Реферат: Выступление н. С. Хрущева на совещании писателей в ЦК кпсс

ВЫСТУПЛЕНИЕ Н.С. ХРУЩЕВА НА СОВЕЩАНИИ ПИСАТЕЛЕЙ В ЦК КПСС


13 мая 1957 г.


ХРУЩЕВ. Я только хочу предупредить, что эту бумагу я для вида взял. Я тоже разрешу себе на таком авторитетном собрании выступить и сказать по некоторым вопросам без подготовки, без конспекта и тем более без предварительно подготовленной законченной речи.

Мне очень понравилось, что здесь товарищи выступали и говорили очень откровенно, прямо говорили так, как они думают, если можно так выразиться, без всякой оглядки, надеясь, что они говорили в Центральном Комитете, в своей среде и правильно все были поняты.

Я хотел бы высказаться по какому вопросу. События, которые разверну­лись в нашей партии, в нашей стране, и не только в нашей стране, но сказались и на положении других социалистических стран нам дружеских, и на положении капиталистических стран, эти события после смерти Сталина, это было большое потрясение и особенно это было большим потрясением для меня, как докладчика известного вам доклада на съезде партии, где мы очень откровенно сказали и осудили его, резко осудили(1). Но, товарищи и я, как докладчик, и друзья мои, с которыми я работал и работаю, мы по-детски плакали, когда были у гроба Сталина. Поэтому надо с этим считаться. И что же это, у нас были тогда слезы неискренние, когда мы плакали, когда Сталин умирал, а потом стали плевать на труп Сталина, когда его несли и в Мавзолей положили? Нет, товарищи, мы были искренними и сейчас искренни.

Завтра будет опубликована моя беседа с редактором американской газеты «Нью-Йорк Таймс»(2). Он меня спросил: какое место займет Сталин в России? Я ему сказал, что Сталин займет должное место. Русский народ, народы Советского Союза не забудут его, и история его по достоинству оценит, хотя Сталин и сделал очень и очень много плохого для нашей партии и нанес большой вред нашему делу.

Кто больше всего, если разбить наше советское общество на отдельные слои, пострадал, если можно так выразиться, я говорю не в физическом смысле, а кто больше переживает это? Я считаю, товарищи, больше всего пострадали писатели, за писателями художники, за художниками, в меньшей степени, музыканты, композиторы. Я почему так говорю? Кто больше из писателей пострадал? Я считаю, что пострадали те люди, которые были ближе всего к партии, к Центральному Комитету и, следовательно, к Сталину, потому что близость к Сталину — это была близость к партии, это была близость к Центральному Комитету, это была близость к народу, ко всему, что делал народ под руководством партии. Эти люди в наиболее тяжелое положение попали. И теперь я узнал, что широко гуляет слово — лакировщик, этих людей называют лакировщиками.

Кто же такой лакировщик? Это люди, которые хотели показать деятельность нашей партии, нашего народа под руководством партии, успехи партии, успехи народа. Так мы этих людей должны осуждать? Нет, товарищи. Кто же в более выгодном положении оказался? Кто был против партии, кто не видел успехов в народе, сделанных под руководством партии, кто шипел, а если не шипел, то во всяком случае нехорошо говорил в адрес того, что было сделано под руководством партии. Теперь эти люди в наиболее выгод­ном положении.

Я не знаю, что же мы тогда за руководители, что же за члены партии, как же это так? Мы должны открыть сейчас огонь по кому? По своим друзьям? Нет, товарищи, этого не будет. Это плохие артиллеристы, которые хотят вести огонь по противнику, но не умеют пользоваться приборами и стреляют по своим. Таких артиллеристов или выгоняют, или же снимают с артиллерии, а туда ставят лучших командиров, которые умеют пользоваться приборами и умеют руководить артиллерией, чтобы она била по врагам и не стреляла по своим.

Лакировщики — это наши люди. Это я говорю о людях, которым привешивают ярлык лакировщика. Это наши люди, это люди, преданные партии.

Эти люди шли за партией, верили Сталину, воспевали Сталина. Я не осуждаю это, потому что если взять вас, то вы писали книги, стихи, а мы говорили речи, мы проводили свою деятельность. Мы делали то, что делали эти лакировщики так называемые, мы делали это как политические и партий­ные деятели.

Вы спросите, что это, взаимное прощение? Нет, это просто реальная оценка действительности. Вот Сталин умер, мы осудили Сталина. Что мы допустили неправильного? Кто же был ближе к Центральному Комитету, к нашей партии? Я считаю, что те самые лакировщики, потому что они связали свою судьбу с партией не только на время, а это вытекает из их существа, Потому что у них нет другого пути. Они этих путей не только не искали, а не имеют. Почему же мы должны этих так называемых лакировщиков сме­шивать с грязью и дать возможность затоптать? А кто же тогда будет Дудинцев, который появился после смерти Сталина, после XX съезда партии или в этот момент? Так что, этот человек представляет партию и представляет писательскую общественность, он будет говорить о делах партии, о делах нашего народа? Нет, это фальшивые ноты.

Я за Грибачева боялся, а он хорошо сказал. Я согласен, что надо сплачивать, но надо сплачивать на принципиальной основе, а иначе это не сплочение. Вот это и есть лакировка. Может быть, это слово не подойдет, но это хуже лакировки. Драться надо. Здесь выступал тов. Сурков, говорил о Российской Федерации. Надо подумать, а почему бы не создать Союз писателей Российской Федерации(3). Российская Федерация была не в выгодном положении. Россия лица не имела.

Погиб Кузнецов, погиб Вознесенский(4). Когда я приезжал с Украины, Сталин говорил: вот, говорит, надо подумать что-то о Российской Федера­ции. Жданов буквально перед самой смертью говорил: вы приехали с Украины, представляете Украину, белорусы представляют Белоруссию, но никто не представляет русский народ, как будто нет его. И это так было. Видимо, надо создать какую-то организацию. Этот разговор прошел. Жданов умер. Потом события так развернулись еще при жизни Жданова, что Кузнецова, Вознесенского и Родионова — это честнейшие люди в партии — погубили, они положили свои головы за то, что хотели осуществить мысль, высказанную Сталиным. Историки покопаются, и я думаю, что они докопаются, а мы живем и поможем историкам разобраться в этом. Это сложный процесс Но мы обязательно придем к Берии. Источник гибели этих людей будет Берия.

Мы сейчас провели величайшую реорганизацию. Я считаю, что мы уже ее решили и провели. Российская Федерация сейчас приобретет государственность, потому что Совет Министров РСФСР будет усилен. Все, что есть на Российской земле, будет подчинено Совету Министров Российской Фе­дерации. Мы создали Бюро по РСФСР(5). На сегодняшнем этапе мы счита­ем, что, может быть, это нецелесообразно, потому что Российская Федера­ция, товарищи, это Российская Федерация, и единство партии, единство народа зависит от единства ЦК и поэтому, по-видимому, второй ЦК созда­вать помимо существующего — это может нарушить равновесие и может привести к неприятным последствиям политическим, поэтому, я думаю, что это нецелесообразно. Но оперативный орган ЦК, который бы занимался со­юзными делами, а другой оперативный орган занимался бы Российской Фе­дерацией, мы его создали, видимо, его придется усиливать с тем, чтобы Российскую Федерацию поднять.

Когда враги получили доступ к докладу(6), сделанному на закрытом заседа­нии съезда, а это было, по нашим данным, это совершенно точно было сдела­но через Польшу, и товарищи поляки знают это, мы им об этом говорили, враги наши возлагали очень большие надежды и возлагают сейчас на то, что события, мол, развернутся и ЦК, осудивший Сталина, он тем самым осуди систему, и поэтому события теперь уже будут развиваться и выйдут из-под контроля тех, кто хотел исправить ошибки, допущенные Сталиным, и они пойдут по своему пути. Польша служит этому подтверждением, такого пони­мания доклада, Венгрия тоже служит таким же подтверждением(7). И сейчас если прочитать буржуазную прессу, то можно увидеть, что она говорит как раз об этом — теперь выросла интеллигенция, инженерная интеллигенция, она не потерпит партийного руководства, и она будет бороться и добьется та­кого положения, когда будет освобождена от партийного руководства.

Я думаю, что мы самый ответственный и опасный момент уже прошли. Здесь наша партия выдержала экзамен на политическую зрелость. Единство партии не только не было поколеблено, оно еще более укреплено. Народ наш правильно понял. Но я думаю, что мы, развивая критику и самокритику, сняли то ненужное, что сковывало инициативу людей и организаций, но мы никогда не стояли за такую демократию, которая без берегов, без руля и без ветрил, у нас достаточно и ума, и сил для пресечения этого. Я прямо скажу, мы столкнулись в одном институте в Москве после XX съезда партии с таким случаем: когда обсуждали решения съезда, там выступили члены партии, требовали никому не верить, что надо создавать какие-то отряды из народа, что только народу можно верить и т.д.(8) Мы приняли меры, мы их исключили из партии, условились и поручили кому следует, что если они будут заниматься организационными делами для осуществления высказанного на этом собрании, то арестуем и будем судить.

Я говорю это и знаю, что некоторые из здесь сидящих осудят меня: значит это то, что Сталин делал, Сталина осудили за это, а сами делают. Да, мы Сталина осудили за то, что он по своим стрелял. Я Сталина хвалил за то, что он был несгибаемым человеком, он не страшился обрушить меч на голову врага, но я осуждаю Сталина за то, что он допустил, чтобы под этот меч попали наши друзья.

Я думаю, что каждый из вас, здесь сидящих, потерял близких товарищей и друзей, но если нас взять, членов Президиума, мы больше всего потеряли ближайших друзей. Почему? Это очень сложный вопрос. Каждый из нас ве­рил Сталину и сам делал вместе со Сталиным и верил, что делает правильно в интересах революции и рабочего класса. ШАГИНЯН. Почему?

ХРУЩЕВ. Это требует особого собрания, потому что сегодняшнего мало будет. Мы с Вами уже седые оба. Я не только Вам должен сказать, но и Вас спросить, почему? Я Вам скажу, когда руководителя, а Сталин был вождем, неправильно информируют, а он принимает неправильное решение, это очень плохо. Этого мало, тут дело глубже, большие были пороки личные. И я бы сказал, если говорить, почему. Я считаю, что Ленин, написавший завещание, о Сталине все сказал(9). Если сейчас разбирать, что сказал Ленин и какие преступления совершил Сталин, все вытекает из характеристики Сталину, которую дал Ленин.

^ ШАГИНЯН…I СталинII сказал, что нужен такой человек...III

ХРУЩЕВ. Как раз Сталин такой, какой нужен был, но он сохранил и недостатки, о которых Ленин говорил. Вот в этом и была трагедия.

Я считаю, что сейчас Вы меня освободите от этого, если хотите, давайте, я с вами встречусь и охотно поговорю на эту тему.

ШАГИНЯН. Нам нужно…I(Далее не слышно.)

ХРУЩЕВ. Мы должны другим, а не этим...II

^ ШАГИНЯН…III(Не слышно.)

ХРУЩЕВ. Поэтому я вам и хочу сказать, поэтому я обращаюсь к Вам, как больше всего пострадавшим в этом отношении, что вы — писатели об этой эпохе и писали с чистым сердцем. Вы хорошо писали. Вы хорошего хотели нашей партии, и вы не только хотели, но делали это делом. А потом, когда мы вскрыли недостатки, то у вас получилось что-то вроде вы не совсем тому делу служили, что вы оказались в каком-то положении, когда вы хотели бы пересмотреть и в другом свете несколько поправить свои произведения. Но знаете, написанное пером не вырубишь топором. Другие деятели могут отойти от того, что они сказали раньше, но ваши труды, они на полках, в библиотеках и ваши заявления вас не спасут, потому что вот то, что вы вчера говорили, сегодня лежит на полке и народ читает.

Я считаю, что когда мы сделали заявление, а мы сделаем еще, когда мы сказали, что от Сталина не отказывались и не отказываемся, я считаю, чтобольше всего в этом нуждались наши писатели за то, что писали то, что они написали хорошего, с хороших позиций, с добрым сердцем о Сталине, о партии. Это не вычеркивается из истории борьбы рабочего класса и крестьянстваи тем более не вычеркивается из истории. Это не только факт, который нельзя игнорировать, потому что он в истории был, а что это страница очень светлаяи благородная и по достоинству оценивается сегодня и завтра не поблекнет.

Ведь почему я Сталина и уважаю и осуждаю Сталина? То большое дело, которое сделано Сталиным, мы не осуждаем...

^ ШАГИНЯН. (Не слышно.)

ХРУЩЕВ. Как-нибудь давайте поговорим по этому вопросу. Но дело, которое сделано Сталиным, большое. Все мы работали, не считаясь не только с силами, но и с жизнью своей. А что же, мы напрасно трудились со Стали­ным? Не напрасно. Огорчает нас, что мы потеряли много людей, которых считали врагами, а они были верными друзьями, верными сынами Родины партии. Мы их реабилитировали. Но это была провокация.

Мы реабилитировали некоторых людей, которых я очень хорошо знал. Я знал Чубаря, я знал Постышева. Это был человек русский, прямой. Я по­мню, когда однажды Сталин спросил Постышева: «Кто ты такой?» «Боль­шевик я, товарищ Сталин, — сказал он (он окал), — вот кто я такой». Он был большевик, оставался большевиком и погиб. Это сложно. Если так говорить, то здесь Берия. Это я говорю не только потому, что он козел от­пущения. Нет, невероятная роль его в этом деле, провокаторская. Вы все знаете ежовщину. Я Ежова хорошо знал, он заведовал отделом кадров в Центральном Комитете. Я много раз встречался с ним, когда учился в Про­мышленной академии и был секретарем партийного комитета. Я часто бы­вал в ЦК. Это был замечательный пролетарий, а вот из него сделали дей­ствительно преступника и его правильно осудили. Но опять здесь очень сложный процесс.

^ ГОЛОС. Там же Ягода сначала был.

ХРУЩЕВ. Ягода был. Знакомы ли вы с материалами допроса, с следст­венными материалами, которые имеются, когда допрашивали Берию и всю банду, которая была вместе с ним?

ГОЛОСА. Нет(10).

ХРУЩЕВ. Вам нужно знать эти материалы, и мы за это, но среди вас разные люди. Мы все советские люди, но одни на этот материал будут смот­реть, чтобы правильно проанализировать и сделать выводы, другие же будут смаковать и понесут нашим врагам.

ШАГИНЯН. Не будет этого.

ХРУЩЕВ. Не говорите этого, мне 63 года, так что мой возраст не позво­ляет мне быть наивным.

ШАГИНЯН. Зачем обижать людей?

ХРУЩЕВ. Я именно хочу не обидеть, потому что дать материал, которым могут неправильно пользоваться, это вредно и тому, кому даешь, и для нашего общего дела.

Вот ставился вопрос, как относиться к Сталинским премиям, которыми награждены наши люди. Я считаю, что с гордостью должны носить. Если бы я имел Сталинскую премию, я не снял бы(11). Другое дело, что я не согласен с формой, я считаю, что Сталин проявил нескромность, но это частность. Это уже старческая манера. Сталин светился былым величием, чудил старческими чудачествами. Но по существу люди заслуженно получили. Может быть, были пройдохи, но это единицы. Я считаю, что среди писателей, среди интеллигенции ни одно произведение, которое удостоено премии, не будет иметь абсолютного признания, никогда не будет иметь такого признания, но вследствие этого нельзя так относиться, что произведение, удостоенное премии, не заслуживает этого. Это разные точки зрения. Я считаю, что надо Сталинскую премию носить с гордостью.

Теперь о Дудинцеве. Я прочитал этот роман(12). Я говорил с некоторыми своими товарищами, что у Дудинцева есть очень сильные места. Один товарищ, — я не буду называть его фамилии, — когда мы с ним беседовали, ска­зал мне следующее. Я говорил, что вот Дудинцев появился какой-то, сейчас такое возбуждение умов в Москве. Ты читал, говорит? Читал. Есть, говорит, хорошие места у Дудинцева о бюрократизме, о изобретателях. Там есть такое место, как будто он прямо тебя подслушал, когда ты высказывался о бюрок­ратах, которые гробят новаторов и изобретателей. Он так написал это. Я про­читал. Действительно, я даже припоминаю, когда и где я критиковал. Я, ко­нечно, не говорю, что он меня подслушал. Это совпадение. Но дано очень остро, правдиво. Были такие случаи? Были. Но в чем разница, когда я крити­кую? Я критикую для того, чтобы устранить эти недостатки. Ведь, товарищи, когда после смерти Сталина я по поручению Политбюро сделал доклад о сельском хозяйстве(13), то ведь некоторые товарищи, когда я представил свой доклад, говорили — слушайте, что это такое, что это будет? Мы считали, что нужно сказать правду, нужно обнажить недостатки, надо на них указать, но указать и пути преодоления этих недостатков. А у Дудинцева это есть? Нет этого. Он смакует недостатки. Он ведет эту критику с вражеских позиций. Я не делаю врагом Дудинцева. Нет, товарищи. Я думаю, что вам понятно, что может быть друг, но он может попасть в такое положение, когда, не желая этого, может превратиться и будет рупором наших врагов. И Дудинцев стал таким, и теперь вся реакционная заграничная пресса берет его на щит. Изда­ют его книгу, делают кинофильм. Дудинцев стал героем в борьбе против со­ветского государства. Я думаю, что это не является честью не только совет­скому писателю, но любому рядовому гражданину. Поэтому как мы можем относиться совершенно спокойно и предоставить возможность занимать нейтральные позиции и говорить, что события развиваются, идет демократи­зация нашей общественной жизни? Нет, мы спокойно не можем быть зрите­лями, мы должны руководить, должны влиять и направлять это дело умело.

Мы критиковали товарища Панферова. Я потом думал, что он скажет: Хрущев — это мой заклятый враг, потому что я его очень сильно критиковал. И я сейчас не сожалею, товарищ Панферов, что я вас критиковал. Правильно это было. Но когда вы ушли из ЦК, я очень сожалел. Я имею характер запальчивый. Первый раз с ним встретился. Может быть, в интонации своего голоса надо было бы полегче говорить.

ПАНФЕРОВ. На пользу пошло.

ХРУЩЕВ. Когда мы бьем, то сами к синякам примочку не кладем. Мы делаем так, чтобы знали, что мы это делаем сознательно.

Мы критиковали очень товарища Твардовского. И товарищ Панферов, и товарищ Твардовский — это же не последние наши писатели. Дай бог, чтобы у нас побольше таких писателей было и чтобы они так хорошо прославили и советский народ, и партию, как это делали эти писатели. Мне жаль, что товарищ Твардовский, говорят, закупорился очень. Я искал его потелефону, хотел по телефону найти и поговорить. Его не было или он не мог подойти к телефону, но я считал, что мы должны все сделать, чтобыкритика была товарищеская, чтобы в этой критике людей не глушить, а помочь с тем, чтобы эти люди продолжали с еще большей пользой заниматься творческим трудом.

Говорят, что тов. Грибачева тоже очень прорабатывают и считают его каким-то лакировщиком. Так мне сказали. Я извиняюсь, тов. Грибачев, я знаю, что Вы хорошо пишете. Я и перед другими писателями должен извиниться. Я другой раз собой очень недоволен, потому что по долгу своей службы я обязан был все читать, что вы пишете, но если бы я прочитал только по одной книжке, написанной здесь сидящими товарищами, меня наверное бы, выгнали из Центрального Комитета как бездельника, потому что у меня не было бы времени заниматься непосредственными делами, на которые меня партия поставила.

Но я считал бы, что мы, Центральный Комитет и писатели-коммунисты не должны давать в обиду таких людей, как Грибачев, как Бабаевский, не давать в обиду, а подставить свое плечо, защищать и поддерживать этих лю­дей. Если бы для нас сложились условия, какие были во 2-й мировой войне, не сомневаюсь, что Грибачев и Бабаевский, не задумываясь, подставили свое плечо и грудь. Так почему, если они увлеклись несколько, ошиблись, мы не должны поддержать их? Мы были бы плохими коммунистами, не го­воря о том, что мы негодными были бы руководителями.

Что же вам еще сказать, товарищи? Я хотел бы сказать сейчас вам, над чем сейчас думает и над чем работает Центральный Комитет партии. Това­рищи, давайте пройдемся по периоду после смерти Сталина. В чем его не­счастье? Перед смертью [Сталина] мы когда-то с Микояном гуляли в Суху­ми. Сталин нам говорил тогда: «Я пропащий человек, я никому не верю, я сам себе не верю». И действительно так и было. А сила влияния у него, им созданная, колоссальная была, поэтому повернуть было совершенно невоз­можно.

Ведь вы знаете, что во время похорон Сталина более ста человек были задушены. Я выезжал с Кагановичем на Трубную площадь, люди душили друг друга. Я говорил, что надо разойтись, а мне говорили — нет, мы долж­ны попасть в Колонный зал. Это говорит о силе личности Сталина. Но это не только заслуга Сталина, он стал силен своими делами.

Ведь надо же конкретно посмотреть, чем была Россия и чем стал Совет­ский Союз, какими были люди в России и каким стал народ Советского Союза. Это же ведь сделала партия под руководством Центрального Комитета и это же сделано под руководством Сталина. Ведь борьба с зиновьевцами, троцкистами, бухаринцами — это же была политическая борьба. Я сейчас считаю, что не нужно было их убивать. Но что их надо было осудить политически и надо было обезвредить, у меня нет никакого сомнения.

Их осудили. Сейчас мы не будем копаться в этом судебном разбирательстве. Суд был открытый и их осудили. Мы считаем, что это уже пройденный этап и осуждены они правильно. Но я говорю, что это сделал Сталин, Сталин сделал доброе дело. Что у нас не было врагов, не было предательства? Было.

Вот Польша. Вот роль личности. Умер Берут(14). Это прекрасный человек, прекрасный практик. Умер. Все остановилось. Развалилось руководство в партии, развалилось все дело. Теперь выкарабкивается Гомулка. Это честный, преданный коммунист, большевик. Но ему нужно много поработать.

Второе. Возьмите Венгрию. Ведь началось же с писателей, товарищи(15), Там был Ракоши. В былые времена Ракоши был хорош. Потом, видимо, с одной стороны, проявил нетерпимость и уничтожил честных людей незаслуженно(16). И Кадара лет пять держал в тюрьме. А потом расклеился. А надо было бы троечку писателей из клуба писателей Будапешта посадить в тюрьму. Потом он их расстрелял — одного или двух. Но не надо было бы стрелять, а просто посадить. Они бы отсидели, успокоились, и все бы вошло в колею. Не хватило духу. Это значит плохой руководитель. У Сталина этого духу немножко больше было, чем нужно, поэтому он ударил по врагам и задел друзей коммунистов и честных беспартийных. За это мы его осуждаем.

В дальнейшем как же мы будем с вами двигаться вперед? Вы думаете, что у нас уже бесклассовое общество, врагов нет, что же, с молитвами будем жить дальше? Нет, товарищи. Я вам расскажу один секрет, вы считаете — можно вам сказать его? ГОЛОСА. Можно. (Смех.)

ХРУЩЕВ. Вот, мол, добрый человек, но я несколько не такой, как вы, и все-таки скажу...I

^ ГОЛОС. Иногда свирепый.

ХРУЩЕВ. Я не знаю. (Смех.) Значит, мы с вами свирепые.

ШАГИНЯН. Говорим начистоту.

ХРУЩЕВ. Я хочу сказать. Ворошилов находится в Джакарте(17), а мы знаем, что агентура поехала уничтожить самолет с Ворошиловым. (Удивление в зале.)

Да, да.

ШАГИНЯН. Чья?

ХРУЩЕВ. Этого я Вам не скажу. (Смех.) Не все ли Вам равно. Наших врагов, а какая разница — американская или французская, от этого не легче.

ШАГИНЯН. Я за англичан заступаюсь.

ХРУЩЕВ. Зря заступаетесь за англичан. Правда, среди английского наро­да и американского народа есть хорошие люди, но есть и очень плохие люди. Есть враги наши. Одним словом, иностранная агентура. Этим я хочу сказать, что не надо думать о том, что сейчас кончилось все, что мы пережили сталинскую эпоху и теперь оружие надо смазать или совсем перековать; бритвы что ли из него делать?

Нет, враги существуют и оружие надо держать наготове, порох держать сухим и прежде всего держать главное оружие — идеологическое оружие в порядке. Сейчас нас хотят разложить с идеологического фронта, поэтому ваш участок фронта, участок писателей, самый главный, потому что через хотят, влияя на вас, разлагать наше общество. Поэтому, товарищи, да­йте вместе с вами защищаться против врага.

Я знаю, что, когда я кончу говорить, меня будут очень прорабатывать, тому что Хрущев не к миру призывал, а к войне. Если он говорил, что есть враги, так надо выискивать. Какой же это мир? Я бы считал неправильным для своего положения как коммуниста призывать к какому-то миру. Борьба должна быть, и борьба беспощадная. Для каждого времени есть свои средства борьбы, но борьба должна быть.

Видимо, более крепкое положение в писательской среде в союзных публиках. Хуже всего в Москве, а очень важно, кому служит Московская писательская организация, какие цели она ставит. Я просто хочу сказать, что вот такое мнение есть, должны ли мы мириться и считать себя бессильными, раз так сложилось, то будем бога молить, что пройдет время и всебудет к лучшему. Нет, я считаю, что мы должны вмешаться, а было бы очень хорошо, если бы вы сами это сделали, без нашего вмешательства. Вы коммунисты, вы сами можете разобраться, поэтому не подбрасывайте неприятные дела на плечи Центрального Комитета. Вы сами это сделайте.С теми, кто делает антипартийные дела, не полезные для партии дела, сделайте то, что коммунисты должны сделать.

Вот видите, я уже призываю к борьбе, а мы вам поможем в этой борьбе если вы будете нуждаться. Пожар начинается со спички, с искры. Я был свидетелем, когда 62 человека сгорели на руднике, где я провел свое детст­во, а отец работал. Сидели люди, шутили и один в шутку зажег паклю, апотом, когда стали тушить паклю, тогда уже загорелись машины, уголь и 62 человека погибли. Вот что такое спичка, поэтому и здесь надо серьезно относиться к этим делам.

ШАГИНЯН. Надо сделать друзьями.

ХРУЩЕВ. Я не христианин и давно перестал в церковь ходить.

ШАГИНЯН. Причем здесь церковь?

ХРУЩЕВ. Мы хотим со всеми быть друзьями, но я не хочу, чтобы эта дружба была за счет принципиального сползания с революционных партий­ных позиций. Это не дружба, а это предательство.

ШАГИНЯН. Сползание бывает невражеское.

ХРУЩЕВ. Начинаешь не с вражеского, а потом скатываешься на враже­ское.

Ведь все-таки преступник, убийца не сразу становится убийцей, он по­степенно к этому приходит. Тут видите, какое дело, тут у меня с вами рас­хождение выходит.

Я хотел бы, чтобы был мир, чтобы была бы дружба, чтобы была бы спло­ченность, но не на беспринципности, не на взаимных уступках, а на прин­ципиальной основе. Надо сколачивать коллектив. Когда будет такой кол­лектив, с которым в бой можно идти, тогда мы достигнем своей цели, а с таким коллективом вы никуда не пойдете. Когда начнутся тяжелые времена, они в сторону уйдут. Нельзя этого делать. Мы должны сколачивать коллек­тив. А писательская среда — это активная часть, и она не только должна свой порох держать сухим, но должна давать материал, на котором будут воспитываться члены партии и наш народ. Как же можно давать такой материал, чтобы на нем воспитывать народ, если писатель сам не знает, сам не определился, если ему не хватает твердой почвы?

Когда говорят о партийности, говорят — не надо вообще руководства, это сковывает нашу инициативу. Кого сковывает? Сковывает того, у когодуша не партийная, который хотел бы другого. Вы возьмите — я сколько лет прожил в партии и не имею ни одного выговора. Я работал на партийной работе все время, во время Гражданской войны был на партийной работе, и у меня нет даже «на вид» ни одного. Раз только меня здесь обсуждали, вы, наверное, знаете— за статью по строительству, и то как раз обсудили по-глупому, я бы сказал(18). Вы читали это письмо ЦК.

Тяжело ли мне было, надо ли было мне приспосабливаться?

Нет, товарищи. Если я коммунист, то в своей деятельности не могу приспосабливаться перед партией, чтобы партия меня не осуждала. Потому что то, что партии нужно, это сущность моей жизни. Поэтому меня ничего не жмет и все льется из моей души, потому что у меня потребность такая, потому что я смотрю так на вещи, так их понимаю, следовательно, тверд. А если он начнет думать, как же с партийных позиций написать и чтобы не попасть в антипартийные, значит, у него с партийностью не совсем в порядке, потому что у настоящего члена партии нет этого вопроса.

Вот здесь говорят — можно ли критиковать, вскрывать недостатки или нет? Так как Центральный Комитет вскрыл недостатки, никто из вас не вскрывал еще. Дудинцев — это цыпленок, ему ли вскрывать недостатки партии, которые сам ЦК вскрывает? Он их не понимает. В чем же разница? Мы, товарищи, вскрыли недостатки для того, чтобы освободиться от них, чтобы освободить других людей, чтобы расчистить путь, сплотить и двигаться вперед.

Я принимал американца Макдаффи(19). Я называю его другом. Он говорил: ваш доклад — это кризис. Я говорю — вот, посмотрите, мы дадим вам кри­зис. Вы понятия не имеете о таком кризисе. Это значит занять такую пози­цию, что отказаться от партийности, от партийного руководства. Что это значит? Это могут требовать те люди, которые чувствуют, что им не по до­роге с партией, потому что у них партийности нет, если у них цель, постав­ленная Сталиным, не укладывается и не вмещается в их головы и в их по­нятия. Если же они честные люди, то у них это должно совмещаться.

Здесь говорилось о том, что должны быть оттенки, разные жанры и т.д. Все это верно. О чем угодно вы пишете, но если у вас в душе партия, если вы член партии, то с любых позиций он напишет это произведение, и это произведение будет отвечать интересам народа, партии и государства. Нуж­но осудить борьбу за освобождение из-под влияния партии. Это борьба про­тив партии, против линии партии, против коммунистического строительст­ва. Но это не говорится прямо, а говорится: дайте инициативу, не сковы­вайте инициативу, дайте свободу.

Я вот беседовал с американцем, завтра будет опубликована эта беседа(20). Он спрашивал, как насчет встречи глав правительств. Я говорю, что мы всегда были за это, мы можем с чертом встретиться, если это полезно для мира, для нашего народа, но если с нами хочет Даллес или Эйзенхауэр встретиться при условии, что мы освободим из рабства восточные государства, то 200 лет пройдет и мы не встретимся, потому что то, что они считают рабством, мы считаем свободой, а то, что они считают свободой, мы считаем рабством. Вот мир как разделился, поэтому какое же примирение может быть?

ШАГИНЯН. Вы о своих говорили. Вы Сталина осудили, что своих бил, и Вы сами начинаете бить.

ХРУЩЕВ. Кого я бью? Если здесь есть такие, о которых я говорю, то я готов драться до последней капли крови, но я думаю, что здесь нет таких.

ШАГИНЯН. Нет.

ХРУЩЕВ. Значит, я не дерусь.

МИХАЛКОВ. Мне думается, что в этой борьбе надо только очень точно знать, кто свой, а кто чужой.

ХРУЩЕВ. А как это знать?

МИХАЛКОВ. Надо разобраться, кто просто ошибся, потому что он л пустил теоретическую ошибку, а у кого система, у кого камень за пазухой. Тут надо разобраться, потому что иначе может получиться нехорошо.

ХРУЩЕВ. Товарищ Михалков, вообще людей безнадежных нет. Даже самых закоренелых преступников партия возвращала к жизни. Я с удовольствием посмотрел фильм «Путевка в жизнь»(21). Талантливо сделанная вещьталантливо играет Баталов. Но, товарищи, не об этом идет речь. Это самокритика, это внутреннее явление, оно может быть для того, чтобы держать в свежем состоянии тело и дух человека. Но есть же люди, которые критику­ют нас с других позиций. С ними нужна борьба. Все-таки то, что было на собрании московских писателей и выступления людей, это были выступления не с дружеских позиций, не с позиций желания помочь партии(22).

Такие люди хотели стихийно вырвать инициативу руководства, лишить партию руководства. Мы спокойно смотрели, спокойно отнеслись к этому У нас духу хватило бы принять меры против вас. И государство должно принимать эти меры, если способны загубить его дело. Вот какое дело?

ШАГИНЯН. Вы читали...I Луизы Стронг?

ХРУЩЕВ. Луиза Стронг по своей старости и глупости написала это.

ШАГИНЯН. Вы читали это?

ХРУЩЕВ. Нет. Мы не должны читать, как прохладительное питье, когда жарко. Мы должны читать то, чтобы времени не терять и материала не пор­тить. Книга должна быть оружием в партии, в арсенале его. А чесать языки -это не литература. Если вы хотите, я могу послать вам эту книгу.

ШАГИНЯН. Я ее читала. Это произведение очень сильное, вы со слезами будете читать.

ХРУЩЕВ. Тем более не буду читать.

Вы знаете, как было в сельском хозяйстве. Там ужасно было. Мне волею судеб, я не знаю почему, потому что сам-то я рабочий, сельским хозяйством никогда не занимался, но партия поручила мне, и я поэтому ближе стал к этому делу и лучше видел и сознавал все. Но я был беспомощен что-либо сделать.

Вы сейчас должны чувствовать, что первый год празднования Первого мая ЦК партии и правительство не обсуждали вопроса, откуда взять масло, откуда взять мясо, откуда взять другие продукты и товары, чтобы подбро­сить в магазины к праздничку первомайскому, а потом съедим все, и на полках пусто будет.

Почему не обсуждали? Потому что создали это и не в ущерб для нашей промышленности и для тяжелой промышленности. Значит, можно было это сочетать. Я считаю, что Сталин был умнее всех нас оставшихся из руково­дителей, а он не сделал этого. Мы же остались без него и сделали.

ШАГИНЯН. А можно спросить — есть ли в Армянской республике мас­ло? Мы идем к коммунизму, а население кричит — где же масло? А потом банды развелись.

ХРУЩЕВ. Это вопрос милиции и там будет более полезно обсуждать вопрос о борьбе с бандитизмом.

Хрущев обращается к представителю Армении и спрашивает у него: «У вас нет масла в Армении?»

ШАГИНЯН. Пусть признается.

ГОЛОС. Масло есть, сахар есть. Правда, масла стало поменьше.

ШАГИНЯН. С каких пор поменьше?

ГОЛОС. С мая месяца масло в достаточном количестве.

ШАГИНЯН. А когда я была, его не было.

ГОЛОС. Она была в марте — 1—2 дня действительно не было.

ШАГИНЯН. Там живут мои родственники. Масла там нет.

ХРУЩЕВ. Может быть, родственники предпочитают кушать ваше масло.

ШАГИНЯН. Это он считает так.

ГОЛОС. Мариэтта Сергеевна, такой случай может быть и впредь, один аз в году.

ШАГИНЯН. Как я туда ни приеду, так масла нет. (Смех.) Что это такое?

ХРУЩЕВ. Я вот вам хочу сказать, товарищи. Я говорил с товарищем Козловым — секретарем Ленинградского обкома. Я когда-то после смерти Ста­лина был в Ленинграде по Ленинградскому делу, ездил в колхозы, совхозы, критиковал Ленинградскую организацию(23). Тогда колхозники получали в среднем на трудодень 40—50 копеек, а многие колхозники получали палочки, как они говорили, за палочку работали. В прошлом году они в среднем на трудодень получили по 7 рублей.

Одним словом, я вот о чем хочу сказать. XX съезд КПСС поставил задачу догнать Соединенные Штаты по производству товаров на душу населения, от то, что сделано после смерти Сталина. В этом году по колхозам берут такие обязательства. Когда мы прикинули, то после сессии задержали секретарей Центральных Комитетов, обкомов, крайкомов, поговорили с ними, сейчас идет подсчет, мы сейчас хотим конкретную задачу поставить — догнать Соединенные Штаты по производству на душу населения молока, мяса, масла. Но поставить задачу просто догнать — это еще не все. Можно догнать, а я к этому времени буду уже в гробу. Поэтому поставили задачу в той пятилетке догнать, а по сливочному маслу, возможно, что мы догоним будущем году. Мы в этом году произведем в абсолютном объеме столько сливочного масла, сколько в прошлом году произвели Соединенные Штаты, но у нас населения больше, поэтому нам надо прибавить. Откуда берется это? Это же инициатива партии.

По мясу, прямо скажу, сколько уже производим. Вы меня поймете.

1913 г. Россия на душу населения имела мяса 31,1 кг, Соединенные Штаты — 86,4 кг. В 1940 г. Советский Союз имел 24,5 кг, т.е. меньше, чем в 1913 г. Соединенные Штаты — 85,6, тоже немножко меньше. В 1950 г. Советский Союз имел 26,8, Соединенные Штаты — 89,7. В 1952 г. Советский Союз имел 27,5, Соединенные Штаты — 92,9, в 1953 г. СССР - 30,5 кг, Америка — 94,8, в 1955 г. СССР — 32 кг, Соединенные Штаты — 99,4, в 956 г. СССР — 32,3, Америка — 102,3. Вот, казалось бы, как же можно брать такое обязательство.

Разрыв больше чем в три раза, а вы беретесь догнать Америку на душу населения. Я говорю — больше чем в три раза и, возможно, на год раньше мы их дого