о «жестокостях», о варварстве русских солдат. Явились агенты Аристарха-бея35, греческого Иуды, предателя в Вашингтоне, а с ними и самодержный, всевышний и всемогущий доллар. Явились и англичане, наводнившие редакции, и ультрамонтаны, подстрекающие во имя папства ирландско-католические массы американцев. Ветер подул в противную сторону – и посыпался град лживых известий, клевет и журнальной ругани. И право, «было бы смешно... когда бы не было так грустно» сообщать следующий факт. Во все время этого газетного башибузукства ни один голос, ни иностранный, ни русский, не поднялся в защиту России и ее героев. Только двое нас – сирот, заброшенных на этот чуждый берег, – некто С.Е.Шевич36 да я написали несколько статей в опровержение. Но, к несчастию, сколько мы ни рвались в бой на стальных перьях, после двух-трех статей наших протестов и не принимали.

– Надоели вы, значит, с вашим патриотизмом. Правда у вас ходит голая и из нее сапог себе не сошьешь, а за вранье платится щедро; потому – сенсация!

На этом мы оба и съехали.

В России никому и в голову не придет, до какого злобного, чисто дьявольского лукавства доходили некие английские журналисты, занятые в редакциях нью-йоркской прессы, лишь бы только создать диверсию в пользу турок. Но вот... ветер снова подул в противоположную сторону. Получены известия о взятии Карса, Плевны, о целом ряде русских побед. Янки, покорные флюгера всякого вихря, отвернулись от Босфора и, обратив внимание на славянские берега, навострили уши и стали прислушиваться. Несколько дней тому назад, как бомбой, шлепнулась телеграмма среди биржевого и газетного мира об оккупации если не самого Константинополя, то окружающих его форпостов русскими! За нею другая – об изувечении телеграфов, прервании прямого сообщения с Лондоном и, вследствие этого, о жалко-бедственном положении протестантского Лойолы37 – Лэйярда38 и о депеше его, вопиющей к Биконсфильду39: «Караул!.. Британские интересы режут!!!», о депеше, которая оставалась два дня в дороге и тем дала русским возможность не дремать в продолжение этих знаменательных двух суток…

Наступила минута остолбенения – затем сенсация. Чем-то веселым защекотало в горле хладнокровного янки, и раздался такой повсеместный, неудержимый, гомерический хохот, какого давно никто уже не слыхал. Смеялись все, от мала до велика, и всяк, кто был способен сообразить и вникнуть в суть дела. Смеялись русофилы, смеялись и туркофилы; хохотали обедающие в ресторанах и широко скалили зубы негры-половые; хохотали, словом, на улицах, в клубах, в театрах, на железных дорогах, богатые и бедные, умные и глупые. Три дня стоит в воздухе стон от неудержимого хохота от запада да востока Америки. И ведь смеются не над несчастными османами, растерявшими свои туфли, а над британскими «интересами», над поражением «великих» английских дипломатов, потому что в душе американец ненавидит англичанина и, несмотря на кровное родство, желает ему всякой пакости. «Шах королеве!» – кричали они в эти последние дни друг другу, проходя по улице. «Мат – султану!.. Шах и мат Биконсфильду... Провалился великий Дизраэли – ура Горчаков40 и Россия!» Заревели граждане, как только раскусили всю важность известий.

И при всем этом у них ни на минуту не является мысли ни о реках человеческой крови, залившей берега Дуная и долины Армении; ни о великом горе и убитой жизни старых матерей, жен, осиротевших детей; ни даже о торжестве святого правого дела, имевшего высокой целью освобождение миллионов братий их в семье человеческой из-под ига кровожадных гиен в образе человеческом – этих ослов в львиной шкуре, называемых турками! Нет, до всего этого им мало дела. Во всем этом они видят лишь одно – ловкий «шах и мат» английскому кузену, ножку, ловко подставленную – a la янки – Горчаковым Биконсфильду; и воображаемые гримасы Джона Буля заставляют его, нежного родственника Дядю Сэма, буквально кататься со смеху!

Что ж, радуемся и мы, хотя и немного иначе. Первым движением моим по объявлении, что русская армия все равно, что в Константинополе, что война, по крайней мере, с Турцией, вероятно, окончена, – был глубокий вздох облегчения – словно Казбек с плеч свалился! Вторым движением – столь же глубокое, хотя немое чувство благодарности Провидению, что хоть раз удалось в этом грозном мире предательской дипломатии правде и справедливости восторжествовать над ложью, лукавством и варварством. А третьим движением – откровенно признаюсь – явилось неудержимое желание заржать на радости и затем во все горло запеть пародию на известные куплеты 1812 года:


Дизраэли не до пляски,

Растерял свои подвязки,

И... кричит: «Годдем»41!


Но что еще лежит впереди... Какие ужасы, быть может, прикрывает непроницаемая, таинственная завеса будущего? Кто знает! К сожалению, «медиумы» одиннадцати миллионов спиритов Север[ных] Американских Штатов на этот раз спасовали. О «будущем» все эти оракулы XIX столетия осторожно помалкивают.


Нью-Йорк, 1 (13) января.


II


Американские клубы и современный прогресс. – «Утки» в Америке по части политики и науки. – Россия в Ветхом Завете. – Американские филологи. – Преследование общества трезвости. – Либеральный перец или повальное чиханье. – Русские «утки» на счет североамериканских забастовок.


Кому не случалось на веку своем выслушивать горячие панегирики ярых оптимистов доблестным изобретениям, «духу реформы» и вообще прогрессу XIX века – этому веку Наполеона «маленького»42 и Барнума «Великого»43, мыльных пузырей мексиканского займа и папской непогрешимости? Может быть, и у вас в Одессе найдутся такие ораторы – «долой старину, подавай новь»? – а у нас они так развились, хуже колорадского жука. Буквально мозги заели и оглушили своим криком бедных консерваторов. Три «либеральных» клуба у нас в городе; четыре – «ультра»-либеральных; два клуба «прогрессистов»; клуб «позитивистов»; клуб «антиклерикалов»; клуб «неверующих»; общество «разрушителей»; другое – «ультрарадикалов» и т.д. и т.д.

И действительно, окинешь взором цивилизованные нации – и просто ахнешь! Бросишь ретроспективный взгляд на карьеру нашего выживающего из ума (вследствие понятной дряхлости) века, – и так вас и окатит с ног до головы потом благоговения... Мурашки выступают по всему телу от гордости! Судите сами: с первых пеленок своих наше доблестное столетие оказалось ненормально быстро развивающимся младенцем. Еле первый зубок стал резаться, а у него уж и телеграфы, и железные дороги, и пароходы на уме. А ведь как уж в начале карьеры давали юному феномену в «будущие» зубы – ничего не помогло. Не унималось умное дитя и все вперед да вперед лезло... И стали мало-помалу разводиться у нас чудеса по белому свету. Загрохотали паровозы от Северного полюса до Южного, запыхтели стимеры44 да локомотивы; залетали молниеносные телеграммы с одного берега океана до другого; пробегают они и в пучине морской, повергая в «родимчик» все рыбье поколение; скользят по сребристой маковке Гималаев, задевают по пути и Арарат, приводя в электрический трепет старую туфлю Ноя, по преданиям все еще покоящуюся меж допотопных останков библейского ковчега... Во времена оные на путешественника, совершившего кругосветное плавание, взирали с благоговейным уважением: теперь же нет того коммивояжера, который не лез бы в Гумбольдты45!

Да, диковинный-таки наш свет! И, по словам шампионов-прогрессистов, одна из величайших выгод современных изобретений – это та, что они совершенно парализовали всякую попытку даже к невиннейшей лжи. Теперь у нас – так гласят наши крикуны – ни соврать, ни прихвастнуть не приходится. Тотчас улика налицо. Теперь уж и гоголевскую Коробочку, пожалуй, что не уверишь, что, напр[имер], в Америке люди ходят вверх ногами, а граждане украшают повисшие вниз маковки индюшачьими перьями.

И так, благодаря снующим репортерам, неподкупным газетам, достовернейшим телеграммам – из официальнейших источников, особенно тех, которые непосредственно вытекают из «Международного телеграфного агентства», да контор Гаваса46, а главное – из «Ко Ассоциированной прессы» города Нью-Йорка – врать не приходится. При настоящих порядках всякий товар продается налицо и каждая штука так и просвечивает. Благодеяния современного прогресса дошли до того, что мало-мальски неаккуратное сведение из Царевококшайска, например, мгновенно исправляется прессой-уличительницей – ну хоть и в Пекине! Еле президент С[оединенных] Ш[татов] чихнул в Вашингтоне, как ему даже тибетский Далай-лама мог бы пожелать здравствовать из Лхасы.

– Взгляните… – ораторствует некий прогрессист в «либеральном» клубе. – Посмотрите на благотворительные плоды цивилизации. Старый хлам разрушается с каждым часом более. Являются одно за другим нововведения – реформы – особенно в Ватикане и в Турции... Средневековые суеверия, ослепленные ярким светом науки с ее непогрешимой методой строгой индукции, прячутся, как испуганные совы, в развалинах самодурства и ханжества!.. Истина, – светлая, неподкупная истина, победив галлюцинации истеричных фанатиков, витает самодержавно над XIX веком!.. Да. Мюнхгаузен выдохся... Немецкий барон сделался немыслимым в нашем столетии!.. И проч. и проч.

Ой, полно, так ли? Допустим, что телеграфы да паровозы – великое дело, с одной стороны, да ведь президирующий гений-то, руководящий этими бездушными новыми аппаратами, все тот же старый человек – то же адамово отродье. А этот «человек» куда как далеко хватает в сторону от истины именно вследствие злоупотреблений в области «индукции»! Без сомнения, прогресс сделал доступным вульгарному люду то, что доселе оставалось для него почти недостижимым: обмен якобы достоверных сведений о совершившихся фактах в области политики и международных интересов да искренне громкие и во всеуслышание переговоры его респективных47 правительств между собой. Прогресс допустил третейский суд народа во всех почти международных конференциях, поставил его присяжным на судилище сильных мира сего. Допустим, что все это так. Да ведь зато и «карась – телеграммы – в море, чтобы щука – народ – мог дремать»... Нам говорят, быстрокрылые телеграммы убили своей добродетельной будничной прозой всю коварную прелесть вымысла дотелеграфных времен; что толки и часто ни на чем не основанные сплетни и слухи, как фальшивые воззрения и подозрения одной державы на другую, сделались совершенно всевозможными ввиду обильных жатв на полях действительности... А мы отвечаем: положим, что Мюнхгаузен и выдохся: да ведь зато его «дикие утки» остались невредимыми. С легкой руки его творческого вымысла безустанно совершают они кругосветный перелет свой. Расплодились они да размножились с телеграфами, сердечные, гоняясь еще быстрее за приманкой, да поклевывая ее под хвостами одна у другой. Рассеялись они по белому свету пуще прежнего, перепархивают с флюгера одного «агентства» на другой. Особенно в настоящее время смут и европейского переполоха имя им под шумок кровавого пира – легион. В одном Нью-Йорке они до того расплодились, что уж и не отличишь серой «утки» от белой лебедки!

Оно и выходит, что пока человечество прогрессирует по пути эгоизма и порока, оно применяет все эти новоизобретения лишь к собственной выгоде. Оно пользуется плодами Аристотелевых «индукций» в области физики лишь в полный ущерб философическим и платоническим «дедукциям» в области психологии. Стало быть, мы и вправе думать, что все эти нововведения, по словам знаменитой мистрис Партингтон48, «от одного лукавого» и для вящего затмения наших мозгов.

Отцы родимые! Сколько этих «уток» поналетело теперь! Даже небо помрачили они сплошною стаею своей. Прислушайтесь к говору журналистики, к этому постоянному прибою и отливу «сенсационных» новостей. Девятым валом приливают они к ногам вашим, гонимые «утренними телеграммами», затем, чтобы еще быстрее отчалить в область фантазии с «вечерними» депешами. За последнее полугодие только и слышалось, как в известной детской игре с зажженными свечами: «Папа болен... Папа умер... Папу надо хоронить!» Общее смятение меж католиками. Спекуляторы спешат начать перетасовку фондов и купонов. Глянь, а папа воскрес! Опять паника, и несколько торговых домов проваливаются.

На этот раз он, кажется, «всурьёз умер». Передо мною газета «Телеграф», издание 5 часов пополудни, гласящая, что непогрешимый отец отправился сводить земные счеты ровно в 3 часа 7 февраля49. Хотя между Римом и Нью-Йорком около пяти часов разницы во времени, но все-таки скорость в телеграфных агентствах похвальная, если сами известия оного и весьма редко верные. Кардинал Макклоски50 приготовляется к некоторым шансам и уезжает на конклав завтра утром. Чем черт не шутит!.. В мире гипотез, планов и предположений – так еще хуже. Наши туземные дипломаты додумались до некоего изумительного плана, который, поддержав «британские интересы», вместе с тем должен разрезать и гордиев узел восточного вопроса. Некий сангвиник серьезно предлагает уговорить султана отказаться от прав гарема и женить его на вдовствующей королеве Виктории. Таким образом, все затруднения разлетелись бы в пух и прах. Идея весьма богатая, зародилась на днях в уме одного из наших «либералов» в клубе. Если мой скромный совет подействует на него, то он тотчас заявит о ней лорду Биконсфильду. Автор стольких европейско-эпических романов получил бы таким образом шанс сделаться вице-королем в Иерусалиме, а затем, быть может, и Соломоном II среди угнетенных колен Израилевых.

Да будет известно всем и каждому у вас, что в Америке, если не очень интересуются войной, то зато, ввиду глубокой симпатии, изъявляемой нашими «либералами» к непрогрессивности бедной России – темного царства, как его обзывает местное журналистическое светило – газета «Sun», филологи, археологи и даже несколько «преподобных» этнологов сильно заняты ее происхождением. Так, недавно некий пастор в Бруклине читал лекцию о «религиозном затмении» русского народа, который он почему-то именовал «папскими идолопоклонниками» и «вавилонянами». Преподобный рассуждал так: одного названия «царь» достаточно, дабы доказать, что русские – выходцы из древней Вавилонии. И тут же он принялся филологически рассекать это слово, дабы доискаться до следующего по всем правилам современного искусства. Навуходоназар51 – он рек – был царем вавилонским, а это имя пишется по-английски На-бу-ка-де-на-зар, а русское слово «царь» произносится англо-саксоном – «зар», ergo – русские прямые потомки Царя-быка времен Данииловских. Прогресс в науке у нас поистине гигантский.

Другой преподобный – д-р Джон Коттон Смит ораторствовал на эту же тему в церкви Вознесения. Вы должны знать (т.е., вы, русские-вавилоняне), что у нас в Америке, когда пасторам наскучивает заниматься топографией ада, то они начинают в своих церквах вдаваться в самые разнохарактерные предметы: от цвета шерсти допотопного мамонта до цвета шиньона m-lle Aimée, – директрисы здешней французской оперетки, – включительно. Словом, в домах «молитвы» рассуждается обо всем, кроме Бога, как у вас, «халдейцев». Зашла я как-то послушать веселую музыку органа в эту «церковь» Вознесения, но вместо музыки узнала, что преподобный намерен держать спич в тот вечер о религиозном аспекте восточного вопроса, из коего познакомилась со следующими фактами. «Россия, – говорил лектор, – единственная из современных наций, имя коей находится в Ветхом Завете. В 38-й и затем в 39-й главе Иезекииля мы встречаем имя Рош или Росс – на еврейском языке. Эти-то Роши и есть нынешние русские».

Вообще говоря, филология у нас совершенно помрачила рассудок многих, бывших до сей поры весьма рассудительными индивидуумами. «Либералы» же – члены «либерального клуба» – так положительно взбесились насчет корнеоткапывания в допотопных языцех слов, общеупотребляемых в современных разговорах. Несколько времени тому назад мне как-то случилось перевести в одной статье нашу русскую пословицу – «шила в мешке не утаишь», – тотчас же о ней пошли толки. Как истые прогрессисты, которые отвергли бы бессмертные афоризмы самого Козьмы Пруткова, не говоря уже о пословицах премудрого царя Соломона52, наши «либералы» тотчас же составили против меня в клубе сильную оппозицию. «Россия по самой природе своей (вероятно, халдейской) непрогрессивна, и поэтому сама ничего выдумать не может... Все после потопа – дрянь; одни лишь открытия в мире допотопном достойны внимания науки… Друзья мои, станем искать! Кто был первым изобретателем железных дел мастерства? Внук первородного убийцы Тувалкаин53. Он первый изобрел шило и остался в истории, как мастер по части меди и железа; в то самое время как брат его Иувал54 выдумывал первую арфу и орган, прародителя современной шарманки, владетели коей, итальянские маркизы и графы, беглецы от правосудия, ежедневно раздирают эстетический слух прохожих на улицах Нью-Йорка. Поэтому весьма ясно, что ни русский народ, ни Сахаров55 не могли сочинить такой острой пословицы. Автор оной – Тувалкаин».

Затем, разгорячась, филологи разделились на две партии. Доказав – преимущественно сами себе, – что ни Платон, ни Изократ, ни Аристотель, ни даже Шеллинг56 не имели никакого понятия о правильном значении слова «филология», те из наших либералов, которые готовились совокупно с археологами предаваться разбиранию древних надписей, решили продолжать именоваться «филологами». Остальные, более склонные к разрешению задачи о квадратуре круга, а вместе с ней и к сравнительной этимологии корней слов, дошедших до нас прямым наследием от вавилонского столпотворения, согласились впредь именоваться «глоссологами»57. Таким образом, путаница средневекового тривиума, который в соединении с четырьмя ветвями квадривиума – некогда составлял семь «либеральных» искусств александрийских греков58, была распутана нашими современными «либералами». Номенклатура эклектиков древней школы исправлена, и мудрецы XIX века показали себя несравненно выше стоящими мудрецов первых веков.

Так как «либеральный клуб» – №2 по рангу выдает себя за верховное судилище по части всего не либерального, то найдя как-то причину пожаловаться на односторонность и кляузы известной туркофильской газеты «Sun», на нее я принесла клубу жалобу. Дело в том, что, прочитав в вышереченной газете гнуснейшую ложь о России под маской известия из достовернейшего источника, я воспылала справедливым негодованием. «Русское правительство, – гласил сей мусульманский орган, – главнейший и почти единственный доход коего водка, отдало на днях варварское приказание, а именно: оно повелело всем квартальным и даже будочникам (!?) впредь взирать на каждое “общество трезвости”, как на секретное и запрещенное, а на каждого отдельного члена оного, как на врага отечества. Вследствие этого все полицейские чиновники получили тайные инструкции ловить всех таковых членов; а поймав сечь – и даже, буде оно найдено необходимым, – засекать его до смерти, пока злополучный член не отречется от “общества”, напившись пьяным до чертиков» (vide59 газету «Sun», окт[ября] 3 1877). Написав опровержение этой наглой лжи, которой американцы поверили безусловно, я послала его в редакцию в тот же день. Ни одна газета, даже из тех, которые симпатизировали России, не приняла его. «Нам невыгодно было