Реферат: Николай Сергеевич

Николай Сергеевич ЛЕСКОВ На краю света
Лесков Н.С. Собрание сочинений в 12 т. –

М., Правда, 1989, том 1, с.335-396.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ранним вечером, на святках, мы сидели за чайным столом в большой

голубой гостиной архиерейского дома. Нас было семь человек, восьмой наш

хозяин, тогда уже весьма престарелый архиепископ, больной и немощный. Гости

были люди просвещенные, и между ними шел интересный разговор о нашей вере и

о нашем неверии, о нашем проповедничестве в храмах и о просветительных

трудах наших миссий на Востоке. В числе собеседников находился некто

флота-капитан Б., очень добрый человек, но большой нападчик на русское

духовенство. Он твердил, что наши миссионеры совершенно неспособны к своему

делу, и радовался, что правительство разрешило теперь трудиться на пользу

слова божия чужеземным евангелическим пасторам. Б. выражал твердую

уверенность, что эти проповедники будут у нас иметь огромный успех не среди

одних евреев и докажут, как два и два - четыре, неспособность русского

духовенства к миссионерской проповеди.

Наш почтенный хозяин в продолжение этого разговора хранил глубокое

молчание: он сидел с покрытыми пледом ногами в своем глубоком вольтеровском

кресле и, по-видимому, думал о чем-то другом; но когда Б. кончил, старый

владыка вздохнул и проговорил:

- Мне кажется, господа, что вы господина капитана напрасно бы стали

оспаривать; я думаю, что он прав: чужеземные миссионеры положительно должны

иметь у нас большой успех.

- Я очень счастлив, владыко, что вы разделяете мое мнение, - отвечал

капитан Б. и, сделав вслед за сим несколько самых благопристойных и тонких

комплиментов известной образованности ума и благородству характера архиерея,

добавил:

- Ваше высокопреосвященство, разумеется, лучше меня знаете все

недостатки русской церкви, где, конечно, среди духовенства есть люди и очень

умные и очень добрые, - я этого никак не стану оспаривать, но они едва ли

понимают Христа. Их положение и прочее... заставляет их толковать все...

слишком узко.

Архиерей посмотрел на него, улыбнулся и ответил:

- Да, господин капитан, скромность моя не оскорбится признать, что я,

может быть, не хуже вас знаю все скорби церкви; но справедливость была бы

оскорблена, если бы я решился признать вместе с вами, что в России господа

Христа понимают менее, чем в Тюбингене, Лондоне или Женеве.

- Об этом, владыко, еще можно спорить.

Архиерей снова улыбнулся и сказал:

- А вы, я вижу, охочи спорить. Что с вами делать! От спора мы

воздержимся, а беседовать - давайте.

И с этим словом он взял со стола большой, богато украшенный резьбою из

слоновой кости, альбом и, раскрыв его, сказал:

- Вот наш господь! Зову вас посмотреть! Здесь я собрал много

изображений его лица. Вот он сидит у кладезя с женой самаритянской - работа

дивная; художник, надо думать, понимал и лицо и момент.

- Да; мне тоже кажется, владыко, что это сделано с понятием, - отвечал

Б.

- Однако нет ли здесь в божественном лице излишней мягкости? не кажется

ли вам, что ему уж слишком все равно, сколько эта женщина имела мужей и что

нынешний муж - ей не муж?

Все молчали; архиерей это заметил и продолжал:

- Мне кажется, сюда немного строгого внимания было бы чертой нелишнею.

- Вы правы может быть, владыко.

- Распространенная картина; мне доводилось ее часто видеть, по

преимуществу у дам. Посмотрим далее. Опять великий мастер. Христа целует

здесь Иуда. Как кажется вам здесь господень лик? Какая сдержанность и

доброта! Не правда ли? Прекрасное изображение!

- Прекрасный лик!

- Однако не слишком ли много здесь усилия сдерживаться? Смотрите: левая

щека, мне кажется, дрожит, и на устах как бы гадливость.

- Конечно, это есть, владыко.

- О да; да ведь Иуда ее уж, разумеется, и стоил; и раб и льстец - он

очень мог ее вызвать у всякого... только, впрочем, не у Христа, который

ничем не брезговал, а всех жалел. Ну, мы этого пропустим; он нас, кажется,

не совсем удовлетворяет, хотя я знаю одного большого сановника, который мне

говорил, что он удачнее этого изображения Христа представить себе не может.

Вот вновь Христос, и тоже кисть великая писала - Тициан: перед господом

стоит коварный фарисей с динарием. Смотрите-ка, какой лукавый старец, но

Христос... Христос... Ох, я боюсь! смотрите: нет ли тут презрения на его

лице?

- Оно и быть могло, владыко!

- Могло, не спорю: старец гадок; но я, молясь, таким себе не мыслю

господа и думаю, что это неудобно? Не правда ли?

Мы отвечали согласием, находя, что представлять лицо Христа в таком

выражении неудобно, особенно вознося к нему молитвы.

- Совершенно с вами в этом согласен и даже припоминаю себе об этом спор

мой некогда с одним дипломатом, которому этот Христос только и нравился; но,

впрочем, что же?.. момент дипломатический. Но пойдемте далее: вот тут уже, с

этих мест у меня начинаются одинокие изображения господа, без соседей. Вот

вам снимок с прекрасной головы скульптора Кауера: хорош, хорош! - ни слова;

но мне, воля ваша, эта академическая голова напоминает гораздо менее Христа,

чем Платона. Вот он, еще... какой страдалец... какой ужасный вид придал ему

Метсу!.. Не понимаю, зачем он его так избил, иссек и искровянил?.. Это,

право, ужасно! Опухли веки, кровь и синяки... весь дух, кажется, из него

выбит, и на одно страдающее тело уж смотреть даже страшно... Перевернем

скорей. Он тут внушает только сострадание, и ничего более. - Вот вам Лафон,

может быть и небольшой художник, да на многих нынче хорошо потрафил; он, как

видите, понял Христа иначе, чем все предыдущие, и иначе его себе и нам

представил: фигура стройная и привлекательная, лик добрый, голубиный взгляд

под чистым лбом, и как легко волнуются здесь кудри: тут локоны, тут эти

петушки, крутясь, легли на лбу. Красиво, право! а на руке его пылает сердце,

обвитое терновою лозою. Это "Sacre coeur", что отцы иезуиты проповедуют; мне

кто-то сказывал, что они и вдохновляли сего господина Лафона чертить это

изображение; но оно, впрочем, нравится и тем, которые думают, что у них нет

ничего общего с отцами иезуитами. Помню, мне как-то раз, в лютый мороз,

довелось заехать в Петербурге к одному русскому князю, который показывал мне

чудеса своих палат, и вот там, не совсем на месте - в зимнем саду, я увидел

впервые этого Христа. Картина в рамочке стояла на столе, перед которым

сидела княгиня и мечтала. Прекрасная была обстановка: пальмы, аурумы,

бананы, щебечут и порхают птички, и она мечтает. О чем? Она мне сказала:

"ищет Христа". Я тогда и всмотрелся в это изображение. Действительно,

смотрите, как он эффектно выходит, или, лучше сказать, износится, из этой

тьмы; за ним ничего: ни этих пророков, которые докучали всем, бегая в своих

лохмотьях и цепляясь даже за царские колесницы, - ничего этого нет, а только

тьма... тьма фантазии. Эта дама, - пошли ей бог здоровья, - первая мне и

объяснила тайну, как находить Христа, после чего я и не спорю с господином

капитаном, что иностранные проповедники у нас не одним жидам его покажут, а

всем, кому хочется, чтобы он пришел под пальмы и бананы слушать канареек.

Только он ли туда придет? Не пришел бы под его след кто другой к ним?

Признаюсь вам, я этому щеголеватому канареечному Христу охотно предпочел бы

вот эту жидоватую главу Гверчино, хотя и она говорит мне только о добром и

восторженном раввине, которого, по определению господина Ренана, можно было

любить и с удовольствием слушать... И вот вам сколько пониманий и

представлений о том, кто один всем нам на потребу! Закроем теперь все это, и

обернитесь к углу, к которому стоите спиною: опять лик Христов, и уже на сей

раз это именно не лицо, - а лик. Типическое русское изображение господа:

взгляд прям и прост, темя возвышенное, что, как известно, и по системе

Лафатера означает способность возвышенного богопочтения; в лике есть

выражение, но нет страстей. Как достигали такой прелести изображения наши

старые мастера? - это осталось их тайной, которая и умерла вместе с ними и с

их отверженным искусством. Просто - до невозможности желать простейшего в

искусстве: черты чуть слегка означены, а впечатление полно; мужиковат он,

правда, но при всем том ему подобает поклонение, и как кому угодно, а

по-моему, наш простодушный мастер лучше всех понял - кого ему надо было

написать. Мужиковат он, повторяю вам, и в зимний сад его не позовут

послушать канареек, да что беды! - где он каким открылся, там таким и ходит;

а к нам зашел он в рабьем зраке и так и ходит, не имея где главы приклонить

от Петербурга до Камчатки. Знать ему это нравится принимать с нами поношения

от тех, кто пьет кровь его и ее же проливает. И вот, в эту же меру, в какую,

по-моему, проще и удачнее наше народное искусство поняло внешние черты

Христова изображения, и народный дух наш, может быть, ближе к истине постиг

и внутренние черты его характера. Не хотите ли, я вам расскажу некоторый,

может быть не лишенный интереса, анекдот на этот случай.

- Ах, сделайте милость, владыко; мы все вас просим об этом!

- А, просите? - так и прекрасно: тогда и я вас прошу слушать и не

перебивать, что я начну сказывать довольно издали.

Мы откашлянулись, поправились на местах, чтобы не шевелиться, и

архиерей начал.

^ ГЛАВА ВТОРАЯ

- Мы должны, господа, мысленно перенестись за много лет назад: это

будет относиться к тому времени, когда я еще, можно сказать довольно молодым

человеком, был поставлен во епископы, в весьма отдаленную сибирскую епархию.

Я был от природы нрава пылкого и любил, чтобы у меня было много дела, а

потому не только не опечалился, а даже очень обрадовался этому дальнему

назначению. Слава богу, думал я, что мне хотя для начала-то выпало на долю

не только ставленников стричь да пьяных дьячков разбирать, а настоящее живое

дело, которым можно с любовию заняться. Я разумел именно то наше

малоуспешное миссионерство, о котором господин капитан изволил вспомнить в

начале нашей сегодняшней беседы. Ехал я к своему месту, пылая рвением и с

планами самыми обширными, и сразу же было и всю свою энергию остудил и, что

еще важнее, - чуть-чуть было самого дела не перепортил, если бы мне не дан

был спасительный урок в одном чудесном событии.

- Чудесное! - воскликнул кто-то из слушателей, позабыв условие не

перебивать рассказа; но наш снисходительный хозяин за это не рассердился и

отвечал:

- Да, господа, обмолвясь словом, могу его не брать назад: в том, что со

мною случилось и о чем начал вам рассказывать - не без чудес, и чудеса эти

начали мне являться чуть не с самого первого дня моего прибытия в мою

полудикую епархию. Первое дело, с которого начинает свою деятельность

русский архиерей, куда бы он ни попал, конечно есть обозрение внешности

храмов и богослужения, - к этому обратился и я: велел, чтобы везде были

приняты прочь с престолов лишние Евангелия и кресты, благодаря которым эти

престолы у нас часто превращаются в какие-то выставки магазина церковной

утвари. Заказал себе столько ковриков с орлецами, сколько нужно было, чтобы

они лежали на своих местах, чтобы не шмыгали у меня с ними под носом,

подбрасывая их под ноги. С усилием и под страхом штрафов воздерживал

дьяконов не ловить меня во время служения за локти и не забираться рядом со

мною на горнее место, а наипаче всего не наделять тумаками и подзагривками

бедных ставленников, у которых оттого, после приятия благодати святого духа,

недели по две и загорбок и шея болит. И никто из вас мне не поверит, сколько

все это стоит труда и какие приносит досады, особенно человеку

нетерпеливому, каким я тогда был и остаюсь таковым же, к моему стыду,

отчасти и доселе. Окончилось с этим, - надо было приниматься за второе

архиерейское дело первой важности: удостовериться, умеют ли причетники

читать хоть уж если не по писаному, то по крайней мере по печатному. Эти

экзамены долго меня заняли и сильно досаждали мне, а порою и смешили.

Безграмотный, или по крайней мере "неписьменный", дьячок или пономарь и

теперь еще, пожалуй, отыщется в селе или в уездном городишке и внутри

России, что и оказалось, когда им, несколько лет тому назад, пришлось в

первый раз расписываться в получении жалованья. Но тогда, - во время оно, да

еще в Сибири, - это было явление самое обыкновенное. Я их велел учить; они

на меня, разумеется, плакались и прозвали меня "лютым"; приходы жаловались,

что нет чтецов, что архиерей "церкви разоряет". Что тут делать! я стал

отпускать на места таких дьячков, которые хоть на память читать умели, и - о

боже! - что за людей я видел! Косые, хромые, гугнявые, юродивые и даже...

какие-то одержимые. Один вместо "приидите, поклонимся Цареви нашему Богу",

закрыв глаза, как перепел, колотил: "плитимбоу, плитимбоу" и заливался этим

так, что удержать его было невозможно. Другой - уже это именно был

одержимый, - он так искусился в скорохвате, что с каким-нибудь известным

словом у него являлась своя ассоциация идей, которой он никак не мог не

подчиняться. Такое слово для него было, например, "на небеси". Начнет

читать: "Иже на всякое время, на всякий час на небеси..." и вдруг у него

что-то в голове защелкнет, и он продолжает: "да святится Имя Твое, да

приидет царствие". Что я с этим тираном ни мучился, все было тщетно! Велел

ему по книге читать, - читает: "Иже на всякое время, на всякий час на

небеси", но вдруг закрыл книгу и пошел: "да святится имя Твое", и залопотал

до конца, и возглашает: "от лукавого". Только тут и остановиться мог:

оказалось, что он не умеет читать. За грамотностью дьячков очередь переходит

к благонравию семинаристов, и опять начинаются чудеса. Семинария была до

того распущена, воспитанники пьянствовали и до того бесчинствовали, что,

например, один философ при инспекторе, кончая вечерние молитвы, прочел:

"упование мое - Отец, прибежище мое - Сын, покров мой - Дух Святый: Троица

Святая, - мое вам почтение"; а в богословском классе другая история: один

после обеда благодарит, "яко насытил земных благ", и просит не лишить и

"небесного царствия", а ему из толпы кричат: "Свинья! нажрался, да еще в

царство небесное просишься".

Надо было подыскать как можно скорее инспектора, подходящего под мой

дух, - тоже лютого; при большой спешности и небольшом выборе попался такой:

лютости в нем оказалось довольно, но уже зато ничего другого не спрашивай.

- Я, - говорит, - ваше преосвященство, приму все это по-военному, чтобы

сразу...

- Хорошо, - отвечаю, - примись по-военному...

Он и принялся и с того начал, что молитвы распорядился не читать, но

петь хором, дабы устранить всякие шалости, и то петь по его команде. Взойдет

он при полном молчании и, пока не скомандует, все безмолвствуют; скомандует:

"Молитву!" и запоют. Но этот уже очень "по-военному" уставил; скомандует:

"Молит-в-у-у!" Семинаристы только запоют "Очи всех, Господи, на Тя упов..."

- он на половине слова кричит: "Ст-о-ой!" и подзывает одного:

- Фролов, поди сюда! Тот подходит.

- Ты Багреев?

- Нет-с, я Фролов.

- А-а: ты Фролов?! Отчего же это я думал, что ты Багреев?

Опять хохот, и опять ко мне жалобы. Нет, вижу - не годится этот с

военными приемами, и нашел кое-как цивилиста, который был хотя не столь лют,

но благоразумнее действовал: перед учениками притворялся самым слабым

добряком, а мне все ябедничал и повсюду рассказывал ужасы о моем зверстве. Я

это знал и, видя, что эта мера оказывается действительною, не претил его

системе.

Насилу этих своею "лютостию" в повиновение привел, в зрелом возрасте

чудеса пошли: доносят мне, что в соборного протоиерея воз сена в середину

въехал и не может выехать. Посылаю узнавать; говорят: действительно так.

Протопоп был тучный; после обедни крестил в купеческом доме и вдоволь

облепихою угостился, а что от этой облепихи, что от другой тамошней ягоды,

дикуши, хмель самый тяжелый и глупый. То и с этим сталось: пришел домой,

часа четыре заснул, встал и, выпив жбан квасу, лег грудью на окно, чтобы

поговорить с кем-то, кто внизу стоял, и вдруг... воз с сеном в него въехал.

Ведь все это глупое такое, что даже противно сделается, а разделается, так,

пожалуй, еще противней станет. На другой день келейник подает мне сапоги и

докладывает, что "слава богу, говорит, из отца протопопа воз с сеном уже

выехал".

- Очень рад, - говорю, - таковой радости; но подай-ка мне эту историю

обстоятельно.

Оказывается, что протопоп, имевший двухэтажный дом, лег на окно, под

которым были ворота, и в них в эту минуту въехал воз с сеном, причем ему, от

облепихи и от сна до одури, показалось, что это в него въехало. Невероятно,

но, однако, так было: credo, quia absurdum. {Верю, потому что нелепо (лат)}.

Как же сего дивотворного мужа спасли?

А тоже дивотворно: встать он ни за что не соглашался, потому что в нем

воз сидит; лекарь не находил лекарства против сего недуга. Тогда шаманку

призвали; та повертелась, постучала и велела на дворе воз сена наложить и

назад выехать; больной принял, что это из него выехало, и исцелел.

Ну, после этого делайте с ним что хотите, а он свое уже сделал: и людей

насмешил, и шаманку призвал идольскими чарами его пользовать; а такие вещи

там не в мешочке лежат, а по дорожке бежат. "Что-де попы, - они ничего не

значат и сами наших шаманов зовут шайтана отгонять". И идут себе да идут

этакие глупости. Долго я приправлял, как мог, сии дымящие лампады, и

приходская часть мне через них невыносимо надокучила; но зато настал давно

желанный и вожделенный миг, когда я мог всего себя посвятить трудам по

просвещению диких овец моей паствы, пасущихся без пастыря.

Забрал я себе все касающиеся этой части бумаги и присел за них

вплотную, так что и от стола не отхожу.

^ ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ознакомясь с миссионерскими отчетностями, я остался всею деятельностью

недоволен более, чем деятельностью моего приходского духовенства: обращений

в христианство было чрезвычайно мало, да и то ясно было, что добрая доля

этих обращений значилась только на бумаге. На самом же деле одни из крещеных

снова возвращались в свою прежнюю веру - ламайскую или шаманскую; а другие

делали из всех этих вер самое странное и нелепое смешение: они молились и

Христу с его апостолами, и Будде с его буддисидами да тенгеринами, и

войлочным сумочкам с шаманскими ангонами. Двоеверие держалось не у одних

кочевников, а почти и повсеместно в моей пастве, которая не представляла

отдельной ветви какой-нибудь одной народности, а какие-то щепы и осколки бог

весть когда и откуда сюда попавших племенных разновидностей, бедных по языку

и еще более бедных по понятиям и фантазии. Видя, что все, касающееся

миссионерства, находится здесь в таком хаосе, я возымел об этих моих

сотрудниках мнение самое невыгодное и обошелся с ними нетерпеливо сурово.

Вообще я стал очень раздражителен, и данное мне прозвище "лютого" начало мне

приличествовать. Особенно испытал на себе печать моего гневливого нетерпения

бедный монастырек, который я избрал для своего жительства и при котором

желал основать школу для местных инородцев. Расспросив чернецов, я узнал,

что в городе почти все говорят по-якутски, но из моих иноков изо всех

по-инородчески говорит только один очень престарелый иеромонах, отец Кириак,

да и тот к делу проповеди не годится, а если и годится, то, хоть его убей,

не хочет идти к диким проповедовать.

- Что это, - спрашиваю, - за ослушник, и как он смеет? Сказать ему, что

я этого не люблю и не потерплю.

Но экклезиарх мне отвечает, что слова мои передаст, но послушания от

Кириака не ожидает, потому что это уже ему не первое: что и два мои быстро

друг за другом сменившиеся предместника с ним строгость пробовали, но он

уперся и одно отвечает:

- "Душу за моего Христа положить рад, а крестить там (то есть в

пустынях) не стану". Даже, говорит, сам просил лучше сана его лишить, но

туда не посылать. И от священнодействия много лет был за это ослушание

запрещен, но нимало тем не тяготился, а, напротив, с радостью нес самую

простую службу: то сторожем, то в звонарне. И всеми любим: и братией, и

мирянами, и даже язычниками.

- Как? - удивляюсь, - неужто даже и язычниками?

- Да, владыко, и язычники к нему иные заходят.

- За каким же делом?

- Уважают его как-то исстари, когда еще он на проповедь ездил в прежнее

время.

- Да каков он был в то, в прежнее-то время?

- Прежде самый успешный миссионер был и множество людей обращал.

- Что же ему такое сделалось? отчего он бросил эту деятельность?

- Понять нельзя, владыко; вдруг ему что-то приключилось: вернулся из

степей, принес в алтарь мирницу и дароносицу и говорит: "Ставлю и не возьму

опять, доколе не придет час".

- Какой же ему нужен час? что он под сим разумеет?

- Не знаю, владыко.

- Да неужто же вы у него никто этого не добивались? О, роде лукавый,

доколе живу с вами и терплю вас? Как вас это ничто, дела касающееся, не

интересует? Попомните себе, что если тех, кои ни горячи, ни холодны, господь

обещал изблевать с уст своих, то чего удостоитесь вы, совершенно холодные?

Но мой экклезиарх оправдывается:

- Всячески, - говорит, - владыко, мы у него любопытствовали, но он одно

отвечает: "Нет, говорит, детушки, это дело не шутка, - это страшное... я на

это смотреть не могу".

А что такое страшное, на это экклезиарх не мог мне ничего

обстоятельного ответить, а сказал только, что "полагаем-де так, что отцу

Кириаку при проповеди какое-либо откровение было". Меня это рассердило.

Признаюсь вам, я недолюбливаю этот ассортимент "слывущих", которые вживе

чудеса творят и непосредственными откровениями хвалятся, и причины имею их

недолюбливать. А потому я сейчас же потребовал этого строптивого Кириака к

себе и, не довольствуясь тем, что уже достаточно слыл грозным и лютым, взял

да еще принасупился: был готов опалить его гневом, как только покажется. Но

пришел к моим очам монашек такой маленький, такой тихий, что не на кого и

взоров метать; одет в облинялой коленкоровой ряске, клобук толстым сукном

покрыт, собой черненький, востролиценький, а входит бодро, без всякого

подобострастия, и первый меня приветствует:

- Здравствуй, владыко!

Я не отвечаю на его приветствие, а начинаю сурово:

- Ты что это здесь чудишь, приятель?

- Как, - говорит, - владыко? Прости, будь милостив: я маленько на ухо

туг - не все дослышал.

Я еще погромче повторил.

- Теперь, мол, понял?

- Нет, - отвечает, - ничего не понял.

- А почему ты с проповедью идти не хочешь и крестить инородцев

избегаешь?

- Я, - говорит, - владыко, ездил и крестил, пока опыта не имел.

- Да, мол, а опыт получивши, и перестал?

- Перестал.

- Что же сему за причина? Вздохнул и отвечает:

- В сердце моем сия причина, владыко, и сердцеведец ее видит, что

велика она и мне. немощному, непосильна... Не могу!

И с сим в ноги мне поклонился. Я его поднял и говорю:

- Ты мне не кланяйся, а объясни: что ты, откровение, что ли, какое

получил или с самим богом беседовал?

Он с кроткою укоризною отвечает:

- Не смейся, владыко; я не Моисей, божий избранник, чтобы мне с богом

беседовать; тебе грех так думать.

Я устыдился своего пыла и смягчился, и говорю ему:

- Так что же? за чем дело?

- А за тем, видно, и дело, - отвечает, - что я не Моисей, что я,

владыко, робок и свою силу-меру знаю: из Египта-то языческого я вывесть -

выведу, а Чермного моря не рассеку и из степи не выведу, и воздвигну простые

сердца на ропот к преобиде духа святого.

Видя этакую образность в его живой речи, я было заключил, что он,

вероятно, сам из раскольников, и спрашиваю:

- Да ты сам-то каким чудом в единение с церковью приведен?

- Я, - отвечает, - в единении с нею с моего младенчества и пребуду в

нем даже до гроба.

И рассказал мне препростое и престранное свое происхождение. Отец у

него был поп, рано овдовел; повенчал какую-то незаконную свадьбу и был лишен

места, да так, что всю жизнь потом не мог себе его нигде отыскать, а состоял

при некоей пожилой важной даме, которая всю жизнь с места на место ездила и,

боясь умереть без покаяния, для этого случая сего попа при себе возила. Едет

она - он на передней лавочке с нею в карете сидит; а она в дом войдет - он в

передней с лакеями ее ожидает. И можете себе вообразить человека, у которого

этакая была вся жизнь! А между тем он, не имея уже своего алтаря, питался

буквально от своей дароносицы, которая с ним за пазухою путешествовала, и на

сынишку он у этой дамы какие-то крохи вымаливал, чтобы в училище его

содержать. Так они и в Сибирь попали: барыня сюда поехала дочь навестить,

которая была тут за губернатором замужем, и попа с дароносицей на передней

лавочке привезла. Но как путь был далекий, да к тому же еще барыня тут долго

оставаться собиралась, то попик, любя сынишку, не соглашался без него ехать.

Барыня подумала-подумала - и, видя, что ей родительских чувств не

переупрямить, согласилась и взяла с собою и мальчишку. Так он сзади за

каретою переехал из Европы в Азию, имея при сем путевым долгом охранять

своим присутствием привязанный на запятках чемодан, на котором и самого его

привязали, дабы сонный не свалился. Тут и его барыня и его отец умерли, а он

остался, за бедностию курса не кончил, в солдаты попал, этап водил. Имея

меткий глаз, по приказанию начальства, не целясь, вдогон за каким-то беглым

пулю пустил и без всякого желания, на свое горе, убил того, и с той поры он

все страдал, все мучился и, сделавшись негодным к службе, в монахи пошел,

где его отличное поведение было замечено, а знание инородческого языка и его

религиозность побудили склонить его к миссионерству.

Выслушал я эту простую, но трогательную повесть старика, и стало мне

его до жуткости жалко, и чтобы переменить с ним тон, я ему говорю:

- Так, стало быть, это, что подозревают, будто ты чудеса какие-нибудь

видел, это неправда?

Но он отвечает:

- Отчего же, владыко, неправда?

- Как?.. так ты видел чудеса?

- Кто же, владыко, чудес не видел?

- Однако?

- Что однако? Куда ни глянь - все чудо: вода ходит в облаке, воздух

землю держит, как перышко; вот мы с тобою прах и пепел, а движемся и мыслим,

и то мне чудесно; а умрем, и прах рассыпется, а дух пойдет к тому, кто его в

нас заключил. И то мне чудно: как он наг безо всего пойдет? кто ему крыла

даст, яко голубице, да полетит и почиет?

- Ну, это-то, мол, мы оставим другим рассуждать, а ты скажи мне, не

виляя умом: не было ли с тобою в жизни каких-либо необычайных явлений или

чего иного в сем роде?

- Было отчасти и это.

- Что же такое?

- Очень, - говорит, - владыко, с детства я был взыскан божиею милостию

и недостойно получал дважды чудесные заступления.

- Гм? рассказывай.

- Первый раз это было, владыко, в сущем младенчестве. В третьем классе

я был еще, и очень мне в поле гулять идти хотелось. Мы, трое мальчишек,

пошли у смотрителя рекреацию просить, да не выпросили и решились солгать, а

зачинщик всему тому я был. "Давай, говорю, ребята, всех обманем, побежим и

закричим: отпустил, отпустил!" Так и сделали; все с нашего слова и

разбежались из классов и пошли гулять и купаться да рыбчонку ловить. А к

вечеру на меня страх и напал: что мне будет, как домой вернемся? - запорет

смотритель. Прихожу и гляжу - уже и розги в лохани стоят; я скорей драла, да

в баню, спрятался под полок, да и ну молиться: "Господи! хоть нельзя, чтобы

меня не пороть, но сделай, чтобы не пороли!" И так усердно об этом в жару

веры молился, что даже запотел и обессилел; но тут вдруг на меня чудной

прохладой тихой повеяло, и у сердца как голубок тепленький зашевелился, и

стал я верить в невозможность спасения как в возможное, и покой ощутил и

такую отвагу, что вот не боюсь ничего, да и кончено! И взял да и спать лег:

а просыпаюсь, слышу, товарищи-ребятишки весело кричат: "Кирюшка! Кирюшка!

где ты? вылезай скорей, - тебя пороть не будут, ревизор приехал и нас гулять

отпустил".

- Чудо, - говорю, - твое простое.

- Просто и есть, владыко, как сама троица во единице - простое

существо, - отвечал он и с неописаннейшим блаженством во взоре добавил:

- Да ведь как я, владыко, его чувствовал-то! Как пришел-то он, батюшка

мой, отрадненький! удивил и обрадовал. Сам суди: всей вселенной он не в

обхват, а, видя ребячью скорбь, под банный полочек к мальчонке подполз в

дусе хлада тонка и за пазушкой обитал...

Я вам должен признаться, что я более всяких представлений о божестве

люблю этого нашего русского бога, который творит себе обитель "за пазушкои".

Тут, что нам господа греки ни толкуй и как ни доказывай, что мы им обязаны

тем, что и бога через них знаем, а не они нам его открыли; - не в их пышном

византийстве мы обрели его в дыме каждений, а он у нас свой, притоманный и

по-нашему, попросту, всюду ходит, и под банный полочек без ладана в дусе

хлада тонка проникнет, и за теплой пазухой голубком приоборкается.

- Продолжай, - говорю, - отец Кириак, - о другом чуде рассказа жду.

- Сейчас и про другое, владыко. Это было, как я стал уже дальше от

него, помаловернее, - это было, как я сюда за каретою ехал. Взять меня надо

было из российского училища и сюда перевести перед самым экзаменом. Я не

боялся, потому что первым учеником был и меня бы без экзамена в семинарию

приняли; а смотритель возьми да и напиши мне свидетельство во всем

посредственное. "Это, говорит, нарочно, для нашей славы, чтобы тебя там

экзаменовать стали и увидали, каковых мы за посредственных считаем". Горе

было нам с отцом ужасное; а к тому же, хотя отец меня и заставлял, чтобы я

дорогою, на запятках сидя, учился, но я раз заснул и, через речку вброд

переезжая, все книжки свои потерял. Сам горько плачучи, отец прежестоко меня

за это на постоялом дворе выпорол; а все-таки, пока мы до Сибири доехали, я

все позабыл и начинаю опять по-ребячьи молиться: "Господи, помоги! сделай,

чтобы меня без экзамена приняли". Нет; как его ни просил, посмотрели на мое

свидетельство и велели на экзамен идти. Прихожу печальный; все ребята

веселые и в чехарду друг через дружку прыгают, - один я такой, да еще

другой, тощий-претощий, мальчишка сидит, не учится, так, от слабости,

говорит "лихорадка забила". А я сижу, гляжу в книгу и начинаю в уме

перекоряться с господом: "Ну что же? думаю, ведь уж как я тебя просил, а ты

вот ничего и не сделал!" И с этим встал, чтобы пойти воды напиться, а меня

как что-то по самой середине камеры хлоп по затылку и на пол бросило... Я

подумал: "Это, верно, за наказание! помочь-то бог мне ничего не помог, а вот

еще и ударил". Ан смотрю, нет: это просто тот больной мальчик через меня

прыгнуть вздумал, да не осилил, и сам упал и меня сбил. А другие мне

говорят: "Гляди-ка, чужак, у тебя рука-то мотается". Попробовал, а рука

сломана. Повели меня в больницу и положили, а отец туда пришел и говорит:

"Не тужи, Кирюша, тебя зато теперь без экзамена приняли". Тут я и понял, как

бог-то все устроил, и плакать стал... А экзамен-то легкий-прелегкий был, так

что я его шутя бы и выдержал. Значит, не знал я, дурачок, чего просил, но и

то исполнено, да еще с вразумлением.

- Ах ты, - говорю, - отец Кириак, отец Кириак, да ты человек

преутешительный!.. - Расцеловал я его неоднократно, отпустил и, ни о чем

более не расспрашивая, велел ему с завтрашнего же дня ходить ко мне учить

меня тунгузскому и якутскому языку.

^ ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Но отступив со своею суровостию от Кириака, я зато напустился на прочих

монахов своего монастырька, от коих, по правде сказать, не видал ни

Кириакова простодушия и никакого дела на службу веры полезного: живут себе

этаким, так сказать, форпостом христианства в краю язычников, а ничего,

ленивцы, не делают - даже языку туземному ни один не озаботился научиться.

Щунял я их, щунял келейно и, наконец, с амвона на них громыхнул словом

царя Ивана к преподобному Гурию, что "напрасно-де именуют чернецов ангелами,

- нет им с ангелами сравнения, ни какого-либо подобия, а должны они

уподобляться апостолам, которых Христос послал учить и крестить!"

Кириак приходит ко мне на другой день урок давать и прямо мне в ноги:

- Что ты? что ты? - говорю, подымая его, - учителю благий, тебе это не

довлеет ученику в ноги кланяться.

- Нет, владыко, уж очень ты меня утешил, так утешил, что я и в жизнь не

чаял такого утешения!

- Да чем, - говорю, - божий человек, ты так мною обрадован?

- А что велишь монахам учиться, да идучи вперед учить, а потом

крестить; ты прав, владыко, что такой порядок устроил, его и Христос велел,

и приточник поучает: "идеже несть учения души, несть добра". Крестить-то они

все могучи, а обучить слову нетяги.

- Ну, уж это, - говорю, - ты меня, брат, кажется, шире понял, чем я

говорил; этак ведь, по-твоему, и детей бы не надо крестить.

- Дети христианские другое дело, владыко.

- Ну да; и предков бы наших князь Владимир не окрестил, если бы долго

от них научености ждал.

А он мне отвечает:

- Эх, владыко, да ведь и впрямь бы их, может, прежде поучить лучше

было. А то сам, чай, в летописи читал - все больно скоро варом вскипело,

"понеже благочестие его со страхом бе сопряжено". Платон митрополит мудро

сказал: "Владимир поспешил, а греки слукавили, - невежд ненаученных

окрестили". Что нам их спешке с лукавством следовать? ведь они, знаешь,

"льстивы даже до сего дня". Итак, во Христа-то мы крестимся, да во Христа не

облекаемся. Тщетно это так крестить, владыко!

- Как, - говорю, - тщетно? Отец Кириак, что ты это, батюшка,

проповедуешь?

- А что же, - отвечает, - владыко? - ведь это благочестивой тростью

писано, что одно водное крещение невежде к приобретению жизни вечной не

служит.

Посмотрел я на него и говорю серьезно:

- Послушай, отец Кириак, ведь ты еретичествуешь.

- Нет, - отвечает, - во мне нет ереси, я по тайноводству святого

Кирилла Иерусалимского правоверно говорю: "Симон Волхв в купели тело омочи

водою, но сердце не просвети духом, и сниде, и изыде телом, а душою не

спогребеся, и не возста". Что окрестился, что выкупался, все равно

христианином не был. Жив господь и жива душа твоя, владыко, - вспомни, разве

не писано будут и крещеные, которые услышат "не вем вас", и некрещеные,

которые от дел совести оправдятся и внидут, яко хранившие правду и истину.

Неужели же ты сие отметаешь?

Ну, думаю, подождем об этом беседовать, и говорю:

- Давай-ка, - говорю, - брат, не иерусалимскому, а дикарскому языку

учиться, бери указку, да не больно сердись, если я