Реферат: Иванович Петров «Отлучение Льва Толстого»

Георгий Иванович Петров


«Отлучение Льва Толстого»


Издательство «ЗНАНИЕ», Москва, 1964


НАЧАЛО ВЕКА

Наступил 1901 год. Первый год XX века, века торжества пара и электричества, как об этом возвещала мировая пресса. Новогодние газеты предсказывали своим читателям расцвет наук, культуры и промышленности в начавшемся столетии, открывающем широкие перспективы для мечтаний о новой эре предпринимательского процветания.

Русские газеты вышли в свет с пессимистическими размышлениями о судьбах России на пороге нового века.

«На смену отжившего прошлого, – невесело отмечали «Московские ведомости», – является новое, XX столетие со всеми своими жгучими запросами настоящего и неизвестностями будущего».

Либеральные «Русские ведомости» встретили вступление в новый год и новое столетие горячими пожеланиями упрочения международного мира, особенно необходимого для России, во многом отставшей от передовых государств Запада и сохранившей ряд темных сторон, неблагоприятно выделяющих ее на общем фоне европейской культуры: материальную необеспеченность большинства населения, юридическую его приниженность, господство в его среде безграмотности и невежества, слабый уровень образования и знаний даже в более обеспеченных классах, отсутствие прочного правопорядка, излишнее стеснение общественной самодеятельности и свободы слова, ставившие преграды правильному развитию страны.

Эту лаконичную, глубоко правдивую общественно-политическую характеристику России на рубеже XX века как страны нищей, отсталой, придавленной тупым, застывшим в своей косности самодержавием, следует дополнить тем, о чем газета не могла сказать открыто: нарастал небывало широкий революционный подъем пробуждающихся народных сил, готовых выступить на борьбу за право на человеческую жизнь – без царя, помещиков и капиталистов.

Начавшиеся еще в 1900 году студенческие волнения продолжались в Петербурге, Москве, Киеве и Харькове. Опять наступило тревожное время террористических покушений. Выстрелом из револьвера бывший студент смертельно ра­нил министра просвещения Боголепова...

Так вступила самодержавная Россия в XX век.

И вдруг, подобно внезапно разорвавшейся бомбе, удару грома в ясный безоблачный день всю Россию, весь мир ошеломило сообщение Российского телеграфного агентства об отлучении от церкви всемирно известного писателя земли русской — Льва Николаевича Толстого.

«Русскому телеграфу, — писал в связи с этим В. Г. Короленко, — кажется, приходится в первый раз еще со времени своего существования передавать такое известие. «Отлучение от церк­ви», передаваемое по телеграфной проволоке, парадокс, изготовленный историей к началу XX века».

Русская православная церковь на весь мир отметила начало нового века неуклюжим действом, заимствованным из арсенала средневековья.

Великому обличителю самодержавия и церкви — Льву Толстому — невозможно было избежать горькой участи, постигшей талантливых передовых людей России прошлого: Радищева, Новикова, Рылеева, Пушкина, Лермонтова и многих других.

Скорбный список героев и мучеников русской передовой мысли, классиков литературы, несомненно, пополнился бы и Львом Толстым, но то обстоятельство, что он принадлежал не только России, а всему человечеству, удерживало его коронованных врагов и «святых отцов» церкви от физической расправы с ним.

Толстой был под защитой всего передового человечества. Его нельзя было вызвать на дуэль и убить, вложив пистолет в руки какого-нибудь проходимца, нельзя было сдать в солдаты, ввер­гнуть в тюрьму или дом умалишенных, или применить иной «проверенный на опыте» способ устранения неугодного человека.

Известный в свое время реакционный журна­лист А. С. Суворин записал в своем дневнике: «Два царя у нас: Николай Второй и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай Второй ничего не может сделать с Толстым, не может по­колебать его трон, тогда как Толстой несомненно колеблет трон Николая и его династии. Его проклинают, синод имеет против него свое определение. Толстой отвечает, ответ расходится в рукописи и в заграничных газетах. Попробуй кто тронуть Толстого. Весь мир закричит, и наша администрация поджимает хвост».

Отлучение Толстого от православной церкви, официально объявленное синодом в конце февраля 1901 года, взволновало не только интеллигенцию и широкие рабочие массы, но и крестьянство, которому имя Льва Толстого было уже известно: в деревне читали двухкопеечные издания «Посредника», расходившиеся в небывалом количестве. Это была совсем новая, неожиданная и нежелательная для правящих сфер литература, вкус к которой, пожалуй, прежде всех привил народу Толстой: он подменил традиционные лубочные сказки и «жития святых» своими сказками и своими религиозными сочинениями, написанными с громадной силой анализа.

К отлучению Толстого, несомненно, прибегли также и с целью дискредитировать его имя в глазах религиозно воспитанных масс, но результат получился обратный: народные массы определенно обиделись, оскорбленные в своих чувствах к выдающемуся мыслителю.

И не только религиозно воспитанные массы, но и безрелигиозная интеллигенция, передовая часть городского пролетариата и учащаяся молодежь – все приняли отлучение Толстого как личную обиду.

Официальная печать пыталась разъяснять, что в этом отлучении неверующего Толстого от церкви верующих, со стороны последней нет ничего враждебного или несправедливого, ибо Толстой сам «откололся», и что поэтому церковь-де невольно должна подтвердить совершенный им самим акт собственного «раскольничества», однако лицемерные «разъяснения» реакционных подголосков не достигли своей цели и были встречены бурей протеста, недоверия и антипатии к разъяснителям, пытавшимся оправдать гонения против Толстого. Вскоре страну наводнили всевозможные издания, выходившие неле­гально или отпечатанные за границей – со словами гневного протеста и едкой сатиры (басни, рисунки, карикатуры и т. п.).

Церковь отлучила Толстого. Резонанс этого события прокатился по всему миру, и отзвуки его долго не сходили со страниц иностранных газет и журналов, проявивших огромный интерес к этому невероятному событию, не укладывающемуся в умах современников.

Подчеркиваем, иностранных, потому, что в России министерством внутренних дел было издано циркулярное запрещение печатать телеграммы, известия и статьи, выражающие сочувствие писателю и осуждающие определение синода.

В чем же был смысл отлучения? Был ли это акт, завершающий длительную борьбу правительства и церкви с Толстым, или только эпизод в этой борьбе, которая после отлучения должна была принять более ожесточенный характер, чтобы, наконец, сломить волю упорствующего Толстого, поставить его на колени, заставив отречься от всего написанного и сказанного в обличение самодержавия, правительства, религии и церкви, как это было достигнуто в борьбе с Гоголем, который под влиянием мракобесов и реакционеров, окружавших писателя в последние годы его жизни, проявил малодушие и отступничество от своих убеждений, пытаясь оправдать существующий строй?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо, во-первых, ознакомиться с историей длительной подготовки синода к отлучению Толстого.

Мысль об отлучении Толстого от православной церкви возникала в церковном мире неоднократно и задолго до принятия синодом «определения» от 20–22 февраля 1901 года* (* Еще в 80-х годах в общество проникли слухи о предполагаемом отлучении Толстого от церкви и заточе­нии его в монастырь).Указание на это имеется в ряде писем и документов. Например, близкий к синоду херсонский архиепис­коп Никанор высказал в письме к Н. Я. Гроту в 1888 году: «Мы без шуток собираемся провозгласить торжественную анафему... Толстому». Говоря «мы», он подразумевал синод, который вынашивал план анафематствования Толстого. Таким путем был пушен слух о предполагаемом (или желаемом) отлучении, в надежде на про­верку впечатления, которое он произведет, однако ожидаемого эффекта не получилось.

Более откровенно – и уже публично – через три года выступил харьковский протоиерей Буткевич, который на торжественной литургии в годовщину восшествия на престол Александра III произнес в кафедральном соборе проповедь о том, что Толстой «больше всех волнует умы образованного и необразованного общества своими сочинениями, отличающимися разрушительной силой и растлевающим характером, проповедующими неверие и безбожие».

Распалившийся иерей тут же предал Толстого анафеме и выразил надежду, что «благочестивейший государь пресечет своевременно его разрушительную деятельность». Таким образом, Толстой, хотя и в харьковских масштабах, но уже был анафематствован. Об этом случае, сообщенном газетой «Южный край» 5 марта 1891 года, синод, конечно, не мог не знать, но он никак не отозвался, ожидая откликов. Передовая общественность подошла к этому наскоку на Толстого, как к очередному юродству, свойственному не в меру усердным «верноподданным» служителям церкви того времени, и с брезгливостью игнорировала его.

В конце того же года, подбирая обличающие материалы для синода, тульский архиерей посылает в Епифанский уезд двух священников «для исследования поведения» Толстого.

Через три месяца – в марте 1892 года – Толстого посещает ректор Московской духовной академии архимандрит Антоний Храповицкий, а через месяц жена писателя Софья Андреевна писала из Москвы мужу о полученном ею сообщении, что Московский митрополит хочет торжественно отлучить его от церкви.

Казалось, все было подготовлено синодом для «отторжения от церкви заблудшей овцы»; обер-прокурор синода К. П. Победоносцев также склонился на сторону синодального большинства. Но все планы рухнули, разбившись о непреклонность Александра III, верного своему обещанию «не прибавлять к славе Толстого мученического венца». Осторожный царь, опасаясь взрыва негодования за рубежом, воспротивился открытому, идущему сверху преследованию Толстого. Синод был вынужден отступить, отложив церковную расправу с Толстым до благоприятного момента...

После смерти Александра III синод вновь ставит на очередь вопрос об отлучении Толстого: в 1896 году, в письме к своему другу и единомышленнику С. А. Рачинскому Победоносцев сообщает о необходимости отлучения Толстого.

В сентябре 1897 года к Толстому посылается тульский тюремный (!) священник Дмитрий Троицкий со специальной миссией склонить его к возвращению в православие.

Как известно, посещение Толстого Троицким не дало желаемых результатов.

В ноябре 1899 года харьковский архиепископ Амвросий составил проект постановления синода об отлучении Толстого от церкви, но решение по этому проекту синодом не было принято. Вскоре - в марте 1900 года – первенствующий член синода митрополит киевский Иоанникий, согласно определению синода, секретным циркуляром обязал все духовные консистории объявить подведомственному духовенству «о воспрещении поминовения, панихид и заупокойных литургий по графе Льве Толстом в случае его смерти без покаяния».

Это определение синода, отвратительное по своему гробокопательскому цинизму и надругательству над болевшим в то время писателем, чье имя было гордостью всего человечества, можно рассматривать как заключительный акт истории подготовки отлучения от церкви Льва Толстого.


Выход в свет в 1899 году романа «Воскресение» и одновременное издание его за границей с сохранением всех текстов, изъятых цензурой в русских изданиях, привел в негодование и замешательство правительственные и высшие церковные сферы. Назначение в 1900 году первоприсутствующим в синоде митрополита петербургского и ладожского Антония, неоднократно ранее пытавшегося ускорить церковную расправу с Толстым, наконец, крайнее озлобление обер-прокурора Победоносцева, представленного в романе отталкивающей реакционной личностью под фамилией Топорова, — все это ускорило приготовления к отлучению Толстого. К концу февраля 1901 года многолетние усилия «отцов церкви» увенчались скандальным актом, ставшим на долгое время предметом недоумения и осуждения всеми нормально мыслящими людьми всех стран, народов и сословий.

С отлучением от церкви кончается первый период сопротивления правительства и церкви просветительной и обличительной деятельности Толстого, характерный отсутствием крайних мер преследования писателя. Самодержавие и церковь переходят к открытому наступлению на Толстого, поставив его церковным отлучением вне защиты силой религиозных догматов и даже как бы вне гражданских законов, что было крайне опасным, принимая во внимание бескультурье, религиозный фанатизм и черносотенный квасной патриотизм «истинно русских» людей, усиленно подогреваемые правительством и церковью в отсталых и реакционно-монархических слоях населения.

О том, какой серьезной опасностью угрожало Толстому отлучение, достаточно ясно сказано им самим в «Ответе синоду».

Итак, определение синода не было безобидным пастырским посланием, «свидетельством об отпадении от церкви», но являлось замаскированным призывом темной толпы изуверов и черносотенцев к физической расправе с Толстым. Подобно евангельскому Понтию Пилату синод выдал Толстого толпе фанатиков и «умыл руки». Охраняемая всеми установлениями и законами Российской империи, направленными к утверждению самодержавия и православия, церковь была оплотом и вдохновителем черносотенной реакции, и данный «отлучением» сигнал к расправе с Толстым представлял собой недвусмысленную и реальную угрозу.

Полицейско-жандармский аппарат и царская цензура замкнули кольцо вокруг Толстого. Было установлено особо тщательное наблюдение за каждым его шагом. Газетам и журналам запрещено печатание сведений и статей, имеющих отношение к отлучению. Принимались все меры к тому, чтобы пресечь какие бы то ни было выступления о солидарности с Толстым.

Однако все попытки изолировать Толстого от общества натолкнулись на массовый протест, а осуждение и резкая критика «определения» вызвали такое смятение в среде высших иерархов церкви, что понудило синод к выступлениям в защиту и оправдание этого акта.

Прошло лишь немногим более недели со дня отлучения Толстого от церкви, как общественное мнение России было взволновано и возмущено новым репрессивным актом самодержавия. 4 марта 1901 года в Петербурге, на площади у Казанского собора, полиция напала на демонстрацию и зверски избила многих ее участников. Волна протеста прокатилась по всей стране.

Узнав об этом событии, Толстой сейчас же отозвался, послав приветственный адрес комитету Союза взаимопомощи русским писателям, закрытому правительством за то, что его члены решительно протестовали против полицейской расправы с участниками демонстрации, и сочувственное письмо Л. Д. Вяземскому, высланному из Петербурга Николаем II за попытку остановить избиение демонстрантов. Под впечатлением этого события и полицейских репрессий против студентов Толстой пишет свое обращение «Царю и его помощникам».

Ни отлучение от церкви, ни прямые угрозы расправы, ни преследования правительственных органов – ничто не могло заставить замолчать великого писателя: «Его устами говорила вся та многомиллионная масса русского народа, которая уже ненавидит хозяев современной жизни, но которая еще не дошла до сознательной, после­довательной, идущей до конца, непримиримой борьбы с ними» * (*В. И. Ленин. Соч., т. 16, стр. 323).


ОТЛУЧЕНИЕ


«Святейший синод отлучил Толстого от церкви. Тем лучше. Этот подвиг зачтется ему в час народной расправы с чиновниками в рясах, жандармами во Христе, с темными инквизиторами, которые поддерживали еврейские погромы и прочие подвиги черносотенной царской шайки».

^ В. И. Ленин. Соч., т. 16, стр. 296.


В романе «Воскресение» Толстой с присущей ему беспощадностью и потрясающей силой изображения осуществил давно задуманное им обличение церкви – лживость ее догматов и церковной обрядности, рассчитанной на обман народа, разоблачил порочность системы государственного управления, ее антинародную сущность.

В ответ на это церковники стали особенно настойчиво требовать расправы с писателем. Победоносцев, пользуясь своим влиянием на царя, как его преподаватель в прошлом, а затем советник по церковным вопросам в связи с занимаемой им должностью обер-прокурора синода, добился согласия Николая II на эту расправу.

Ничто больше не сдерживало «святых отцов» русской православной церкви, синод получил свободу действий...

24 февраля. 1901 года «Церковные ведомости при святейшем правительствующем синоде» опубликовали нижеследующее определение святейшего синода от 20–22 февраля 1901 года о графе Льве Толстом, тотчас же перепечатанное всеми газетами и многими журналами:


^ ОПРЕДЕЛЕНИЕ СВЯТЕЙШЕГО СИНОДА

от 20–22 февраля 1901 г., № 557,

С ПОСЛАНИЕМ ВЕРНЫМ ЧАДАМ

ПРАВОСЛАВНЫЕ ГРЕКО-РОССИЙСКИЕ

ЦЕРКВИ О ГРАФЕ ЛЬВЕ ТОЛСТОМ

Святейший Синод в своем попечении о чадах Православной церкви, об охранении их от губительного соблазна и о спасении заблуждающихся, имев суждение о графе Льве Толстом и его противохристианском и противоцерковном лжеучении, признал благовременным, в предупреждение нарушения мира церковно­го, обнародовать через напечатание в «Церковных Ведомостях» нижеследующее свое послание:

^ БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ

Святейший Всероссийский Синод верным чадам Православные Кафолические Греко-российские Церкви о Господе радоватися.

«Молим бы, братие, блюдитеся от творящих, распри и раздоры, кроме учения, ему же вы науяистеся, и уклонитеся от них» (Римл. 16, 17). Изначала Церковь Христова терпела хулы и нападения от многочисленных еретиков и лжеучителей, которые стремились ни­спровергнуть ее и поколебать в существенных ее основаниях, утверждающихся на вере в Христа, Сына Бога Живого. Но все силы ада, по обетованию Господню, не могли одолеть Церкви святой, которая пребудет неодоленною вовеки. И в наши дни Божиим попущением явился новый лжеучитель, граф Лев Толстой. Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви Православной, и, посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь святая. В своих сочинениях и письмах, во множестве рассеиваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует, с ревностью фанатика, ни­спровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской: отвергает личного Живого Бога, во Святой Троице славимого, Создателя и Промыслителя вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа – Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нас ради человек и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых; отрицает бессеменное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по рождестве Пречистой Богородицы и Присно-девы Марии, не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из Таинств, святую Евхаристию. Все сие проповедует граф Лев Толстой непрерывно, словом и писанием, к соблазну и ужасу всего православного мира, и тем неприкровенно, но явно перед всеми, сознательно и намеренно отторг себя сам от всякого общения с Церковию Право­славною. Бывшие же к его вразумлению попытки не увенчались успехом. Посему Церковь не считает его своим членом и не может

считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствует перед всей Церковию к утверждению правостоящих и к вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого. Многие из ближних его, хранящих веру, со скорбию помышляют о том, что он, на конце дней своих остается без веры в Бога и Господа Спасителя нашего, отвергшись от благословений и молитв Церкви и от всякого общения с нею.

Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние и разум истины (2 Тим., 2.25). Молим ти ся, милосердный Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй, и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь.

Подлинное подписали:

Смиренный Антоний, митрополит С.-Петербургский и Ладожский.

Смиренный Феогност, митрополит Киевский и Галицкий.

Смиренный Владимир, митрополит Московский и Коломенский.

Смиренный Иероним, архиепископ Холмсккй и Варшавский.

Смиренный Иаков, епископ Кишиневский и Хотинский.

Смиренный Маркелл, епископ.

Смиренный Борис, епископ


Инициатива издания этого акта исходила от митрополита Антония. Текст определения был написан непосредственно самим Победоносце­вым, а затем отредактирован Антонием совместно с другими членами синода и одобрен царем.

Хотя определение заканчивается словами молитвы о возвращении Толстого в лоно церкви, не остается никакого сомнения в подлинных намерениях синода – поднять на Толстого темную массу религиозных изуверов, способных на самое бесчеловечное и жестокое преступление «во имя божие».

Последующие события подтвердили этот провокационный замысел: тотчас же после опубликования текста отлучения по благословению синода с церковных амвонов полился мутный поток злобных и оскорбительных эпитетов, выкриков и угроз по адресу писателя, и чем выше был ранг иерархов, тем яростнее громили они «дерзко восставшего на господа, лжеучителя», разжигая низменные инстинкты слепо фанатичной толпы, призывая всяческие кары и несчастия на голову Толстого.

И не только с амвонов, но и со страниц реакционных церковных и черносотенных газет и журналов на Толстого сыпались бесчисленные гнусные инсинуации и чудовищные, не совместимые со здравым смыслом, выдумки.

Остановимся хотя бы на одном из таких «писаний», опубликованном в «Тульских Епар­хиальных Ведомостях» за подписью Михаила С-ко* (* М. А. Сопоцько (о нем см. в алфавитном указателе).

«Замечательное явление с портретом графа Л. Н. Толстого.

Многими лицами и в том числе пишущим сии строки замечено удивительное явление с портретом Л. Н. Толстого. После отлучения Толстого от церкви определением богоучрежденной власти выражение лица графа Толстого приняло чисто сатанинский облик: стало не только злобно, но свирепо и угрюмо...

Впечатление, получаемое от портрета гр. Толстого, объяснимо только присутствием около его портретов нечистой силы (бесов и их начальника диавола), которым усердно послужил во вред человечеству трехокаянный граф».

* * *

Ту зиму семья Толстых проводила в Москве, в своем доме в Хамовническом переулке. Известие об отлучении было получено вместе с оче­редными номерами газет. В тихий переулок тотчас устремился людской поток, хлынули пачки писем и телеграмм.

Вот что записала 6 марта в своем дневнике Софья Андреевна Толстая:

«Пережили много событий, не домашних, а общественных. 24 февраля было напечатано во всех газетах отлучение от церкви Льва Николаевича...

Бумага эта вызвала негодование в обществе, недоумение и недовольство среди народа. Льву Николаевичу три дня подряд делали овации, приносили корзины с живыми цветами, посылали телеграммы, письма, адресы. До сих пор продолжаются эти изъявления сочувствия Л. Н. и негодование на Синод и митрополитов. Я написала в тот же день и разослала свое письмо Победоносцеву и митрополитам... Несколько дней продолжается у нас в доме какое-то праздничное настроение; посетителей с утра до вечера – целые толпы»...

Таким образом, первым откликом на опреде­ление синода было негодующее письмо С. А. Толстой митрополиту Антонию и Победоносцеву.

Последний оставил письмо без ответа, но Антонию, подпись которого под определением стояла на первом месте, трудно было хранить молчание, тем более, что, как это будет видно дальше, письмо Толстой получило широкую известность.

Более двух недель медлил Антоний, надеясь, что определение найдет поддержку в обществе, которая даст возможность синоду, не теряя престижа, выйти из нелепого положения, в какое поставила его слепая злоба к писателю. Однако эти надежды не оправдались. Напротив, недовольство синодом в стране день ото дня возрастало, о чем свидетельствовали получаемые им письма от представителей разных слоев русского общества, решительно осуждающие отлучение.

Произошло небывалое в истории синода. Первоприсутствующий член синода митрополит Антоний под давлением общественного мнения был вынужден выступить на страницах официального синодального органа с объяснением действий синода и оправданием «определения» и в заключение просить у жены Толстого прощения за то, что не сразу ей ответил.

24 марта 1901 года в «Прибавлении к № 12 неофициальной части «Церковных Ведомостей» приведены полностью письмо С. А. Толстой и ответ на него Антония. Эту переписку мы также полностью воспроизводим.


Письмо графини С. А. Толстой к Митрополиту Антонию

^ ВАШЕ ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕНСТВО

Прочитав вчера в газетах жестокое распо­ряжение Синода об отлучении от церкви мужа моего, графа Льва Николаевича Толстого, и увидав в числе подписей пастырей церкви и вашу подпись, я не могла остаться к этому вполне равнодушна. Горестному негодованию моему нет пределов. И не с точки зрения того, что от этой бумаги погибнет духовно муж мой: это не дело людей, а дело Божье. Жизнь души человеческой, с религиозной точки зрения – никому, кроме Бога, неведома и, к счастью, не подвластна. Но с точки зрения той Церкви, к которой я принадлежу и от которой никогда не отступлю, – которая создана Христом для благословения именем Божьим всех значительнейших моментов человеческой жизни: рождений, браков, смертей, горестей и радостей людских... – которая громко должна провозглашать закон любви, всепрощения, любовь к врагам, к ненавидящим нас, молиться за всех, – с этой точки зрения для меня непостижимо распоряжение Синода.

^ Оно вызовет не сочувствие (разве только Моск. Ведомостей) (* Ежедневная газета, выходившая в 1756–1917 гг.; с 1863 г., руководимая М. Н. Катковым, стала органом крайней реакции, а с 1905 г. – одним из главных органов черносотенцев), а негодование в людях и большую любовь и сочувствие Льву Николаевичу. Уже мы получаем такие изъявления, и им не будет конца до всего мира.

Не могу не упомянуть еще о горе, испытанном мною от той бессмыслицы, о которой я слышала раньше, а именно: о секретном распоряжении Синода священникам не отпевать в церкви Льва Николаевича, в случае его смерти.

^ Кого же хотят наказывать? –умершего, не чувствующего уже ничего, человека, или окружающих его, верующих и близких ему людей? Если это угроза, то кому и чему?

^ Неужели для того, чтобы отпевать моего мужа и молиться за него в церкви, я не найду – или такого порядочного священника, который не побоится людей перед настоящим Богом любви, или не порядочного, которого я подкуплю большими деньгами для этой цели?

^ Но мне этого и не нужно. Для меня церковь есть понятие отвлеченное, и служителями ее я признаю только тех, кто истинно понимает значение церкви.

Если же признать церковью людей, дерзающих своей злобой нарушать высший закон – любовь Христа, то давно бы все мы, истинно верующие и посещающие церковь, ушли бы от нее.

^ И виновны в грешных отступлениях от церкви – не заблудившиеся люди, а те, которые гордо признали себя во главе ее, и, вместо любви, смирения, и всепрощения, стали духовными палачами тех, кого вернее простит Бог за их смиренную, полную отречения от земных благ, любви и помощи людям, жизнь, хотя и вне церкви, чем носящих бриллиантовые мит­ры и звезды, но карающих и отлучающих от церкви – пастырей ее.

Опровергнуть мои слова лицемерными доводами – легко. Но глубокое понимание истины и настоящих намерений людей никого не обманет.

^ ГРАФИНЯ СОФИЯ ТОЛСТАЯ

26 февраля 1901 г.


Ответ Митрополита Антония


МИЛОСТИВАЯ ГОСУДАРЫНЯ, ГРАФИНЯ СОФИЯ АНДРЕЕВНА!

Не то жестоко, что сделал Синод, объявив об отпадении от Церкви вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрекшись от веры в Иисуса Христа, Сына Бога живого, Искупителя и Спасителя нашего. На это-то отречение и следовало давно излиться вашему горестному негодованию. И не от клочка, конечно, печатной бумаги гибнет муж ваш, а от того, что отвратился от Источника жизни веч­ной. Для христианина не мыслима жизнь без Христа, по словам Которого «верующий в Него имеет жизнь вечную, и переходит от смерти в жизнь, а неверующий не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем» (Иоанн III, 1. 16.36У, 24), и поэтому об отрекающемся от Христа одно только и можно сказать, что он перешел от жизни в смерть. В этом и состоит гибель вашего мужа, но в этой гибели повинен только он сам один, а не кто-либо другой.

Из верующих во Христа состоит Церковь, к которой вы себя считаете принадлежащей, и-для верующих, для членов своих Церковь эта благословляет именем Божиим все значительнейшние моменты человеческой жизни: рождений, браков, смертей, горестей и радостей людских, но никогда не делает она этого и не может делать для неверующих, для язычников, для хулящих имя Божие, для отрекшихся от нее и не желающих получить от нее ни молитв, ни благословений, и вообще для всех тех, которые не суть члены ее. И потому с точки зрения этой Церкви распоряжение Синода постижимо, понятно и ясно, как Божий день. И закон любви и всепрощения этим ничуть не нарушается. Любовь Божия бесконечна, но и Она прощает не всех и не за все. Хула на Духа Святого не прощается ни в сей, ни в будущей жизни (Матф. XII, 32). Господь всегда ищет человека своею любовью, но человек иногда не хочет идти навстречу этой любви и бежит от Лица Божия, а потому и погибает. Христос молился на кресте за врагов Своих, но и Он в Своей первосвященнической молитве изрек горькое для любви Его слово, что погиб сын погибельный (Иоанн, XVII, 12). О вашем муже, пока жив он, нельзя еще сказать, что он погиб, но совершенная правда сказана о нем, что он от Церкви отпал и не состоит ее членом, пока не покается и не воссоединится с нею.

В своем послании, говоря об этом, Синод засвидетельствовал лишь существующий факт, и потому негодовать на него могут только те, которые не разумеют, что творят. Вы получаете выражения сочувствия от всего мира. Не удивляюсь сему, но думаю, что утешаться вам тут нечем. Есть слава человеческая и есть слава Божия. «Слава человеческая как цвет на траве: засохла, трава, и цвет ее опал, но слово Господне пребывает вовек» (I Петра 1 , 24, 25).

^ Когда в прошлом году газеты разнесли весть о болезни графа, то для священнослужителей во всей силе встал вопрос: следует ли его, отпавшего от веры и Церкви, удостаивать христианского погребения и молитв? Последовали обращения к Синоду, и он в руководство к священнослужителям секретно дал и мог дать только один ответ: не следует, если умрет, не восстановив своего общения, с Церковию, Никому тут никакой угрозы нет, и иного ответа быть не могло. И я не думаю, чтобы нашелся какой-нибудь, даже не порядочный, священник, который бы решился совершить над графом христианское погребение, а если бы и совершил, то такое погребение над неверующим было бы преступной профанацией священного обряда. Да и зачем творить насилие над мужем вашим? Ведь без сомнения, он сам не желает совершения над ним христианского погребения? Раз вы – живой человек – ходите счи­тать себя членом Церкви, и она действительно есть союз живых разумных существ во имя Бога живого, то уж падает само собою ваше заявление, что Церковь для вас есть понятие отвлеченное. И напрасно вы упрекаете служителей Церкви в злобе и нарушении высшего закона любви, Христом заповеданной. В синодальном акте нарушения этого закона нет. Это напротив есть акт любви, акт призыва мужа вашего к возврату в Церковь и верующих к молитве о нем.

Пастырей Церкви поставляет Господь, а не сами они гордо, как вы говорите, признали себя во главе ее. Носят они бриллиантовые митры и звезды, но это в их служении совсем не существенное. Оставались они пастырями, одеваясь и в рубище, гонимые и преследуемые, останутся таковыми и всегда, хотя бы и в рубище пришлось им опять .одеться, как бы их ни хулили, и какими бы презрительными словами ни обзывали.

^ В заключение прошу прощения, что не сразу вам ответил. Я ожидал, пока пройдет первый острый порыв вашего огорчения.

Благослови вас Господь и храни, и графа -мужа вашего – помилуй!

^ АНТОНИН, МИТРОПОЛИТ

С.-ПЕТЕРБУРГСКИЙ

1901 г. марта 16.


Назвав «определение» жестоким, С. А. Толстая особенно подчеркнула в своем письме, что оно принято синодом вопреки божеским законам о любви и всепрощении, на что Антоний не без хитрости отвечает, что любовь божья прощает, но не всех и за все. Синодальный акт, говорит он далее, не нарушает Христов закон любви, но есть акт любви, акт призыва к возврату в церковь, и верующих – к молитве о Толстом.

При этом Антоний дипломатично умалчивает о том, что наряду с «призывом» к молитве о Толстом он благословил гнусную кампанию преследования писателя церковниками.

Лицемерный ответ Антония был рассчитан на широкое обнародование для оправдания действий синода и в качестве попытки успокоения общественного мнения, возмущенного отлучением и травлей Толстого.

Подробно об этом рассказывал в печати близкий к синоду протоиерей Ф. Н. Орнатский:

«Обнародование письма графини С. Толстой и ответа на него его высокопреосвященства митрополита Антония имело свои веские и более чем уважительные причины, так как письмо графини стало очень широко распространяться в публике – и не только в заграничных газетах и ходивших по рукам рукописных переводах, что не было бы еще таким широким распространением. Распространялись еще до появления в заграничной печати гектографические копии и не переводы, а подлинника письма, т. е. черновика его, и распространялись в огромном количестве экземпляров. Один экземпляр такой копии был получен и у нас в Экспедиции заготовления государственных бумаг. С ним я и поехал к его высокопреосвященству. Владыка сверил копию письма с подлинником, она оказалась тождественной. Тогда-то и решено было, в виде противодействия распространению одностороннего мнения, обнародовать как письмо графини, так и ответ владыки. Сперва оба эти документа были изготовлены на гектографе и раздавались в Синоде, а затем уже решено было напечатать их в пАНАФЕМА

В переводе с греческого слова «анафема» означает приношение, дар, посвящение богу какого-либо предмета, который в силу этого становился в греческом культе священным, неприкосновенным, отчужденным.

В смысле отлучения от церкви, исключения из общины верующих и проклятия анафема стала применяться христианской церковью с IV века соборами и папами. Сущность ее состояла в отчуждении от «тела церкви», и так как вне церкви не мыслилось спасения, то анафема была равносильна осуждению на вечные муки, если грешник не откажется от своих заблуждений. В средние века анафема означала великое отлучение в отличие от экскоммуникации, или малого отлучения, то есть временного, на какой-то ограниченный срок.

Анафема – орудие религиозного террора, применяющееся церковниками многих вероисповеданий для запугивания верующих и разжига­ния религиозного фанатизма, достижения определенных политических целей, для борьбы с наукой и передовой общественной мыслью.

Особенно широко анафема практикуется католической церковью. Например, на Ватиканском соборе 1870 года были осуждены материализм, рационализм, атеизм и преданы анафеме все не призн