Реферат: Русофобия и другие работы

ИГОРЬ ШАФАРЕВИЧ

РУСОФОБИЯ


и другие работы.


ИГОРЬ ШАФАРЕВИЧ

РУСОФОБИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Работы, собранные в этой книге, были опубликованы раньше, но, к сожалению, не потеряли связи с современной жизнью, что я и стараюсь пояснить в предисловии.
Основная мысль, которую я в разных работах подкрепляю разными аргументами, заключается в следующем. Сила, жизнеспособность государства определяется не эффективностью его администрации, мощью его армии или производительностью экономики, но цельностью его национальной жизни. Иногда государство объединяет несколько народов - как, например, в Великобритании, но среди них всегда есть один "государствообразующий", усилиями которого государство было создано, на культурные традиции которого оно опирается.
С этой точки зрения современная Россия представляет собой неестественный и больной организм (каким был и СССР). Сейчас в России имеется около двадцати республик, считающих себя национальными, имеющих "титульную" нацию, что подчеркнуто в их конституциях. Но подавляющее большинство жителей этих республик - русские, а "титульные" нации составляют около 8% населения. Такое положение неустойчиво и мешает объединению народных сил в наше кризисное время. Более того, графа "национальность" удалена из паспортов (хотя "пол" еще остался), национальность перестала быть юридическим понятием. Теряет смысл даже вопрос о национальном составе России. Также невозможно хотя бы учесть национальный состав громадного потока переселенцев, въезжающих в Россию - не говоря о том, чтобы его регулировать, исходя из русских национальных интересов.
После распада Советского Союза русский народ оказался разделенным между несколькими государствами, подобно немецкому после конца Великой Отечественной войны. Но в нашем случае в Российской думе нет ни одной партии, которая заявляла бы как свою политику - будущее воссоединение русского народа. Надо явно признать, что наш народ сейчас лишен своего государства, является редким в мире народом без государства - в роде басков.
Эти явления конечно тесно связаны с тем, что происходит в духовной области. В том государстве (называемом РФ), где русские составляют подавляющее большинство населения, всякая попытка понять его историю и культуру встречают резкое сопротивление - клеймятся термином "экстремизм", а для борьбы с "экстремизмом" принят специальный закон.
Слово "русский", которое мы больше не увидим в своих паспортах в пропаганде оказалось очень популярным. Например, в таких выражениях как "русский фашизм - хуже немецкого или "Россия - мировая черная дыра". А часто то же явление проявляется и без использования слов "русский" или "Россия". Например, когда в Большом театре ставится опера на либретто автора, известного своими порнографическими творениями.
Попытка понять весь этот комплекс вопросов и объединяет работы, собранные в настоящей книге.

Апрель 2005 г.

^ ОТ АВТОРА
До революции общественное мнение России, да и всего мира, чутко отзывалось на выражения недовольства многих входивших в Россию народов: звучал и "польский вопрос", и "финский вопрос", и "еврейский вопрос"... Но о "русском вопросе" слышно было редко. И так же дальше шло в нашей истории.
При коммунистической власти направление задал один из последних документов, написанных Лениным (1923 г.): "Интернационализм со стороны угнетающей или так называемой "великой" нации (хотя великой только своими насилиями, великой так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывалось в жизни фактической". (Удивительно, как легко марксисты забывают свои принципы "классового подхода к истории", когда речь заходит о нациях, особенно - о русских. Вот и Маркс с Энгельсом называли русских "контрреволюционной нацией".) Так и остались русские на десятилетия в роли "возмещающих", хотя никто не подсчитал, кого и насколько они угнетали и каков же объем этих наложенных на них "интернационалистских репараций".
Во время войны Сталин стал употреблять слово "русские", после войны назвал русский народ "наиболее выдающейся нацией из числа наций, входящих в Советский Союз". Но когда группа руководящих коммунистических деятелей попыталась, строго в рамках тогдашней системы, как-то реализовать эту фразеологию, то кончилось все расстрелами и арестами ("Ленинградское дело"). С другой стороны, в ЦК было даже созвано совещание историков, чтобы "дать отпор ревизионистским идеям", например, "требованию пересмотреть <<...>> вопрос о царской России как тюрьме народов".
И после смерти Сталина общественное мнение либеральной и оппозиционной интеллигенции по существу восприняло точку зрения Ленина о "справедливом неравенстве" между русскими и другими народами СССР. Я знал тогда людей, которые готовы были напрочь поломать свою жизнь, отстаивая права крымских татар. Хотя, например, о судьбе донских казаков, число которых за время Гражданской войны сократилось более чем вдвое, никто не поминал. Да и тогда же "русский вопрос" весьма остро стоял, например, в Чечне (тогда - Чечено-Ингушской АССР). Там жило около полумиллиона русских (больше, чем татар в Крыму). Сейчас их осталось совсем немного (в основном старики, которым некуда податься). И то, как их выживали, убивали, грабили, насиловали, - не волновало ни тогдашних правозащитников, ни современных политиков, так охотно драпирующихся в патриотические одежды. Равнодушие к судьбе своего народа легко переходило во враждебное его осуждение. И средний советский интеллигент, и западный советолог, и различные "голоса", вещавшие на СССР, все сходились на том, что наша страна - колониальная русская империя. Термин "тюрьма народов", которого власти уже стали стыдиться, перешел в оппозиционный Самиздат. Тогда же стала допускаться эмиграция, и эмигранты, уже не боясь, ярко высказывали те же чувства.
Вот этому явлению и была посвящена первая работа из числа собранных в книге ("Русофобия"). Меня поразило странное явление. Казалось понятным, что русские за свою длинную историю могли нажить себе недоброжелателей. Но как понять "русофобию русских" или, по крайней мере, людей, пишущих "мы, русские..."?
Только позже я узнал, что явление это - старое, да и сам термин применялся именно в этой связи. О людях этого направления еще Пушкин писал:

И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.

Позже Тютчев писал (в письме дочери):
"Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей...Раньше они говорили нам, что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т. д., и т. п., что именно бесспорным наличием всего этого им и нравится Европа... А теперь что мы видим? По мере того, как Россия, добиваясь все большей свободы, все более самоутверждается, нелюбовь к ней этих господ только усиливается".
Он писал по поводу некоторых тогдашних высших сановников (министра внутренних дел и шефа жандармов), что для них "так называемая русская народность есть не что иное, как вранье журналистов". Он говорит:
"До сих пор это явление не было достаточно подробно исследовано... это происходит не только вследствие недоразумения, глупости, неправильного понимания или суждения. Корень этого явления глубже, и еще неизвестно, докуда он доходит".
В этот же ряд наблюдений укладывается и мысль Достоевского:
"Они ненавидят Россию, так сказать, натурально, физически: за климат, за поля, за леса, за порядки, за освобождение мужика, за русскую историю, одним словом, за все, за все ненавидят".
И уже в XX веке Розанов писал:
"Дело было вовсе не в "славянофильстве" и "западничестве". Это - цензурные и удобные термины, покрывающие далеко не столь невинное явление".
И он так очерчивает это мировоззрение ("явление"):
"Россия не содержит в себе никакого здорового и ценного звена. ... Это ужасный фантом, ужасный кошмар, который давит душу всех просвещенных людей. От этого кошмара мы бежим за границу, эмигрируем, и если соглашаемся оставить себя в России, то ради того единственно, что находимся в полной уверенности, что скоро этого фантома не будет, и его рассеем мы, и для этого рассеяния остаемся на этом проклятом месте Восточной Европы".

С другой стороны, явление это далеко не специфически русское. В указанной работе я привожу совершенно аналогичные его проявления в разных странах. По-видимому, это обычный признак кризиса, переживаемого каким-то народом.
К моему удивлению, "Русофобия" вызвала чрезвычайно много откликов. Они и сами дают яркую картину рассматривавшегося в работе явления - обзору их я посвятил вторую работу, помещенную в этой книге. Но больше всего в этих откликах меня поразило то, что подавляющая часть их касалась лишь одного (и не основного) вопроса, затронутого в работе. А именно, невозможно было не заметить, что среди разбираемых авторов (самиздатских или эмигрировавших и печатавшихся на Западе) исключительно велико было участие еврейских публицистов. Причем не только по именам, но и по тому, какое место в их публикациях занимали темы, волновавшие тогда еврейство (ограничения эмиграции, опасность антисемитизма). Да еще я сопоставил это явление со столь же бросающимся в глаза участием еврейских революционеров в руководстве коммунистической власти первое время после революции.
Сам характер этих отзывов поразил меня. В подавляющей части они были критическими в отношении моей работы. Но "критическими" отнюдь не в общепринятом смысле. Это не было опровержение приведенных там фактов или логики рассуждений. А логические контраргументы обычно были столь элементарно несостоятельны, что интеллигентные авторы легко могли бы это сами заметить. Очевидно, это был взрыв иррационального возмущения: как можно обсуждать столь "недопустимый вопрос"! Существование такого "табу" было мне ясно и до того, но я не представлял себе его универсальный масштаб по всему миру - вплоть до США. А у нас это совпало с эпохой провозглашения гласности. Казалось общепризнанным, что необходимо стремиться к открытому обсуждению любого вопроса. Но вот в одной области упразднялись и плюрализм, и толерантность.
Такое особое отношение лишь к одной области жизни, такая управляемость и табуизированность "общественного мнения", причем во всем мире, выявляли, очевидно, поразительную и важную черту современной жизни. Это и привлекло мое внимание к роли еврейства в современности, да и в прошлом. Факты, соображения, собранные за много лет, легли в основу работы, завершающей книгу.
Основной вывод, к которому я там пришел, заключается в следующем. Рассеянное по миру еврейство давно играло большую роль в жизни многих народов - начиная с античности. Начиная с XVII-XVIII вв. это влияние стало быстро расти и росло до наших дней. В нашей стране это влияние особенно ярко проявилось в перевороте 1917 г. и в перевороте конца 1980-х - начала 1990-х гг. Но оно не слабее и на Западе, особенно в США. Причина (механизм) столь сильного влияния видится мне так. Будучи рассеяно по всему миру, еврейство, тем не менее, обладает поразительным свойством очень легко заражаться одним настроением, подчиняться влиянию активного меньшинства. Один из влиятельных вождей еврейского национализма в XIX в., Гретц, назвал его "чудесной взаимосвязью, нерасторжимо соединяющей члены еврейского мира", другие предлагали иные формулировки, многие (еврейские) мыслители высказывали свое недоумение по поводу этого явления. Исторически оно сложилось за громадный промежуток времени (более 2500 лет только подтвержденной источниками истории) из следующих основных факторов:
1) Религиозная концепция избранности, сформулированная еще в Пятикнижии, но впоследствии переосмысливавшаяся в чисто светской форме.
2) Развитая в талмудической литературе концепция принципиального отличия евреев от других людей, так что к ним просто не применимы общие мерки.
3) Система организации еврейских общин в кагалы. Она существовала начиная со Средних веков и до Французской революции в Западной Европе и до XIX в. в Восточной. Она была основана на жесточайшем подчинении каждого члена общине. Живущий в Израиле автор - Израиль Шахак - называет ее "одним из самых тоталитарных обществ в истории".
4) Возникший в XIX в. "наследник" этой организации - сеть "закрытых" (для неевреев) обществ, покрывающих сейчас США и Западный мир вообще. Вместе эти факторы превратили еврейство (понимая этот термин весьма широко) в незаменимое орудие социального переворота.
Я не вижу аргументов, указывающих на то, что еврейское влияние является основным, определяющим фактором истории. Кризис в жизни какого-то народа или общества созревает на основе логики его собственной истории, как следствие решений, свободно принятых отдельными людьми (или обществом в целом). Но в ряде ситуаций видно, как эта струя вливается в уже возникший где-либо кризис, способствуя победе более радикальных тенденций и укреплению победившей партии переворота. Современный автор, публикующийся в России (Д. Фурман), пишет: "Везде, во всем мире роль евреев в прогрессистских и революционных движениях всегда была совершенно не пропорциональна их удельному весу в населении". Как он пишет, во время "первичного революционного цикла" (подразумевается революция 1917 г. - И. Ш.) "большинство политически активных евреев выступало на стороне революции... одновременно устанавливающей тоталитарный режим". И автор продолжает: "На мой взгляд, в очень смягченной форме ту же логику в отношении большинства евреев мы видим и в 1989-1993 годах". И в ряде исторических ситуаций, многие из которых описаны в работе, видно, что так называемый "еврейский вопрос" проявляется не как национальный вопрос, а как вопрос о власти. А мировое еврейство с его уникальными, выработанными тысячелетиями свойствами является лишь очень важным орудием при подготовке радикального переворота и удержании новой власти.
Особенно в истории нашей страны в XX в. эти черты проявились с необычайной яркостью. Например, в период так называемого "застоя", когда коммунистическая власть пыталась обойтись без этого фактора поддержки: несколько уменьшить еврейское влияние. А кончилось все крахом этой власти. И многократно обсуждавшиеся ситуации - перевороты 1917 г. и конца 1980-х - начала 1990-х гг. Ясно, что это очень важный фактор, влияющий на нашу жизнь. Чтобы в этом убедиться, можно произвести такой "мысленный эксперимент": предположить, что еврейское влияние как по волшебству было убрано из нашей жизни во время революции 1917г. или революции конца 1980-х - начала 1990-х гг. Ясно, что кризис все равно надвигался, но пережила бы его страна как-то иначе.
Те же силы действуют и сейчас, а значит, влияют на наше непосредственное будущее. Например, писатель Тополь, уехавший из России, недавно опубликовал статью, в которой так характеризует нынешнее положение: "Впервые за тысячу лет со времени поселения евреев в России мы получили реальную власть в этой стране". Даже если в этих словах есть преувеличение, они указывают на неестественную и опасную ситуацию. И далеко не потому, что, по словам Тополя, "у нас вся финансовая власть, а правительство состоит из полукровок Кириенко и Чубайса". Дело не в том, что аборигенам тоже хочется погреть руки на дележе богатств страны или порулить государственным кораблем, а, как мне кажется, в том, что при любой форме правления - от абсолютной монархии до абсолютной демократии - страной реально правит довольно узкий слой людей. Если он перестает ощущать и отстаивать те минимальные требования, которые предъявляет к жизни основная часть народа, то кончается это общегосударственной катастрофой. А способность почувствовать фундаментальные запросы народа определяется близостью к нему, разными факторами, в том числе и национальной родственностью. Тут совершенно невозможно вычислить какую-то "процентную норму", но многие признаки иногда показывают, что необходимая близость нарушается, ситуация переходит какую-то черту - и страна обрушивается в катастрофу.
Как изменить это опасное для будущего страны положение и не допустить, чтобы оно опять сложилось? Такой стороной оборачивается для нас, для России и для русских, сейчас "еврейский вопрос". Если опыт истории чему-либо и учит, то тому, что вопрос этот не может быть "решен". За несколько тысяч лет столько попыток предпринималось в этом направлении как с еврейской стороны, так и со стороны других народов. XX век принес два таких грандиозных "проекта". Один, "сионистский", - попытка собрать б?льшую часть евреев в одно национальное государство - явно не удался. Очевидно, что по разным причинам Палестина не способна вместить б?льшую часть мирового еврейства. Другой "проект" - ассимиляция - тоже зримо идет на убыль. И вряд ли за протекшие тысячелетия в этих вопросах люди стали мудрее. Вообще, это легкая и неверная мысль, идущая от эпохи Просвещения, что любая драматическая проблема жизни может быть решена какими-то внешними средствами. Жизнь человечества и каждого человека трагична по сущности своей. Самое яркое проявление этого - смертность каждого человека. И в данном случае мы имеем дело действительно с драматической ситуацией. Евреи чем-то принципиально отличаются от других народов. Это ощущали и по-разному выражали еврейские мыслители в различные эпохи. Так, в Моисеевом Пятикнижии Валаам говорит об Израиле: "С вершины скал вижу я его, и с холмов смотрю на него: вот, народ живет отдельно и среди народов не числится" (Числа, 23,9). А в XX в. историк русской литературы, наиболее известный как организатор сборника "Вехи", М.О. Гершензон под конец жизни написал статью "Судьбы еврейского народа", где говорит об истории евреев, что она "слишком странна своим разительным несходством с историей прочих народов". Сосуществование столь различных общностей не может не порождать болезненных ситуаций (как и было, например, в Гражданскую войну или во время коллективизации). И русские, как и любой другой народ, желающий сохранить свое место под солнцем, должны осознать наличие этой драматической стороны жизни и добиться, чтобы в нашей жизни были реализованы наши основные жизненные цели.

Но в чем эти цели конкретно заключаются? На такой вопрос, мне кажется, ответ может дать только весь народ в целом (есть, конечно, путь придумывания, "конструирования" будущего народа, но это путь создания "утопии", особенно болезненный, если утопия реализуется). Как же может народ свои цели формулировать? Выше я привел слова еврейского национального деятеля Гретца о "чудесной взаимосвязи, нерасторжимо соединяющей члены еврейского мира". Другие народы таким свойством, видимо, не обладают. Поэтому для нас остается лишь путь (найденный человечеством в связи с открытием речи и письма) - обдумывания и обсуждения всех сторон нашей истории. И какие-либо запреты и "табу" в этой области гораздо серьезнее, чем "нарушение прав человека" - для каждого народа речь идет о самом необходимом условии его выживания. Поэтому, как мне представляется, для современной России это одна из важнейших задач - отстоять право на осмысление своей истории, без какой-либо формы цензуры. И можно надеяться, что задача эта не только реальна, но решение ее близко. В нашем обществе, во многом столь несвободном, все шире утверждается убеждение, что осознание исторического опыта народа - процесс, который ничем и никем не может быть приторможен. То есть в этом вопросе мы оказались духовно свободнее большинства других народов мира.
И если наше поколение когда-то будет спрошено (а ведь будет!) - что же мы сделали в этот гибельный для России век? - то сверх многих отрицательных оправданий (НЕ участвовал в насилиях, НЕ эмигрировал, НЕ продался...), среди немногих положительных действий, я надеюсь, окажется это изменение народного сознания.


^ РУСОФОБИЯ
§1. ЦЕЛЬ РАБОТЫ
Как течет сейчас духовная жизнь нашего народа? Какие взгляды, настроения, симпатии и антипатии, - и в каких его слоях - формируют отношение людей к жизни? Если судить по личным впечатлениям, то размах исканий (и, может быть, метаний?) необычайно широк: приходится слышать о марксистах, монархистах, русских почвенниках, украинских или еврейских националистах, сторонниках теократии или свободного предпринимательства и т.д. и т.д. И конечно, о множестве религиозных течений. Но как узнать, какие из этих взглядов распространены шире других, а какие лишь отражают мнение активного одиночки? Социологические обследования на эту тему, кажется, не проводятся, да и сомнительно, дали ли бы они ответ.
Но вот случилось непредвиденное: в 70-е годы произошел взрыв активности именно в этой области. В потоке статей, передававшихся здесь из рук в руки или печатавшихся в западных журналах, авторы раскрывали свое мировоззрение, взгляды на различные стороны жизни. Судьба как будто приоткрыла крышку кастрюли, в которой варится наше будущее, и дала заглянуть в нее. В результате обнаружилась совершенно неожиданная картина: среди первозданного хаоса самых разнообразных, по большей части противоречащих друг другу суждений, обрисовалась одна четкая концепция, которую естественно счесть выражением взглядов сложившегося, сплоченного течения. Она привлекла многих авторов, ее поддерживает большинство русскоязычных эмигрантских журналов, ее приняли западные социологи, историки и средства массовой информации в оценке русской истории и теперешнего положения нашей страны. Приглядевшись, можно заметить, что те же взгляды широко разлиты в нашей жизни: их можно встретить в театре, кино, в песенках бардов, у эстрадных рассказчиков и даже в анекдотах.
Настоящая работа возникла как попытка уяснить себе причины, вызвавшие это течение, и цели, которые оно себе ставит. Однако, как будет видно дальше, здесь мы неизбежно сталкиваемся с одним вопросом, находящимся под абсолютным запретом во всем современном человечестве. Хотя ни в каких сводах законов такого запрета нет, хотя он нигде не записан и даже не высказан, каждый знает о нем, и все покорно останавливают свою мысль перед запретной чертой. Но не всегда же так будет, не вечно же ходить человечеству в таком духовном хомуте! В надежде на возможного хоть в будущем читателя и написана эта работа (а отчасти и для себя самого, чтобы разобраться в своих мыслях).
В наиболее четкой, законченной форме интересующее нас течение отразилось в литературной продукции - ее мы и будем чаще всего привлекать в качестве источников. Укажем конкретнее, о какой литературе идет речь. Она очень обширна и растет от года к году, так что мы назовем только основные работы, чтобы очертить ее контуры. Началом можно считать появление в Самиздате сборника эссе Г. Померанца1 и статьи А. А. Амальрика2 в конце 60-х годов. Основные положения, потом повторявшиеся почти во всех других работах, были более полно развернуты в четырех псевдонимных статьях, написанных здесь и опубликованных в издающемся в Париже русском журнале "Вестник Русского Студенческого Христианского Движения". Разъясняя принципиальный, программный характер этих работ, редакционная статья предваряла: "Это уже не голоса, а голос не вообще о том, что происходит в России, а глубокое раздумье над ее прошлым, будущим и настоящим в свете христианского откровения. Необходимо подчеркнуть необыкновенную важность этого, хотелось бы сказать, события..." С увеличением потока эмиграции центр тяжести переместился на Запад. Появилось несколько сборников и статей и книги Б.Шрагина1 "Противостояние духа" и А.Янова2 - "Разрядка после Брежнева" и "Новые русские правые". Близкие взгляды развивались в большинстве работ современных западных специалистов по истории России. Мы выберем в качестве примера книгу Р. Пайпса3 "Россия при старом режиме", особенно тесно примыкающую к интересующему нас направлению по ее основным установкам. Наконец, множество статей того же духа появилось в журналах, основанных на Западе недавними эмигрантами из СССР: "Синтаксис" (Париж), "Время и мы" (Тель-Авив), "Континент" (Париж), и в западных журналах и газетах.
Вот очень сжатое изложение основных положений, высказываемых в этих публикациях.
Историю России, начиная с раннего Средневековья, определяют некоторые "архетипические" русские черты: рабская психология, отсутствие чувства собственного достоинства, нетерпимость к чужому мнению, холуйская смесь злобы, зависти и преклонения перед чужой властью.
Издревле русские полюбили сильную, жестокую власть и саму ее жестокость; всю свою историю они были склонны рабски подчиняться силе. До сих пор в психике народа доминирует власть, "тоска по Хозяину".
Параллельно русскую историю еще с XV века пронизывают мечтания о какой-то роли или миссии России в мире, желание чему-то научить других, указать какой-то новый путь или даже спасти мир. Это "русский мессианизм" (а проще - "вселенская русская спесь"), начало которого авторы видят в концепции "Москвы - Третьего Рима", высказанной в XVI веке, а современную стадию - в идее всемирной социалистической революции, начатой Россией.
В результате Россия все время оказывается во власти деспотических режимов, кровавых катаклизмов. Доказательство - эпохи Грозного, Петра I, Сталина.
Но причину своих несчастий русские понять не в состоянии. Относясь подозрительно и враждебно ко всему чужеродному, они склонны винить в своих бедах кого угодно: татар, греков, немцев, евреев... только не самих себя.
Революция 1917 г. закономерно вытекает из всей русской истории. По существу, она не была марксистской, марксизм был русскими извращен, переиначен и использован для восстановления старых русских традиций сильной власти. Жестокости революционной эпохи и сталинского периода объясняются особенностями русского национального характера. Сталин был очень национальным, очень русским явлением, его политика - это прямое продолжение варварской истории России. "Сталинизм" прослеживается в русской истории, по крайней мере, на четыре века назад.
Те же тенденции продолжают сказываться и сейчас. Освобождаясь от чуждой и непонятной ей европеизированной культуры, страна становится все более похожей на Московское царство. Главная опасность, нависшая сейчас над нашей страной, - возрождающиеся попытки найти какой-то собственный, самобытный путь развития - это проявление исконного "русского мессианства". Такая попытка неизбежно повлечет за собой подъем русского национализма, возрождение сталинизма и волну антисемитизма. Она смертельно опасна не только для народов СССР, но и для всего человечества. Единственное спасение заключается в осознании гибельного характера этих тенденций, в искоренении их и построении общества по точному образцу современных западных демократий.

Некоторые же авторы этого направления высказывают бескомпромиссно-пессимистическую точку зрения, исключающую для русских надежду на какое-либо осмысленное существование: истории у них вообще никогда не было, имело место лишь "бытие вне истории", народ оказался мнимой величиной, русские только продемонстрировали свою историческую импотенцию, Россия обречена на скорый распад и уничтожение.
Это лишь самая грубая схема. Дальше по ходу нашего исследования мы должны будем еще очень много цитировать авторов рассматриваемого направления. Надо надеяться, читатель сможет тогда более ясно почувствовать дух этих работ и тот тон, в котором они написаны.
Такая энергичная литературная деятельность с четко очерченными взглядами отражает, несомненно, настроение гораздо более широкого круга, чем только авторы работ: она выражает идеологию активного, значительного течения. Это течение уже подчинило себе общественное мнение Запада. Предлагая четкие, простые ответы на центральные вопросы, связанные с нашей историей и будущим, оно в какой-то момент может оказать решающее влияние и на жизнь нашей страны. Конечно, историю движут не теории и концепции, а гораздо более глубокие и менее рациональные переживания, связанные с духовной жизнью народа и его историческим опытом. Вероятно, то отношение к истории и судьбе своего народа, те жизненные установки, которые важнее всего для нашего будущего, вызревают веками, продолжают создаваться и сейчас - и хранятся где-то в глубинах душ. Но пока все эти черты национального характера, традиции, чувства не нашли выхода в сферу разума, они остаются аморфными и малодейственными. Они должны быть конкретизированы, связаны с реальными проблемами жизни. С другой стороны, четкая, безапелляционная, ярко сформулированная схема может захватить на время сознание народа, даже будучи совершенно чуждой его духовному складу - если его сознание не защищено, не подготовлено к столкновению с подобными схемами. Поэтому так важно было бы понять и оценить это новое течение в области мировоззрения. Именно само течение и породивший его социальный слой будут представлять для нас основной интерес, а созданная им литература - привлекаться лишь как материал для его анализа. Авторы, которых мы будем цитировать, вряд ли и сейчас широко известны, а лет через десять их, возможно, никто не будет знать. Но социальное явление, отражающееся в их произведениях, несомненно, будет еще долго и сильно влиять на жизнь нашей страны.
План работы таков. Изложенные выше взгляды группируются вокруг двух тем: оценка нашей истории и оценка нашего будущего. Мы разберем их, разделив по этому признаку, в двух следующих параграфах. В оставшейся части работы мы попытаемся понять происхождение этих взглядов: какое духовное течение и почему могло их породить?
Ссылки на источники, из которых заимствованы приводимые цитаты, отнесены в "Библиографические примечания" в конце работы.

§ 2. ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ ИСТОРИЮ
Начать, конечно, надо с обсуждения конкретных аргументов, которыми авторы рассматриваемого направления подкрепляют свои взгляды. Такое обсуждение предпринималось уже не раз, и это облегчает мою задачу. Приведем краткий обзор высказанных мыслей.
Декларируемый многими авторами тезис о "рабской душе" русского человека, о том, что в нем собственное достоинство было менее развито, чем у жителей Запада, трудно подкрепить какими-либо фактами. Пушкин, например, считал, что соотношение - обратное. Мнению приезжих иностранцев, видевших в России азиатскую деспотию, а в ее жителях - рабов, можно противопоставить мнение других иностранцев, поражавшихся чувству собственного достоинства у русского крестьянства или даже видевших в России "идеальную страну, полную честности и простоты". Скорее всего, и те и другие очень мало знали реальную Россию.
Отношение к власти в Московской Руси никак не совпадает с "рабским подчинением". Термин "самодержец", входивший в титул русского царя, не означал признания его права на произвол и безответственность, а выражал только, что он - суверен, не является ничьим данником (конкретно - хана). По представлениям того времени, царь был ответственен перед Богом, религиозными и нравственными нормами, и царю, нарушающему их, повиноваться не следовало, идя, если надо, на муки и смерть.
Яркий пример осуждения царя - оценка Грозного не только в летописях, но и в народных преданиях, в одном из которых, например, говорится, что "Царь обманул Бога". Также и Петр I прослыл в народе Антихристом, а Алексей - мучеником за веру.
Концепция "Москвы - Третьего Рима", сформулированная в начале ХVI века псковским монахом Филофеем, отражала историческую ситуацию того времени. После Флорентийской унии Византии с католичеством и падения Константинополя Россия осталась единственным православным царством. Автор призывает русского царя осознать свою ответственность в этом новом положении. Он напоминает о судьбе Первого Рима и Второго (Царьграда), погибших, по его мнению, из-за отпадения от истинной веры, и предсказывает, что Русское царство будет стоять вечно, если останется верным православию. Эта теория не имела политического аспекта, не толкала Россию к какой-либо экспансии или православному миссионерству. В народном сознании (например, в фольклоре) она никак не отразилась. Утверждение о том, что идея "Третьего Рима" и революционная марксистская идеология XX века составляют единую традицию, принадлежит Бердяеву, которого, по-видимому, особенно пленило созвучие Третьего Рима с Третьим Интернационалом. Но ни он, ни кто-либо другой не пытался объяснить, каким образом эта концепция передавалась в течение 400 лет, никак за это время не проявляясь1.
Никакой специфической для русских ненависти к иностранцам и иностранным влияниям, которая отличала бы их от других народов, обнаружить нельзя. Сильны были опасения за чистоту своей веры, подозрительность по отношению к протестантской и католической миссионерской деятельности. Здесь можно видеть известную религиозную нетерпимость, но эта черта уж никак не отличает Россию того времени от Запада, уровень религиозной терпимости которого характеризуется инквизицией, Варфоломеевской ночью и Тридцатилетней войной.
Сводить всю дореволюционную историю к Грозному и Петру - это схематизация, полностью искажающая картину. Это все равно что представлять историю Франции состоящей лишь из казней Людовика XI, Варфоломеевской ночи, гонений на протестантов при Людовике XIV и революционного террора. Такая подборка выдернутых фактов ничего не может доказать. Не доказывает она и того тезиса, что Революция была специфически русским явлением, закономерным следствием русской истории. И если бы это было так, то как можно было бы объяснить революцию в Китае или на Кубе, господство марксизма над умами западной интеллигенции, влияние коммунистических партий Франции и Италии?
К этим аргументам, заимствованным из упомянутых выше работ, прибавлю несколько своих, чтобы обратить внимание на один важный аспект вопроса.
1. Как мало отношение русского допетровской эпохи к власти походило на "рабскую покорность", "стремление думать и чувствовать одинаково с нею", - показывает Раскол, когда второстепенные, не имевшие догматического значения изменения обрядов, введенные властью, не были приняты большой частью нации, люди тысячами бежали в леса, шли на муки и смерть, самосжигались - и за 300 лет проблема не потеряла своей остроты. Интересно сравнить это с похожей ситуацией в классической стране, утвердившей принцип личной свободы и человеческих прав, - Англии. Генрих VIII скроил совершенно новое вероисповедание, взяв кое-что от католичества, кое-что от протестантизма, да еще несколько раз его перекраивал, так что под конец его подданные уже не знали хорошенько, во что же им надлежит верить. И вот - парламент и духовенство оказались покорными, большинство народа приняло это сочиненное из политических и личных соображений вероисповедание. Конечно, в Западной Европе XVI-XVII веков религиозные разделения играли не меньшую роль, чем у нас, но они, по-видимому, больше сплелись с политическими и материальными интересами. Так, Р. Пайпс поражается: "Секуляризация церковных земель (в России XVII века. - И. Ш.) - пожалуй, самая веская причина Европейской Реформации - прошла в России так спокойно, как будто речь шла о простой бухгалтерской операции". Немыслимо в России того времени было бы положение, зафиксированное Аугсбургским религиозным миром, выражавшееся формулой "куйус регио, эйус религио" (чья власть, того и религия), когда вера подданных определялась их светскими властителями. Некоторые из авторов разбираемого направления считают особенно ярким проявлением рабских черт русского национального характера - подчинение Церкви государству в форме синодального управления церковью, введенного Петром I. В цитированной книге Р. Пайпса одна глава так и называется "Церковь - служанка государства". А Шрагин пишет: "Наиболее ярко и, так сказать, архитипически1 российская психологическая предрасположенность к единогласному послушанию сказалась в подчинении церкви государству в тех формах, какие оно приняло в синодальный период". Уж им-то - историку и философу - должно быть прекрасно известно, что возникли эти формы подчинения церкви государству в протестантских странах, откуда и были точно скопированы Петром I, так что в них нет ничего не только "архитипичного", но вообще типичного для русских.

2. Другое любопытное наблюдение связано с точкой зрения, которую высказывает Р. Пайпс. Он счи