Реферат: Еть на примере Бишкека проблему отношений старожилов и мигрантов в социокультурном пространстве города - старую как мир, но «вечно молодую» в своей актуальности

Наталья Космарская

(Институт востоковедения РАН)


«Понаехали тут…» по-бишкекски

Мигранты и старожилы в городе как зеркало «киргизской революции»


Получив приглашение написать статью для данного сборника, я планировала, двигаясь в русле своих традиционных научных интересов, связанных с Центральной Азией и, в частности, с Киргизией, рассмотреть на примере Бишкека проблему отношений старожилов и мигрантов в социокультурном пространстве города — старую как мир, но «вечно молодую» в своей актуальности.

Примечательно, что в городах многих постсоветских государств эта проблема отличается значительным своеобразием по сравнению с урбанистическими центрами Запада (того времени, когда они начали активно изучаться социологами и антропологами). Если говорить кратко, одно из важнейших отличий состоит в специфике самой миграции 1. Городская стабильность западных стран (в первую очередь европейских), начиная с послевоенного периода, подвергается испытанию на прочность внешними трудовыми миграциями из так называемого третьего мира, которые принесли в города множество людей не просто иной культуры, но других по своей расовой, этнической и конфессиональной принадлежности. А в странах бывшего СССР мы имеем дело с внутренними (сельско-городскими) миграциями, которые заметно активизировались там из-за экономического хаоса, серьезно затронувшего мучительно и неэффективно реформируемое сельское хозяйство. В Центральной Азии росту территориальной мобильности сельской молодежи способствовал еще и дисбаланс возрастной структуры в пользу молодых групп в сочетании с дефицитом земель.

В Киргизии эти процессы протекали, начиная с позднесоветского времени, весьма бурно, что в сочетании с рядом местных особенностей делает страну и в первую очередь ее столицу очень интересным объектом для изучения проблемы «мигранты и старожилы в городе». Однако из-за всего, что происходило в стране начиная с апреля 2010 г., написание статьи вышло для меня за рамки узко тематической задачи.

Буквально за несколько месяцев весны-лета 2010 г. Киргизия пережила очередную «революцию», а по сути, государственный переворот с такими уже не новыми для жителей Бишкека атрибутами, как мародерство и прочие бесчинства внешне неуправляемой толпы. Позднее, после некоторого успокоения, разразился вызвавший значительное число жертв и огромные материальные разрушения конфликт на юге Киргизии. Страна, долгие годы претендовавшая (и не без некоторых оснований) на звание «острова демократии в Центральной Азии» и «среднеазиатской Швейцарии»; страна, в которой число университетов и НПО на душу населения является чуть ли ни одним из самых высоких среди новых независимых государств; страна, в высшей степени открытая разнообразным внешним, в первую очередь — западным влияниям и вливаниям — на глазах изумленного мира в одночасье, по историческим меркам, превратилась в «остров» безвластия и анархии, а угроза потери ею государственности и/или распада на две части, по мнению многих экспертов, была весьма реальна.

Естественно, в подобной ситуации не наблюдалось недостатка в желающих высказаться по поводу событий в «маленькой горной республике». Интернет был переполнен прогнозами, интерпретациями, описаниями; поисками правых и виноватых; он гудел от эмоций, особенно обильно выплескиваемых в сеть через различные форумы и комментарии к статьям и очеркам. Хотя аналитический уровень появившихся по «горячим следам» материалов разнится, практически все они относятся к жанру «общих рассуждений», с добавлением, в лучшем случае, некоторых «наблюдений», сделанных во время кратких визитов в страну. Наверное, трудно было ожидать чего-то другого: в сложившейся ситуации очевидны трудности сбора полноценного полевого материала. Главная из них состоит в том, что обращаться к людям и рассчитывать на их взвешенное, основанное на рефлексии, а не на эмоциях, мнение в «взбаламученном» обществе вряд ли можно признать «социологичным». Тем самым возрастает ценность полевых материалов, собранных в нормальных условиях. Ввести их в научный оборот, заняв как можно более отстраненную позицию, и попытаться таким образом вернуть обсуждение ситуации в Киргизии в исследовательское поле, мне представляется поэтому крайне важной задачей.

Кроме того, сама выбранная мной для анализа достаточно узкая (на фоне «глобальности» происходивших в Киргизии процессов), хотя и актуальная проблема, заиграла в описанном контексте новыми красками. С ее помощью я попробую ответить на вопросы более широкого плана.

Можно ли было почувствовать признаки надвигающейся социальной бури через умонастроения горожан, зафиксированные в более ранний период? Что можно узнать с помощью деконструкции основанных на инстинктах и эмоциях клише и стереотипов, оправдывающих взаимную интолерантность различных (этно)культурных групп в столице отдельно взятого постсоветского государства? Существует ли преемственность между ситуацией вокруг мигрантов в городе в конце 1980 –х — начале 1990-х гг. и тем, как она развивалась во время и после так называемой революции тюльпанов 2005 г.; иными словами, в какой мере у событий апреля 2010 г. в Бишкеке «ноги» растут из прошлого?

Наконец, сформулирую задачи, навеянные непосредственно ходом обсуждения экспертным сообществом ситуации в Киргизии. После кровавого конфликта на юге страны неоднократно заявлялось, правда, в довольно обтекаемой форме, о возможном новом витке напряженности на ее севере. Каковы могут быть направления этих социальных «разломов» в той части страны, где социально-экономическая и этнокультурная ситуация заметно отличается от южной? И последнее. Дискуссия об июньских событиях на юге, возможно, против воли ее участников, приобрела весьма жесткую дихотомичность в виде постоянных рассуждений о том, что есть узбеки и что есть киргизы. Между тем наверняка известная многим специалистам высокая степень раздробленности самих киргизов по ряду важных признаков ушла в тень, что сильно ударяет по стереоскопичности нашего понимания происходящего.

Статья основана на анализе полевых материалов, собранных осенью 2008 г. в Бишкеке в рамках международного научного проекта «Идентичность и этнокультурные границы в городах постсоветской Центральной Азии (на примере Бишкека, Каракола, Ташкента и Ферганы)», который осуществляется методами качественной социологии при поддержке фонда Leverhulme Trust (Великобритания, 2007–2012) 2. Основа этих материалов, кроме наблюдений за жизнью города и анализа местной прессы — 35 углубленных интервью с бишкекчанами, в основном старожилами (из них 23 — киргизы, остальные — русские и представители других этнических групп). А начнем мы с необходимого для целей нашего анализа краткого экскурса в историю развития того города, который сейчас называется Бишкеком.


^ Немного о давней и близкой истории


Крепость Пишпек, развившаяся впоследствии в одноименный город, а далее в г. Фрунзе и, после распада СССР, в столицу Киргизской Республики г. Бишкек, была основана в 1825 г. кокандским ханом. Укрепляя свои позиции в Чуйской долине, российские войска покорили крепость в 1862 г., поддержав поднятое одним из северных племен киргизов восстание против кокандцев. Впоследствии на месте крепости разместился казачий пикет, начал функционировать базар и постепенно стали селиться жители будущего города. Подобно крепости Верный (она также была основана из стратегических соображений как русское военное укрепление, ставшее впоследствии Алма-Атой), в Пишпеке-Фрунзе-Бишкеке все начиналось с чистого листа — ведь и у киргизов, как и у казахов-кочевников, отсутствовали навыки городской жизни. Русские 3 и киргизы, по мере их оседания, селились вперемешку — и в одноэтажных домах («частный сектор»), и в постепенно заполняющих городское пространство, в основном в эпоху Брежнева и позднее, многоэтажках, скомпонованных здесь в так называемые микрорайоны.

Столица очень долго была преимущественно «русским» городом — и в этническом смысле (доля киргизов росла очень медленно, и некиргизы составляли в нем большинство почти до распада СССР 4), но, главное, в культурном отношении, оставаясь пространством советской наднациональной урбанистической культуры и образа жизни. В поздне- и постсоветское время, из-за массового оттока русских и притока киргизов, ситуация быстро начала меняться: по Первой национальной переписи населения (1999 г.) доля киргизов в столице составляла уже 52,2%, а доля русских снизилась до 33,2% [Население Кыргызстана 2000: 78], а по предварительным данным переписи 2009 г. цифры, соответственно, равны 58,6 и 26%.

Что стоит за этими сухими официальными данными? В советское время, когда проходило медленное «оседание» киргизов в ходе становления колхозно-совхозной системы и большинство их продолжало жить в сельской местности, главной причиной их переезда в столицу было получение высшего образования (не поступившие в вуз, в отличие от русскоязычных молодых людей, стремящихся устроиться на работу, как правило, покидали город 5). После окончания вузов киргизская молодежь пополняла ряды госслужащих и интеллигенции. В результате, в условиях смешанного расселения, сформировался особый слой преимущественно русскоязычных киргизов — многолетних городских жителей, часто уже не в первом поколении, представляющих по отношению к землякам из аилов специфическое сообщество, весьма близкое к русским по социальному статусу, образу жизни и культурным нормам 6. В Киргизии за ними так и закрепилось название — «городские киргизы» (аналог в Казахстане — «асфальтовые казахи»), ставшее, что актуально и до сих, важнейшим компонентом их самоидентификации:

«И. (интервьюер): Когда вас спрашивают, откуда Вы, как Вы отвечаете?

Р. (респондент): Я называю как есть. Я говорю: я сам с города, я городской» (мужчина, киргиз, 1972 г. р., в/обр., преподаватель вуза).


Постепенно миграционное давление на города и, в первую очередь, на столицу со стороны сельских киргизов усиливалось, что было вызвано их стабильно высоким уровнем рождаемости (с начала 1960-х и до конца 1980-х гг. сельское население страны удвоилось) и, соответственно, все сильнее ощущаемой нехваткой рабочих мест в аграрном секторе. В 1989 г. в Киргизии, поднявшись на волне «национального возрождения», громко заявила о себе общественная организация «Ашар» («Взаимопомощь»), представлявшая интересы проживавших в тогдашнем Фрунзе в течение ряда лет мигрантов, не имевших собственного жилья. Именно эта сила, стремясь сначала к решению хозяйственных задач (легализация захваченных участков под жилье, «выбивание» средств на строительство и благоустройство), в то «протестное» время быстро перешла к оппонированию власти (тогда еще общесоюзной) и по политико-идеологическим, и по национальным вопросам. Как раз тогда в обыденный и медийный лексикон вошло слово «самозастройки» — материализованный результат незаконной деятельности по захвату земельных участков.

Наступление независимости кинуло в водоворот непростой городской жизни новые массы молодых сельчан. На полюсе притяжения города это стало побочным эффектом вполне позитивных административных новаций — резкого ослабления тотального контроля за перемещением людей (режим прописки) после прихода к власти Аскара Акаева. В отличие от мигрантов-«ашаровцев», большинство которых к моменту распада СССР жили в столице по пять-десять лет, имели высшее образование и/или городскую профессию, продвинулись по пути культурной интеграции (в том числе овладения русским языком), переселенцы новой волны быстро пополняли ряды культурных и экономических маргиналов. Смена ими образа жизни и среды обитания происходила уже в совершенно иных условиях. Позади — разваливающиеся колхозы и совхозы, впереди — столь же резкая ломка экономического устройства в городах, разруха, безработица и конец эпохи государственного патернализма. Неудивительно, что этот социальный слой стал отличной находкой для киргизских националистов, питательной средой для распространения идей превосходства «титульной нации» и практик бытового национализма. Хотя воспринимаемый сельской молодежью в качестве чужой и враждебной среды Город был «русским» (как отмечалось выше) не столько в этническом, сколько в социокультурном смысле, в специфических условиях суверенизации и «национального возрождения» недовольство этих депривированных людей изливалось в первую очередь на киргизстанских русских.

Жизнь в городе в первые постсоветские годы изменилась не только с точки зрения социально-психологического климата, но и в других аспектах. Емкую характеристику этих сдвигов находим в работе Ирины Костюковой, которая специально изучала ситуацию вокруг сельских мигрантов в Бишкеке. Город оказался окруженным «кольцом самозастроек, почти равным по площади той, которую он занимал до их появления… Это огромные пространства, заполненные сараями, полуземлянками, начатыми и из-за нехватки средств оставленными в разной степени строительства домами… Нет дорог, воды, электричества. Почти у 60% (по другим источникам — у 90%) трудоспособного населения нет постоянной работы… Реальные возможности занятости для недавних мигрантов ничтожны. Это означает, что… основными источниками дохода самозастройщиков являются “криминальный или полукриминальный бизнес, рэкет, спекуляция, поденщина”» [Костюкова 1994: 87, 88; см. также Kostyukova 1994]. При отсутствии строгого учета реальная численность населения города уже тогда существенно превышала официальную (по некоторым оценкам, в два раза), что характерно, впрочем, и для сегодняшнего дня.

В подобной ситуации «неудобства» начали испытывать уже не только русские, но и городские киргизы. Трения между двумя сегментами титульного населения начали выходить на поверхность в условиях активизации сельско-городских миграций, что способствовало еще большему сближению городских киргизов с русскими и стало одной из важных причин постепенного смягчения бытового национализма 7. Моими исследованиями середины 1990-х гг. отчетливо фиксируются также жесткие различия, в глазах русских, между пришлыми киргизами-сельчанами и горожанами, причем вербально это выражалось в гораздо более резкой форме, чем в устах киргизов-старожилов. Описанные водоразделы явственно видны по отрывку из интервью с женщиной, прожившей три года в России и вернувшейся в Бишкек в 1996 г.:

«Просто я именно вот это ощутила, что люди поняли, что лучше зарабатывать себе на хлеб спокойно, нежели решать, русский ты или киргиз, на каком языке ты говоришь и все остальное. Вот это я заметила сразу. Тем более, что чаще всего, опять-таки, встречаясь в таких ситуациях, когда тебе указывали на твою национальность и отправляли тебя на твою, так сказать, родину, хотя родина наша здесь — это были чаще всего люди, которые буквально, будем говорить, пять лет, даже и того меньше, года два-три живут в Бишкеке; их видно, что они только что спустились с гор. Их даже так же называли вот буквально киргизы, которые живут в городе, которые не в первом поколении городские жители. Или хотя бы те, кто уже получил здесь высшее образование, хотя бы пять лет прожили здесь — они уже совершенно по-другому на это смотрели. У них совершенно были другие взгляды, у них не было необходимости решать национальный вопрос, они решали совершенно другие проблемы. По работе, по бизнесу, где угодно. А какая-нибудь простая, задрипанная крестьянка, грязная, черная, она там кричала — “Что ты, русская, тут расселась, уступи мне место. Я киргизка, это моя земля!” Чаще всего было именно так. А сейчас этого намного меньше, потому что та же эта киргизка, продавая там молоко, она приходит и предлагает тебе его по-русски, и говорит тебе — “Пожалуйста, купите, и спасибо большое за покупку”. И это не выдумано мной, это очевидно так, это из жизни!»


Город все же сумел, хотя и медленно, «переварить» и вторую волну миграции; некоторые возникшие вокруг города «новостройки» постепенно «облагородились» и преобразовались в отдаленные от центра спальные районы. Это произошло в значительной степени (как видно и из только что приведенного отрывка) благодаря динамичной силе рынка, позволившей многим новоиспеченным горожанам встать на ноги в социальном плане и побудившей их адаптироваться, поменять свое восприятие реальности.

В первое десятилетие нового века заметно изменился региональный вектор сельско-городских миграций. В 1980 — начале 1990-х гг. наиболее активно отдавали население северные области, прежде всего Нарынская, отличающаяся слаборазвитой экономикой и очень тяжелыми климатическими условиями. Южные же киргизы, искавшие счастья в городе, в тот период переселялись в основном в Ош, что и стало одной из причин кровавой ошской трагедии 1990 г. [подр. см. Брусина 1995: 99, 102; Алымбаева 2008: 71 —72]. Позднее все активнее задвигался и юг…

Новая страница в миграционной истории Бишкека связана с событиями марта 2005 г., которые именуют «революцией тюльпанов». Не имея здесь возможности подробно останавливаться на ее причинах и событийном развитии, отмечу лишь, что смена хозяина местного Белого дома (А. Акаева на К. Бакиева) означала решительный сдвиг в соотношении сил между крупнейшими политическими группировками страны, разделенными в первую очередь по региональному признаку — на «южан» и «северян». Появление на «троне», впервые за несколько десятилетий 8, «южного» президента дало толчок активному движению в столицу киргизов из южных областей: началась региональная ротация чиновников всех уровней, а вслед за ними потянулись и представители бизнеса. Но для нашего анализа не это главное. «Революция», при всей огромной роли, которую сыграла в ней мобилизация «сверху», согласно уже давно открытым законам социального развития, не могла бы произойти без нарастания спонтанного недовольства «низов», положение которых стабильно ухудшалось, а на юге страны это ощущалось особенно остро 9. Неслучайно именно в предшествующие мартовской «революции» годы, а дальше — больше, начала все активнее проявлять себя трудовая миграция из южных областей в Казахстан и особенно в Россию, достигшая уже огромных масштабов 10.

Для понимания ситуации, сложившейся в Бишкеке к концу 2000-х гг., важны еще два момента. Во-первых, это особенности урбанизации страны. Имеются в виду ее низкий уровень в целом (по переписи 2009 г., городское население составляло 34% [Кыргызстан в цифрах 2010]), слаборазвитая сеть городских поселений и резкая «перекошенность» в сторону индустриального Бишкека, который, находясь на перекрестке транспортных путей, в непосредственной близости с развитым Казахстаном, был и продолжает оставаться не имеющим соперников центром притяжения мигрантов. Даже если сравнить последнюю официальную оценку числа бишкекчан (846 тыс. человек на 1 января 2010 г.) с численностью городского населения на тот же период (1846 тыс. человек) [Кыргызстан в цифрах 2010; Социально-экономическое положение 2010: 101], окажется, что столица «взяла на себя» около половины всех горожан страны.

Особое положение Бишкека в системе расселения отразилось и в особом отношении к нему киргизстанцев, прежде всего самих киргизов:

«Бишкек — это отдушина для нас. Город, для нас уже понимаем только один Город — Бишкек. Для нас это большие огни большого города… Потому что это единственный для нас город, столица, город, в котором чувствуем себя модернизированными… идем в ногу с остальным миром, что ли? Что не совсем уж такая большая деревня, забытая богом… С регионов, для них это возможность зацепиться за город, хоть как-то посмотреть эти огни большие. Пожить красивой жизнью… Бишкек — ну, это для Кыргызстана… это более святейшее место, это наш Нью-Йорк, это наш Лас-Вегас» (мужчина, киргиз, 1976 г. р., в/обр., преподаватель вуза).


На самом деле урбанизационный перекос в сторону Бишкека гораздо сильнее, чем говорит официальная статистика. Ни в 1990-е гг., ни позднее она не могла адекватно учесть насельников огромного, все разрастающегося 11 и состоящего в основном из малопригодных для жизни новостроек «миграционного пояса» Бишкека — насельников, которые, естественно, не сидят постоянно в своих «саманных хибарах» (выражение респондента), а каждое утро устремляются в город, чтобы любыми средствами заработать себе на пропитание: «Сколько в них сосредоточено жителей, точно не скажет никто… в этих новостройках не налажен точный учет, а перемещение прибывающих и выбывающих людей подобно броуновскому движению» [Тимирбаев 2007: 1].

Во-вторых, история «миграционного пояса» крепко-накрепко связано с таким характерным для Киргизии явлением, как незаконный захват земель с целью «закрепления» в городе любой ценой. Конечно, понятие «нахаловка» — имеются в виду кварталы состоящего из трущоб самостроя на окраинах советских и постсоветских городов, появилось не в Киргизии и не к одной Киргизии относится 12. Кардинальная разница состоит, однако, в значительных масштабах явления, в его упорной повторяемости (первые серии самозахватов, не встретив активного противодействия государства, при прочих равных условиях создали своего рода прецедент, и так случалось не один раз), а также в четкой и, естественно, пугающей всех корреляции с нарастанием народного недовольства — при очевидной слабости власти, и с последующими социальными катаклизмами. Конечно, социально-политические условия всегда разнились, ведь все началось еще на закате советского времени 13, но поведение властей каждый раз оказывалось таким, что ему трудно найти аналоги в бывших республиках. Вот что ответил один из респондентов на мой вопрос об истории самозахватов:

«Началось это, если быть исторически честным, еще при Масалиеве, когда начались так называемые самозахваты с благословления высших властей республики, и возникло кольцо этих бидонвилей вокруг города. Начиная с конца 80-х… А потом при Акаеве произошло то, что произошло… И последний взрыв этого строительства — после мартовской революции. Это, так сказать, наше ноу-хау, потому что, например, в Астане, когда мы были в марте этого года, местные жители не могли понять, о чем я их спрашиваю. Я их спрашиваю: у вас есть кольцо новостроек, самозастроек, а они не могли понять, о чем речь. Наверное, Назарбаев придушил бы на месте тех, кто захотел бы построить. И в Узбекистане это тоже абсолютно невозможно, где очень ценится земля, чтобы кто-то без ведома властей что-то строил…» (мужчина, русский, 1956 г. р., в/обр., журналист).


Обрисовав социально-политический контекст, который все постсоветские годы оказывал влияние на восприятие бишкекчанами многочисленных «приезжих», я перейду к анализу антимигрантского дискурса. На мой взгляд, его можно структурировать по четырем векторам, причем они не равновесны по своей значимости и находятся друг с другом в определенной логической связи.

Старожилы о мигрантах: основные линии дискурса неприязни


На первое место я бы поставила разграничение по линии «южане»-«северяне», которое резко актуализировалось после событий 2005 г. и перешло на уровень повседневного общения:

«Сейчас у нас все по региональному, вот сейчас встречаемся даже, знакомимся, вот первое, о чем спрашивают: откуда ты? Ты с какого рода? Вот если я скажу: я городской. Нет, откуда ты?».


Заметно и явное недовольство самим физическим присутствием «южан» в городе в огромных, как полагают респонденты, масштабах, что фиксируется через знакомые всем нам формулы «понаехали», «заполонили», «наплыв», «нашествие» и пр. Это удивляет некиргизов: они оценивают ситуацию со стороны («Вроде одна нация, а терпеть друг друга не могут») и видят очевидное наличие двойных стандартов при таких рассуждениях. Особенно эмоционально высказалась респондентка, жившая долгое время в Оше и сохранившая о городе и его людях теплые воспоминания. Вот ее рассказ о сотруднице, претендующей на «интеллигентность»:

«Интеллигентка! Как она себе называла… А рассуждает про ошских: “Ой, эти, с Оша, понаехали; ой, это же ошские, колхозники!” А я слушала, слушала и говорю: “Я, кстати, тоже с Оша”. “Ты чего, с Оша?” Такие шары на меня! Да, говорю, я там выросла, у меня там, можно сказать, моя родина, с детства выросла. А чего вам Ош-то так не нравится? Понаехали — не понаехали… Вы там хоть были, там жили? Кстати, Ош — областной город, в свое время очень красивый, ухоженный был, и люди там были все неплохие. Просто время так повернулось, что многие уехали. А вы сами откуда?  — Из Токмака [город в столичной, Чуйской области. — Н.К.]. Значит, говорю, из Токмака — это “не понаехали”, а с Оша — это “понаехали”? Сижу и думаю: сама же киргизка, сама же и разделяет… Твои же и понаехали, твоя же нация и понаехала. Другие что ли какие-то приехали? Живем-то все в одной стране» (женщина, кореянка, 1965 г. р., ср.-техн. обр., работник сферы обслуживания).


Естественно, что при появлении множества мигрантов в городе его «коренных» жителей могут ожидать значительные неудобства (об этом мы поговорим ниже). Однако частое ассоциирование мигрантов именно с «южанами» и предъявление им претензий чисто психологического свойства (проще говоря, их стереотипно считают «плохими людьми»), при том, что непосредственное общение старожилов с мигрантами, особенно жителями новостроек, крайне ограничено, если не вообще отсутствует, говорит о наличии более глубоких причин взаимной неприязни, о том; что фактор «откуда вы?» в этом дискурсе гораздо важнее фактора миграции как такового.

Различия между двумя группами биологизируются, признаются «естественными», «генетическими» и непреодолимыми: «…сами представители северных регионов республики и южных, они уже изначально в крови как-то настроены враждебно друг к другу». Не очень образованные люди всерьез рассуждают о том, что различным киргизским родам изначально присущи определенные качества, и у северных родов они сплошь «благородные», а у южных — малопривлекательные. Но и образованные видят в ситуации некую предопределенность: «Мы все северяне, и, разумеется (sic!), неприязненно относимся к южанам». Правда, вторые все же ощущают некоторую несообразность ситуации, когда человек вроде бы с широким кругозором занимается «приклеиванием ярлыков»:

«…мы с одним музыкантом поехали к буддийскому монаху, японцу, а он сам парень нарынский, он там родился, он комузист, известный музыкант, окончил чуть ли не консерваторию. И вот мы с ним собрались поехать туда. Он говорит: все классно, машина будет. Утром выходим — машины нет. Друга, говорит, попросил, а он ошмяк [пейоративное слово, используемое северными киргизами для обозначения выходцев с юга .— Н.К.], вот он меня “кинул”. Вот такие они все» (женщина, киргизка, 1964 г. р., в/обр., учитель).


Очень важный момент: стереотипизация «южан» часто осуществляется через сравнение их с узбеками, от которых они якобы приобрели негативные качества: «Ошские, они… как бы они как узбеки». Примеров очень много, но я вынуждена ограничиться несколькими.

Одни люди особо не пытаются понять причины своего негативного отношения к «южанам» и заодно к узбекам — не люблю, и всё тут. Вот отрывок из диалога с таксистом (студент, подрабатывающий частным извозом), который «с пол-оборота» с готовностью рассказывает незнакомому человеку о своих чувствах:

«Р. Не любят, да, у нас…

И. А почему не любят?

^ Р. Ну, это… они… Узбекистан есть же?

И. Ну да.

Р. Оттуда это узбеки приехали, они как-то смешанные, да? По типа узбеки. А узбеки же плохая нация…

^ И. Почему?

Р. Ну, плохая. Вам-то как — не знаю, но киргизы не любят…

[Далее рассказывает, кто вместе с ним учится в вузе. — Н.К.]

Р. С Нарына, с Иссык-куля... С Оша нет, хорошо.

И. А что, с ними было бы плохо?

^ Р. Ну да. Лично я не могу, да, с ними общаться.

И. Почему?

Р. Так».


Другие пытаются дать какие-то объяснения. Молодой киргиз, официант, приехал в Бишкек с севера, начал рассказывать о приезжих с юга, которых «здесь в основном недолюбливают». Интервьюер спрашивает о причинах:

«Они просто… Как объяснить вам? Здесь у нас в Кыргызстане… южан в основном не любят. Они как люди вот двуличные. Как бы, чуть что, сразу предают. Поэтому начали недолюбливать и стараются не общаться с ними».


В ответ на просьбу рассказать о каких-то случаях из личного опыта описывает несколько ситуаций, в которых фигурируют узбеки.

«И.: ^ Это вы все говорите об узбеках. А южане, ведь они киргизы.

Р.: Южане — это киргизы, но там тоже в основном живут узбеки. Узбеки, у них как бы получилась уже перемешка. Женятся, то-сё… А наши южане, южные вот люди, они с узбеками…».


Это ход мыслей простых ребят, недавно приехавших из села. А вот позиция человека образованного, имеющего в том числе и западный диплом:

«Они, как более южные, ну, как бы южане, они узбецкие внутри, такой торгашеский… ну, обманывают, двуличности больше, честно говоря. Есть такая какая-то скользкость… Скользкие люди… Ну, а киргизы — нет проблем [подразумевая северян. — Н.К.]».


Правда, отвечая тут же на вопрос интервьюера о возможных качествах северян, респондент признал: «Ну, северяне тоже есть такие же».

Молодой киргиз из Оша, человек приличной профессии (работник банка), живущий в микрорайоне, рассказывает о трениях с соседями:

«Недавно меня даже поругали: “cарт”. Слышали такое слово? По этому слову даже есть исследование одного научного деятеля, по-моему, даже русского, с России; “сарт” здесь подразумевается: узбек, ошский. У нас же диалект, если я на киргизском буду разговаривать здесь, в Бишкеке, местные сразу поймут — ааа, ты с Оша, значит… Я на первом этаже живу, и под нашей квартирой до часу, до двух часов ночи… они просто домохозяйки, им днем делать нечего, спят-спят, а ночью не спится им, выходят, разговаривают на скамеечке. Я их попросил: “Извините, девочки, пожалуйста, завтра у меня работа”. Промолчали. Покричал в третий раз. И на меня как наехали они все: “Сарт! Мы заставим, сделаем так, чтобы тебя отсюда выселили!”».


Замечу в скобках, что в 1990-е гг. киргизы проявляли свое недовольство соплеменниками-мигрантами в значительно более осторожных выражениях, испытывая неловкость от происходящего, а русские, напротив, рассказывая (ретроспективно) о проявлениях бытового национализма первых послесоветских лет, обычно не стеснялись в выражениях. За прошедшие годы ситуация переменилась. Именно киргизы настроены наиболее жестко и, как видно из приведенных в статье высказываний, на них слабо действуют часто звучащие из уст высокопоставленных политиков и чиновников заявления о том, что «нам нечего делить, мы одна нация», и т. п.

Мы выходим тут на очень сложный, эмоционально и политически «чувствительный», в особенности после событий на юге Киргизии в июне 2010 г., сюжет об отношениях киргизов и узбеков. Цели данной работы никак не предусматривают рассмотрение этого сюжета как такового, а в рамках не очень объемной научной статьи это вообще вряд ли возможно. Но мне кажется уместным привести здесь результаты интересного исследования американских ученых, нацеленного на выявление этнокультурной дистанции между тремя основными этническими группами страны — киргизами, русскими и узбеками. Авторы соединили метод общестранового опроса по репрезентативной выборке (1 тыс. человек, 2001 г.) с концептуальным подходом, заложенным в хорошо известной шкале социальной дистанции Богардуса, которая строится исходя из желания/нежелания испытуемых соседствовать, работать, дружить, сочетаться браком и т.п. с представителем другой группы [Faranda, Nolle 2003].

Основные выводы авторов, если излагать их очень кратко, таковы: в Киргизии наименее предпочитаемыми партнерами для контактов разного рода (key outgroup) и для русских, и для киргизов являются узбеки. В одной из своих работ я предложила описать эту ситуацию через метафору детской песочницы, которую авторы нашли очень точной: два ребенка тянутся друг к другу (русские и киргизы) и не очень хотят играть с третьим (узбеки), а он, напротив, совсем не стремится отвечать им той же монетой и хочет общения. Что для нас сейчас более важно, авторы рассмотрели ситуацию и в региональном разрезе. Получилось, что киргизы на юге (где две группы издавна соседствовали) воспринимали узбеков гораздо позитивнее, чем киргизы на севере и востоке страны, а также в Бишкеке. Однако даже на юге около 20% киргизов не хотели никаких контактов с узбеками (для сравнения: по отношению к русским в Бишкеке эта цифра была равна нулю, на востоке — 7,7%, на севере — 2,7 и на юге —12%). В то же время на условном «севере» (только что названные три региона), причем еще до революции 2005 г., пришествия «южан» во власть, новой волны самозахватов в Бишкеке и пр. очень большой процент опрошенных киргизов (от 50 до почти 70%) не хотели иметь каких-либо контактов с узбеками [Faranda, Nolle 2003: 184 —185] 14. Конечно, южные киргизы — это не узбеки, но фактор «переноса» негативных стереотипов с одной группы на другую явно действует.

Из этих данных, как и из наших полевых исследований, следует также, что для негативизма и продуцирования стереотипов плотных контактов не требуется, а для позитивного восприятия «другого» опыт общения необходим, будь-то на индивидуальном уровне 15 и/или в условиях длительного совместного проживания на одной территории. Правда, это условие необходимое, но не достаточное. Нужно, чтобы не действовали работающие в противоположном направлении факторы мобилизации, что видно на нашем примере активного неприятия бишкекчанами мигрантов с юга. Один из таких факторов — наличие «южного» президента и уверенность в том, что вся власть сверху донизу тоже стала «южной» (что на самом деле верно лишь отчасти):

- ^ Оно чувствовалось всегда, но политический, идеологический раздел, он сейчас идет;

- Если вы с юга, у вас больше шансов войти в политику, быть успешным везде;

- И как бы считаются самыми главными, то есть королями эти ошские, джалалабадские…


В высказываниях горожан, считающих себя интеллигентными и достойными хороших должностей, явственно звучит обида:

«Вот, как человек грамотный, образованный, я не хочу принижать… Но нет такого уровня знаний, нет интеллекта…Не имея потенциал свой, садятся на такие места. Я поражаюсь!... Обидно вот это все. А люди такие интеллигентные, образованные, не при делах…» (женщина, киргизка, 1955 г. р., в/обр., экономист).


Похожие чувства, как мне представляется, лежат в основе привязанных к дискурсу «южане»-«северяне» дискурсов «новостроек» и «самозахватов». В данном случае, наряду с обидой и завистью, негативные чувства и чересчур смелые, на мой взгляд, обобщения 16 могут провоцироваться стрессами и переживаниями, связанными с вынужденным пребыванием в городе в период социальных потрясений, сопровождаемых непредсказуемостью толпы, мародерством и пр. Между мигрантами, новостройками и самозахватами, по сути, ставится знак равенства. Мигранты (с юга) видятся тянущими деньги с города и потому вполне благополучными жителями новостроек, возведенных неправедным путем:

«Р. Вы были в Оше, вы видели там дворцы вдоль дорог?

И. У кого дворцы, может, им не нужен Бишкек?

Р.. Это же столица, вы что? Вы знаете, сколько уже накупили квартир…

И. Это-то понятно, но я думаю, те, кто на рынке стоит, в маршрутках ездит — они, наверное, другого уровня…

^ Р. Да ладно! Они-то как раз и покупают квартиры… Они же зарабатывают!

И. И ездят в маршрутках, а не на машинах?

Р. Ну что, они ездят в маршрутках на рынок торговать, а квартиры покупают. У нас же все продукты сейчас, все овощи — все с юга, потому что вокруг Бишкека все земли, которые давали сельхозпродукцию в свое время, они же все теперь заселены. Самозахватчиками… А кто захватил? Южане захватили! (громко, взволнованно). Вот когда революция была, когда они сюда примчались все, когда им было обещано: пожалуйста, грабьте, захватывайте… вот это кольцо теперь саманное вокруг города — это не городские…» (женщина, русская, 1941 г. р., в/обр., научный работник).


Другой вариант — мигранты как творцы ужасных новостроек, созданных опять же неправедным путем («нельзя придти на землю и пр