Реферат: Юрий Щекочихин "Рабы гб"

Юрий Щекочихин


"Рабы ГБ"


Воспроизведено с издания:

Ю.П. Щекочихин. Рабы ГБ. XX век. Религия предательства. - Самара.

Российский Фонд правовой и социальной защиты журналистов, Издательский дом

"Федоров", 1999 г.


Я не думал о посвящении.

Оно пришло само в хмурое зимнее утро в траурном зале Центральной

клинической больницы, когда навсегда прощался с Владимиром Ивановичем

Олейником, судьей Конституционного суда. Мы были знакомы. Мы дружили почти

20 лет. Я многому от него научился. Его памяти.


ЗОНА В ТЕНЯХ И ЛИЦАХ (вместо вступления)


Когда я объясняю, как проехать ко мне в Переделкино, то обычно говорю

так:

"Вы едете по Кутузовскому, потом по Можайскому шоссе, видите указатель

"Зона отдыха "Переделкино" - и налево".

Я настолько привык к этой фразе - гости приезжают довольно часто, - что

сам уже не вдумываюсь в ее смысл. Точно так же, как в словосочетание "Зона

отдыха".

Зона? Отдыха?

Как-то раз я услышал классный рассказ одного старого эмвэдешника: "Ты

знаешь, почему здание МГУ на Ленинских горах разделено на "зону А", "зону

Б", "зону В"? Университет же строили зеки, на том месте была зона...

Университет построили, а названия, как водится, сменить позабыли".

Господи, мы все еще в зоне.

Мы - в "режиме": "режим работы", "режим приема"... Сколько еще таких

словосочетаний? Ну, вспомните?


Я чувствую себя сыном XX века. Хотел бы чувствовать себя сыном

Девятнадцатого. Не получается. Или получается изредка. Последнее время все

реже и реже.

Это - первое вступление к этой книге.

Сейчас - второе.


^ А МОЖЕТ, ЭТО БОГ НАКАЗАЛ НАС ВСЕХ, ЖИВУЩИХ В ЭТОЙ СТРАНЕ И В ЭТОМ ВЕКЕ,

ДОКАЗЫВАЯ ТЕМ САМЫМ СВОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ? ИЛИ НАОБОРОТ? ПОСЛАЛ ИСПЫТАНИЕ,

ВЫЙДЯ ИЗ КОТОРОГО - ПУСТЬ НЕ МЫ, ПУСТЬ НАШИ ДЕТИ, - НИКОГДА НЕ ПОВТОРЯТ ЭТОТ

^ СТРАШНЫЙ ПУТЬ?

Я не знаю, откуда взялись во мне эти слова. Я не умею верить в Бога, и

потому у меня не может быть к нему никаких претензий. Да и надежд, в

принципе, я на него не возлагаю. По той же причине.

Но слова эти родились, вылупились, как птицы из гнезда, возникли где-то в

глубине сознания, на дне души - там, куда и заглядывать страшно, как в

пропасть, перед которой остановился, замерев от восторга и страха.

ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ПРОИЗОШЛО В XX ВЕКЕ? Коричневая чума. Красная чума. Просто

чума. Чума, рак, СПИД. Война, еще война. Еще множество войн. Облако-гриб.

Мир на краю пропасти.

Что произошло с человеком? Жил-был человек.

Однажды другой человек, которого он считал своим учеником, его предал.

Уже тысячелетия человечество размышляет над сущностью поступка Иуды.

В XX веке предательство стало неосуждаемым. О нем перестали размышлять и

считать его пороком, которого надо стыдиться.

XX век превратил миллионы и миллионы неплохих, в сущности, людей в

предателей. Сначала объявив предательство доблестью, потом - государственной

необходимостью, потом - возведя его в систему, потом - сделав эту систему

настолько же естественной, насколько естественны человеческие потребности.

Научно-технический прогресс - любимое детище нашего столетия - поставил

производство иуд на конвейер.

Так было не только в России. В Германии - при Гитлере. В Португалии - при

Салазаре. В Чили - при Пиночете. Во всех странах, которые назывались

социалистическими. Можно еще перечислять и перечислять.

Но меня, естественно, интересуют моя страна и мои соотечественники.

Однажды я обратился через газету, в которой тогда работал, к секретным

агентам КГБ, к "стукачам", как их у нас называют, с предложением снять с

души камень. Если, конечно, этот камень давит на сердце.

Я и сам не ожидал, что уже спустя день в дверь моей комнаты раздастся

осторожный стук и человек скажет мне: "Я тот, к которому вы обращались..." А

еще через неделю на мой стол лягут первые письма, на конвертах которых

стояло слово "Исповедь". Так рождалась эта книга.

Далеко не все бывшие секретные агенты работали на спецслужбы - от ВЧК до

ФСК - по идейным или каким-либо другим объяснимым причинам. Страну опутала

липкая паутина предательства, но зачастую она создавалась ценой трагедий и

разрушения личности. Даже самые самодовольные стукачи, не говоря уже о

миллионах вынужденных иуд, были продуктами Системы, были РАБАМИ

госбезопасности.

Я попытался дать им слово. Для того, чтобы кто-то показался, кто-то -

объяснился, кто-то - а были и такие - в лицо мне бросил: я прав, для защиты

Родины все методы годны.

Бог им судья. Но, может быть, поэтому, отступая от темы, вспомнил в этой

книге и о других людях. Не ставших рабами.

О тех, кого Система не сломила, кто не поддался всеобщей религии

предательства. Пусть их было в тысячи, в десятки тысяч раз меньше, но они

были. И это они позже возглавили восстание против Системы.

Из истории не выбросить страниц. Мы выросли в Зоне со всеми ее законами.

"Зона в тенях и лицах"... Таким могло быть еще одно название этой книги.


Часть первая

ВРЕМЯ и ЛЮДИ


Трудно сегодня, с высоты наших лет и нынешних взглядов, понять, как и

почему поступок Павлика Морозова был возведен в подвиг. Я еще остановлюсь на

этом - на воинствующей антиморали, подмявшей под себя всех и все, но сейчас

хочу сказать вот о чем. Осуждать легко. Мы можем с гневом отвергать причины,

толкнувшие на предательство тех, кто стал сексотами и стукачами из-за

другого, сложившегося уже менталитета души, - и в этом, наверное, огромная

заслуга последнего времени.

Но давайте не будем забывать, что творилось многие десятилетия за

"железным занавесом". Понятия-перевертыши, поступки-перевертыши,

люди-перевертыши... Страх перед Системой, жернова которой перемололи десятки

миллионов, желание выжить...

Я не оправдываю своих корреспондентов. Просто напоминаю о том, что

неизвестно, как бы мы сами в те годы сумели противостоять религии

предательства.


^ ПЕРВОЕ ПРИЧАСТИЕ


Кажется, было лето... Да, лето.

Помню открытое окно и мягкий шум Цветного бульвара, заполнявший крошечную

комнату, которую мы делили с Heлей, Лидой и Юрой. У меня был собственный

журнальный столик, у Нели и Лиды по столу, а у Юры - свой стул...

Раньше в этой комнате сидела одна Неля, и мы, поочередно перебравшись из

"Комсомольской правды", превратили, как после революции, отдельную квартиру

- в коммунальную. На четвертом этаже старого здания "Литературной газеты".

Шел 1980 год, когда уже все понимали и не стесняясь в очереди, в метро,

чуть ли не на профсоюзных собраниях рассказывали все новые и новые анекдоты

про престарелого лидера. Вспомнил один: "Товарищи, - обращается Брежнев к

членам Политбюро. - Предлагаю обсудить поведение товарища Пельше. Вчера он

опять украл у меня двенадцать оловянных солдатиков..."

Смех стоял над страной, и, наверное, этим смехом, новыми и новыми

анекдотами про выживающего из ума лидера, казалось, обреченного на

бессмертие, каждый из нас пытался отгородиться от ужасающей

действительности, в которой не оловянными - живыми солдатиками играли вожди

в Афганистане, а в Горьком (помните: "Знаете, как переименовали город

Горький? В город Сладкий!") томился изгнанием академик Сахаров, и другие

академики, полковники, композиторы, официально "выдающиеся" писатели и

неведомые швеи-мотористки клеймили его позором с газетных страниц...

Да... Так вот об одном летнем дне 1980 года. Точнее, об одном телефонном

звонке, из-за которого этот день остался в памяти, а не растворился в других

пролетевших днях.

- Юрий? - услышал я в телефонной трубке вкрадчивый (как мне тогда

показалось) мужской голос.

- С вами говорит Алексей Иванович...

- Какой Алексей Иванович?

- Алексей Иванович. Из Комитета государственной безопасности! - почему-то

радостно сообщил мне телефонный незнакомец. И поспешно добавил: - Нам, Юрий,

надо будет с вами встретиться.

- Ну, приходите... Я - на работе, - без особой радости сказал я.

- Да что вы, Юрий! У вас же там люди! Нет, на работе никак невозможно!

- Так что, мне, что ли, к вам на Лубянку идти?! Тогда давайте присылайте

повестку. И вообще, откуда я знаю, кто мне звонит на самом деле!

- Да я вправду из КГБ! Что вы, право... - в его голосе появилась обида. -

Можете записать мой телефон и сами мне позвоните! - И мне был продиктован

телефон, номер которого начинался с их характерных 224.

Я ответил, что никуда звонить не буду и приходить тоже никуда не

собираюсь, и что если я нужен КГБ, то пускай он сам ко мне и приходит.

- Да это очень важно, важно... Ну как вы не понимаете!.. Это

действительно важно! - заверещал Алексей Иванович.

- Нет, - отрезал я, придав голосу необходимую твердость. - Я никуда не

пойду!

- Ох, Юрий, Юрий... - вздохнул расстроено Алексей Иванович (а может, Иван

Алексеевич, а может, вообще какой-нибудь Фаддей Булгаринович? А может, и не

из КГБ?) - Пойду докладывать руководству.

- Докладывайте! - Я резко положил трубку

- Что им нужно? Их интересую я? Или хотят что-то узнать о моих друзьях?

Что за спешка? Может, подумал, это связано с последней командировкой в

Узбекистан и опубликованной мною статьей о мафии? Или - просто так, поближе

познакомиться?

Об этом, помню, я думал, прервав разговор с неожиданным и таинственным

Алексеем Ивановичем.

И, конечно, тут же вспомнил свою первую встречу с представителем

организации, собственный интерес к которой, наверное, равнялся интересу ее

ко мне и моим друзьям.

Да, это было еще лет за десять до этого звонка. Я работал тогда в

"Московском комсомольце" и переживал то счастливое время журналистской

юности, жгучего любопытства к миру и счастье встреч с новыми и новыми

людьми, которое, как я позже понял, повторить уже невозможно.

Однажды вечером мы пошли бродить по улицам. Помню, нас было четверо.

Девушка, которую тогда любил, - или казалось, что любил. Наш

фотокорреспондент Игорь Агафонов - потом, через много лет, умерший от рака

горла, и тихий, нежный журналист Олег Калинцев, всю жизнь создававший устный

роман "В стране дураков". (В этой его стране было два правителя: Иван

Грузный и Иван Грязный, - а в картинной галерее висела главная картина:

"Иван Грузный зачинает своего сына").

Мне было двадцать лет, девушке, наверное, столько же, а Игорю и Олегу -

лет по сорок, как мне сейчас, но называл я их на "ты" - Игорь, Олег, так как

еще только-только придя в газету семнадцатилетним и отправившись на одно из

своих первых заданий вместе с фотокорреспондентом, по возрасту годящимся мне

в отцы, услышал в ответ на мой вопрос, как его называть по отчеству,

наставительное: "Запомни, старик, у журналистов нет отчеств".

Итак, мы вышли на Чистые пруды, дошли до Покровки, где в прежнее время

был винный подвал, в который вели три ступеньки, истоптанные башмаками

многих поколений журналистов расположенного рядом газетного комбината,

свернули на улицу Богдана Хмельницкого и оказались в шашлычной на углу.

Вот еще объявление в стране дураков: "Меняю одну военную тайну на две

государственные", - сказал Олег, и мы все громко рассмеялись.

Потом вспомнили, что на днях наш приятель-поэт пришел ночью в приемную

КГБ (естественно, пьяный) и предложил вниманию дежурного гимн, который он

сочинил. Там были такие слова:


Идут вперед колонны наши быстрые,

И конница бежит издалека,

На площади железного Дзержинского работает полночное Чека...


А припев в гимне был таким:


Мы чекисты, руки наши чисты...


Мы громко разговаривали, еще громче смеялись, и больше, чем вино, пьянило

меня и присутствие рядом девушки (мне и вправду казалось, что я ее любил), и

сидящие рядом два старших товарища по счастливой тогда газетной жизни. И я

скорее почувствовал, чем заметил двоих, сидящих за соседним столиком.

Слишком недобро и напряженно смотрели они на нас, и я, обернувшись на этот

взгляд, увидел, как старший - седой, с бульдожьей челюстью - что-то сказал

своему молодому спутнику и с пьяной ухмылкой уставился на Олега.

И что ответил дежурный по КГБ? Он ему ответил: "Товарищ поэт! ЧК работает

не только ночью, но и днем. Советую вам для начала проспаться"... - Олег

заканчивал свой рассказ, когда над нашим столиком вырос седоволосый, с

тяжелой челюстью.

Повторяю, Олег Калинцев был человеком кротким и нежным, ненавидящим

всякие скандалы и потому, наверное, часто нарывающимся на них.

- Па-азвольте ваши документы, - хулигански растягивая слова, сказал

седоволосый, наклонившись над Олегом.

- Сядьте на место, - помнится, грубо оборвал я его.

- А тебя, щенок, не спрашивают! - огрызнулся незваный гость и повторил: -

Па-азвольте документы...

Тут поднялся Игорь, что-то еще сказал я, потом тот, второй, подскочил,

стал оттягивать своего приятеля за руку, приговаривая: "Мы на улице с ними,

на улице...".

В общем, вечер был безнадежно испорчен. Мы встали и пошли к выходу, и я,

помню, думал только об одном: если сейчас начнется драка, то где? Прямо в

шашлычной? Возле гардероба на глазах у швейцара? На улице? Если в кафе или в

вестибюле, то тут же прискачет милиция и скорее всего возьмут нас, так как

милиция - а это уже всем было известно - журналистов не любит. А если на

улице, то можно будет быстро помахаться и тут же удрать, пока милиция еще не

подоспела. Но если будет драка, то куда девать девушку? Еще я думал о том,

почему они пристали именно к Олегу, и о том, что же это за люди, и еще о

всякой всячине, которая приходит в голову в такие минуты.

Они нас ждали в вестибюле около гардероба. Тот, с бульдожьей физиономией,

встал на пути у Олега и, помахивая красной книжечкой, властно сказал:

- Ну, ты... Давай-ка документы!

- Ладно-ладно... Дай пройти... - Я попытался оттеснить плечом

седоволосого, и вдруг услышал за спиной тихий голос:

Лучше уж мне предъявите документы...

Я обернулся. Парень - почти мой ровесник - вытаскивал красную книжечку.

Сколько же их за один вечер! И мне:

- Комитет государственной безопасности. Документы, пожалуйста!..

- Ага, вот, вот... - завопил спутник седоволосого. - Так их, так...

Поговорите мне еще! Ух ты, гнида! - Он помахал кулаком перед лицом Олега...

- Тихо, товарищи, тихо... Разберемся, - негромко сказал парень. И опять

обратился ко мне: - Документы есть при себе?

Я посмотрел на парня и неожиданно понял, что сейчас все будет нормально,

что есть одно соединяющее нас с ним: возраст. Тот юношеский возраст, который

делал нас сильнее и седовласого, с бульдожьей челюстью, и моих старших

коллег журналистов.

- Парень, - заговорил я быстро, - что эти к нам прицепились?! Из газеты

мы... Вот, смотри... - Я протянул ему свое редакционное удостоверение. - Ты

посмотри, они же еле на ногах стоят...

Парень взглянул мне в лицо, потом - в удостоверение, потом снова на меня,

профессионально сличая лицо с фотографией. Затем, повернувшись к старому

бульдогу, спросил:

- А ваши документы?..

- Мы из МВД, парень, из МВД... Ты вовремя подошел... Они там такое

болтали!..

Только тут я вспомнил, с чего же все началось... Да нет, не просто так

они пристали к Олегу. Все было куда интереснее. Тот, седовласый, предложил

своему приятелю выпить за Сталина. И когда они чокались, Калинцев прыснул.

Тихо прыснул, я сказал бы, кротко... Но они это заметили. Да, вспомнил,

началось все с этой усмешки Олега...

- Ладно-ладно... Давайте расходитесь, товарищи. - И, как мне показалось,

парень из КГБ весело подмигнул мне.

Что было потом... Потом мы двинулись по улице... Шел снег... Улицы были в

мерзком состоянии, хотя не в таком, как сейчас, конечно... Был снег, но

тепло... Я не заметил, как исчез Игорь... Потом, помню, шепнул Олегу: "Давай

в подворотню..." Потом на остановке толкнул девушку в дверь подошедшего

троллейбуса, шепнув: "Быстро! Ночью позвоню..."

И мы шли уже вдвоем с тем парнем, который все больше и больше становился

мне симпатичным, а сзади, не отставая от нас ни на шаг, - бульдожелицый со

своим спутником, ругаясь уже не только на меня, но и на моего спутника...

- Я узнаю, кто у тебя начальник... Я завтра позвоню!.. Работать не

умеете!.. Мышей не ловите... - что-то вроде этого бормотал старший.

А парень, не оборачиваясь и, как казалось мне, не обращая на них

внимания, тихо говорил мне:

Во менты! Ну, дают! Нажрались и дают, скажи, а?..

Я помню счастье от самого движения, которое охватило меня тогда... Мы шли

по Богдана Хмельницкого, потом - по Чернышевке, не видя дороги, и я думал,

как ловко все устроилось, как чертовски незаметно исчез в подворотне Олег,

как вовремя подошел троллейбус, как весело я буду рассказывать об этом

происшествии завтра своим друзьям, и какой замечательный парень этот чекист,

что сразу все понял, оценил, сообразил, кто они, а кто мы...

Потом, помню, молодой товарищ седоволосого обогнал нас, побежал куда-то в

сторону, и вдруг перед нами возник сержант в шубе и с кобурой.

- Эти, эти... - показывал молодой пальцем на нас.

- Документы, - сержант загородил нам дорогу.

И вдруг сзади - тихий и спокойный голос:

- Мне, пожалуйста, документы. Комитет государственной безопасности...

Человек в пыжиковой шапке, уже в возрасте, цепко ощупывал нас глазами...

- О... Здравствуйте... - обрадовано воскликнул мой новый знакомец, отвел

в сторону своего коллегу и что-то зашептал ему в ухо...

Я стоял, слушая переругивание двух эмвэдешников, рядом как памятник

невозмутимо возвышался сержант, и от обилия красных книжечек, увиденных мною

на протяжении короткого вечера, кружилась голова. Да сколько же их на одной

улице, на маленьком пятачке Москвы? Что же за махина такая в стране, что шаг

ступишь - непременно наткнешься на чей-нибудь подозрительный взгляд? Они

что, нас охраняют или от нас охраняют? Сколько же денег ухлопывается на эту

ерунду?

Может быть, и об этом я думал в те минуты, впервые в своей жизни

столкнувшись с представителями таинственной конторы? Может быть, юношеское

воображение толкало меня тогда к другому - к образу государства, которое,

как в клетку, заключено в громадины домов на площади Дзержинского? Не знаю,

не помню...

Скорее всего, я начал задумываться об этом позднее и при других

обстоятельствах. Тогда же, помню, я просто радовался такому замечательному

приключению.

Мой новый знакомый отлетел от своего коллеги в пыжиковой шапке и несильно

подтолкнул меня:

- Ноги!.. Быстро!..

И мы пошли... Какой-то подъезд... "Видишь, здесь черный ход..." Какая-то

арка... "Проходной двор - запоминай..." Какой-то переулок... "Прямо -

Солянка, но нам туда не надо..."

Быстро мелькали узкие переулки... Иногда мой знакомец останавливался,

нагибался, будто завязывая шнурок: "Вот, запоминай... Делай так, чтобы

убедиться, что нет слежки..." Иногда останавливался возле телефонной будки:

"И телефон в таких случаях тоже помогает..." Иногда делал вид, что мы ловим

такси: "Запомни, никогда не садись в первую машину..."

Меня же в тот момент охватило веселье. О, черт, как здорово! Какой

парень!.. И я уже представлял себе, как познакомлю его со своими друзьями и

как в каких-нибудь переделках он прибежит на помощь... А потом парень

остановился:

- Ну, хватит, урок окончен...

И вдруг что-то новое появилось в его глазах. Я даже сначала не понял, что

именно. А он деловито спросил:

- Как, ты говоришь, фамилия Олега, что с тобой сидел?.. А того, второго?

А девушка, она что - работает или учится?.. Он вытащил из кармана маленький

блокнотик и ручку

- Да зачем это тебе? - удивленно спросил я.

- Ну, давай, давай... Как его фамилия? Он же Олег? Да, Олег?

- Ты что? Зачем?

- Да служба у меня такая, понимаешь, старик, служба...

Я уже не помню, как мы расстались. Наверное, как пишут в романах,

холодно. Но хорошо помню отчаяние, охватившее меня тогда. Будто как в

детстве: подарили паровоз, а потом отняли, сказав, что эта игрушка - совсем

для другого мальчика... Ведь самое ценное в юности - это радость узнавания

новых людей, счастье от того, что ты не одинок и что рядом, только оглянись,

сотни людей, которые точно такие же, как и ты сам, и что самой судьбой вам

предназначено совершить - да, всем вместе! - прекрасные и удивительные

поступки!

И вдруг... Это не он, а его служба ласково улыбается тебе. Это не он, а

звездочки на его невидимых погонах, внимательно всматриваются в твои глаза и

вслушиваются в твои мысли.

Где сейчас тот парень? Кто он сегодня, если прошел сквозь всю череду

переименований своей организации? Майор? Полковник? А может быть, уже и

генерал? Вспоминает ли он встречу с наивным юношей-журналистом?

Я-то его хорошо помню и, в принципе, благодарен ему за урок, который он

мне тогда преподал. Хотя в то мгновенье мне было, помню, горько и стыдно, и

я с ужасом вспоминал, не сказал ли я ему что-нибудь такое, что могло

навредить моим друзьям...

И вот спустя десять лет я тупо смотрел на телефон, размышляя, что же от

меня понадобилось этому странному Алексею Ивановичу и его странной

организации.

И тут телефон зазвонил вновь.

Казалось, что Алексей Иванович только-только взбежал вверх по лестнице, -

таким прерывающимся, с одышкой был его голос:

- Нет, Юрий... Никак невозможно... Я только что от руководства... Нет...

Только сегодня... Вопрос очень срочный... Чрезвычайно срочный... Никак

нельзя у вас в редакции... Поймите же, к вам люди заходят... А вопрос не

терпит отлагательства...

Да что за вопрос-то такой?! Касается меня лично, как Юрия, то есть как

просто человека, или как журналиста, представляющего "Литературную газету"?

- И так и так, Юрий, и так и так... Очень, очень нужно увидеться... И

руководство...

- Черт с вами! - решительно заявил я, сам порадовавшись тому, как это

сказал. - Только моя страсть к приключениям заставляет меня идти на эту

встречу!

- Вот и чудесненько, вот и чудесненько, - возликовал Алексей Иванович.

Где? Когда?

Любая гостиница на выбор: "Россия", "Берлин", "Будапешт"... Я прикинул,

что ближе от редакции.

- Ладно, "Будапешт"...

- Через полчаса я вас жду.

- Да как я вас узнаю-то? - спросил я.

- Не беспокойтесь... Мы вас узнаем, узнаем... - радостно проворковал

таинственный незнакомец.

Я вышел в коридор и увидел Юру Роста, выходящего из фотолаборатории.

- Юра, - попросил я его, - подстрахуй, пожалуйста... Может быть, меня

хотят растворить в ванне? - И рассказал о надоедливом Алексее Ивановиче, так

страстно жаждущем свидания со мной.

До "Будапешта" мы домчались в считанные минуты. Рост остановил машину

недалеко от гостиницы и сказал, что посмотрит на этого человека ("Ты только

попроси его сразу же предъявить документы") и дальше будет действовать

смотря по обстоятельствам: или подождет меня у входа, или вернется в

редакцию.

- Но учти... Растворение в ванне - процесс болезненный, - кажется,

пошутил на прощание Юрий. И я отправился на встречу, которую, учитывая

необычность ее проведения, вполне можно было назвать конспиративной.

Теперь такой вопрос... Вспоминаю, испытывал ли я тогда страх?

Не очень-то просто на него ответить, особенно сейчас, задним числом.

Вообще-то у меня не так давно появилась теория, согласно которой жизнь -

это преодоление детских страхов. Сейчас, допустим, у меня, кажется, не

осталось никаких страхов (имею, естественно, в виду страхи, испытываемые

человеком по отношению к самому себе, а не за детей или друзей). Кроме,

может быть, одного - перед кабинетом зубного врача. Правда, по этой теории

получается, что к смерти человек подходит с таким счастьем бесстрашия, что

вместо похоронного марша должен звучать марш из "Веселых ребят". Но это я

сейчас так думаю, когда самому за сорок, а на улице уже девяностые.

А каким я был тогда, в восьмидесятом? Ведь не только я был иным, но и КГБ

еще оставался могущественной и очень серьезной организацией. И относились к

секретным службам не так, как сегодня.

Нет, точно помню, что я не испытывал страха, делая несколько шагов по

направлению к гостинице. Но объясняю это только лишь одним: я уже привык

тогда себя чувствовать более-менее под защитой газеты. И второе. С годами мы

выработали в себе ироническое отношение к КГБ, несмотря на то, что все

больше и больше убеждались во всемогуществе этой тайной организации, спрутом

опутавшей страну

В юности мы с особым гусарским шиком распевали песню Вадима Черняка про

Васю Чурина:


Дни январские белы, негорячи,

Вот опять не тает снег на мостовой,

Очень мерзнут на бульварах стукачи,

Мой приятель Вася Чурин чуть живой...


Вадим всегда утверждал, что Чурин - реальный человек, что они

познакомились в шашлычной на Богдана Хмельницкого (той самой, кстати), что

по пьяному застолью Вася раскрыл свою страшную тайну и после этого ловил

Вадима на улицах и настойчиво зазывал выпить. Поэтому Черняку пришлось

написать еще три песни про Васю Чурина и в последней почему-то отправить его

в ссылку в город Гусь-Хрустальный, где (как пелось в песне), "нет ни гуся,

ни хрусталя"...

Итак, страха я, скорее всего, тогда не испытывал. Но был... Как бы точнее

сказать... Ну, в состоянии нервного ожидания. Да сами посудите! Ни с того ни

с сего... Звонок... Спешка...

Свидание в гостинице... Черт знает что!

- А вот и Алексеи Иванович! - тут же определил я, заметив человека,

который радостно заулыбался при виде меня. Лет сорок, лицо, не различимое в

толпе... Клерк клерком...

- Вот замечательно, Юрий, вот замечательно... И чтобы вы не

волновались... - и он открыл удостоверение, разделенное, как я помню, внутри

на три разноцветных полосы.

Ага, правильно... Алексей Иванович... КГБ... Майор... О, майор!..

Я, помню, долго рассматривал удостоверение - больше для Юрия Роста,

который из "Жигулей" наблюдал за нашей встречей. А потом спросил:

- Ну и где же будем разговаривать?

- Вот, пожалуйста. - Он гостеприимно распахнул двери гостиницы.

А дальше произошла замечательная сцена.

Дело в том, что из всех врагов, которые у меня есть, на первом месте

стоят швейцары. Сколько я себя помню, они меня никогда никуда не пускают, а

если и пускают, то долго подозрительно смотрят вслед. Я знаю, что не умею с

ними разговаривать, и у меня, как ни стараюсь, никогда не получается

пронести себя мимо них как важный государственный груз, не подлежащий

таможенному досмотру.

Вот и тогда, как только майор, пропуская меня вперед, открыл дверь

гостиницы, наперерез мне бросился швейцар:

- Вы куда! Куда!..

- Товарищ со мной, - тихо произнес Алексей Иванович.

- А вы сами кто такой! - вдруг заартачился швейцар, перегораживая путь

уже майору в штатском.

- Я, честно, с некоторым злорадством наблюдал эту сцену, но в то же время

с интересом ждал, как же выйдет из создавшегося положения Алексей Иванович,

и не пригодится ли этот опыт впоследствии мне самому.

Майор злобно бросил швейцару:

- Дайте пройти! Уберите руки!

- Что значит, уберите руки! - взорвался швейцар. - Визитку! Тогда майор,

бросив на меня извиняющийся взгляд, подошел вплотную к швейцару и шепнул

несколько заветных слов. Которые, правда, бдительного стража не испугали,

потом что, пропуская майора, он недовольно буркнул:

- Так бы сразу и сказали! - И уже мне: - А вы куда?

- Да со мной товарищ, со мной... - бросил ему майор и, уже когда мы

миновали вход, выругался: - Вот болван... Бывают же такие болваны!

И, когда мы уже поднимались по лестнице, вдруг добавил:

- Я этих швейцаров, если откровенно - то просто ненавижу, - чем тут же,

естественно, вызвал во мне чуть ли не братскую симпатию.

Мы, помню, шли какими-то переходами, поднимались по лестнице, потом снова

опускались.

- Я, Алексей Иванович, вот так вот еще ни разу ни с кем не встречался, -

сказал я ему. - Чтобы так! Тайно. В гостинице.

- Неужели первый раз? Да не может быть! - как показалось мне, искренне

удивился майор.

- И вообще, - добавил я, - с вашими никогда и не встречался. Я больше с

милицией.

- Да не может быть! Неужели впервые?! - снова удивился он, видимо, не

поверив.

Наконец, мы остановились у дверей какого-то номера, и майор без стука

вошел. Навстречу поднялся полный пожилой человек, званием, судя по возрасту,

уже давно не майор.

Вот и Юрий... а это... - И Алексей Иванович скороговоркой назвал мне

какое-то имя-отчество, которое я так и не смог разобрать.

- У нас здесь товарищ живет... - кивнул старший на девственно чистую

комнату. - Но сейчас он по Москве гуляет, осматривает достопримечательности,

вот мы и воспользовались его номером.

Солгав, он не покраснел.

Ну, а дальше... Дальше - самое трудное для меня: пересказать разговор,

состоящий из междометий и ничего не значащих вопросов.

Помню, с порога я сказал:

- Когда я шел к вам, то все время думал, какая из иностранных разведок

меня завербовала?..

На что тут же последовал ответ: да что вы! да как вы могли подумать!

Дальше меня спросили:

- Ну, как ваша жизнь? - И когда я ответил, что жизнь как жизнь, то

последовал следующий вопрос: - Ну а вообще?.. Я, естественно, ответил, что и

"вообще" ничего. Потом: "Как дома? Как на работе? Трудно поднимать острые

темы?" И прочая ерунда.

Примерно в эти годы замечательный детский писатель Эдуард Успенский

написал в КГБ письмо, в котором обвинил генерала Абрамова, тогдашнего

руководителя пятого, идеологического, управления в покрывательстве всяких

темных делишек одного из писательских генералов. Когда Эдика вызвали в КГБ,

то первым делом спросили, как у него со здоровьем. "А здесь у вас что,

поликлиника?" - рассвирепел Успенский.

Так вот. Меня не спрашивали даже о здоровье. Меня вообще ни о чем не

спрашивали. Не называли никаких фамилий и от меня никаких фамилий не

требовали.

Мы сидели и лениво разговаривали, как случайно встретившиеся в вагоне

поезда люди. И дело, как я чувствовал, уже шло к тому, чтобы обменяться

мнением о погоде и о видах на урожай, я уже начал нетерпеливо посматривать

на часы, когда старший сделал эффектную паузу, бросил на меня долгий взгляд

и спросил:

- Скажите, Юрий, как вы оцениваете влияние буддизма на секции каратэ?

- Чего? - удивился я.

Вопрос был повторен. И пока я объяснял, что никакого отношения не имею ни

к буддизму, ни к каратэ, что ни разу в жизни - разве что по телевизору - не

видел буддистского монаха и сам каратэ не занимаюсь, лица моих собеседников

удивленно вытягивались.

- Как же так... - растерялся Алексей Иванович. - А нам сказали, что по

этому вопросу вы большой специалист!

- Так из-за этой ерунды весь ваш маскарад? Эта спешка? Телефонные звонки?

Гостиница? Конспиративная встреча? - точно так же, помню, растерялся и я

сам...

В ответ раздалось что-то нечленораздельное о том, как тяжело сейчас с

молодежью, что информация на нуле, а сотрудники - так мне откровенно и

сказали - в силу возраста и специфических стрижек никак не могут проникнуть

в различные молодежные тусовки.

- Ну, тогда я пошел... - решительно сказал я. И уже возле выхода меня

догнал Алексей Иванович, буквально прижав к дверям ванной комнаты. Понизив

голос, он выдохнул:

- Но, Юрий, просьба. О нашей встрече - никому ни слова!

- А уж это нет! - помню, с гордостью ответил я. - Это уж я никак не могу.

Я не Вася с улицы, а спецкор "Литгазеты", и первым делом обязан, - я

специально подчеркнул это слово, - обязан сообщить о нашем контакте

руководителям редакции.

Слово "контакт" я тоже подчеркнул.

- Ну зачем же, Юрий...

С этим мы и расстались.

Я радостный возвратился в редакцию и, увидев в коридоре Аркадия

Удальцова, тогдашнего нашего зама главного, сказал, что только-только из

гостиницы "Будапешт", где состоялась такая вот идиотская беседа.

- Здесь что-то не то... - протянул Удальцов. - Может, они хотят из тебя

сделать секретного агента?

Потом я рассказывал эту историю множество раз: в командировках, в

застольях, на пляже, друзьям и даже малознакомым попутчикам в поездах.

И все долго смеялись.

Кстати, майор Алексей Иванович звонил мне еще дважды, в том самом,

1980-м. Один раз он мне почему-то радостно сообщил, что только что вернулся

из отпуска, второй - признался, что очень ему нравится, как я пишу, и

попросил назвать номера газет, в которых были мои статьи.

С тех пор он исчез...

До сих пор не могу понять, что же им было тогда от меня надо?

Действительно ли их интересовала эта ерунда про буддизм и каратэ или просто

нужен был повод для беседы?

Как-то я рассказал эту историю ленинградскому писателю Константину

Азадовскому (о его судьбе еще пойдет речь в этой книге), который сам по

милости КГБ отсидел два года на Колыме.

По мнению Кости, вот так же, как и меня, вызывали и вызывают многих, но

большинство предпочитает о подобных встречах не рассказывать. Почему? Да

потому, по его мнению, что их заставляют молчать под угрозой компрометации.

Не знаю, могли ли Алексей Иванович со своим начальником чем-то мне

пригрозить в том, восьмидесятом, и потом - сделать своим осведомителем. Не

знаю, не уверен...

Скорее всего, больше они никогда не приглашали на конспиративные встречи

по другой причине: слишком быстро и слишком многим я рассказал об этой

странной встрече. Вполне возможно, они решили, что с таким трепачом уж лучше

и не связываться.

Не знаю, не знаю... Им было виднее. Но вот что поразило меня сейчас в

себе самом, когда вдруг ударился в собственные воспоминания: как отчетливо

сохранились в памяти эти две встречи! Какое было время года - помню! Какая

погода стояла на улице! Время суток, место встреч, с кем был, о чем

разговаривали - все-все! Даже запахи - именно те запахи, тех лет, - и то,

кажется, если чуть-чуть постараюсь, мгновенно почувствую.

А что, эти встречи были из числа главных в моей жизни? Да абсолютно нет.

Больше того - они из тех, которые и не должны остаться в памяти. Мало ли с

кем сводила судьба! Уж не говорю, со сколькими чиновниками из разных

министерств и ведомств мне приходилось видеться. Так сейчас хоть убей - не

вспомню, ни что это были за чиновники, ни о чем мы с ними говорили и для

чего встречались.

А эти встречи - помню. А эти - не позабыл. Я это к тому, что сижу сейчас,

читаю письма-исповеди, пришедшие ко мне, и в них - то же самое!

Зоя Федоровна Суржина помнит, что в местную, свердловскую Лубянку ее

вызвали к 15.30. А это когда было - в 1951 году! Не просто - днем и не

просто - после полудня, а именно к 15.30...

А. С. Гуревич не забыл, что каюта, в