Реферат: Е. В. Васильева Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова свое, чужое, архаический, современный, картина мира

Русская языковая картина мира

Отражение архетипического противопоставления «СВОЕ» — «ЧУЖОЕ»
в языковых данных (на материале русского языка)

Е. В. Васильева

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова

свое, чужое, архаический, современный, картина мира

Summary. The report is devoted to reflection of an archaic opposition «belonging to one’s own world» vs «belonging to alien world» in Russian.

Деление мира на «свое» и «чужое» было одной из важнейших, если не самой важной операцией в процессе его осмысления архаическим человеком. Картина мира современного человека сильно отличается от архаической, но роль архетипического противопоставления «своего» и «чужого» по-прежнему чрезвычайно велика, что находит отражение в фактах языка и речи.

Противопоставление «своего» и «чужого» проявляется, например, в современном употреблении некоторых имен и именных групп. Так, актуальностью этой оппозиции можно объяснить подмеченные Е. В. Урысон раз­личия в сочетаемости слов, обозначающих умерших людей [5, 182–187]. Например, слова покойник 2, умер­ший, усопший и почивший, в отличие от слов мертвец, мертвый, покойник 1, хорошо сочетаются со словами ти­па прах (прах усопшего), могила (над могилой почившего) (ср. *тело мертвеца) и т. д., с названиями со­ци­альных, ритуальных действий (проводить умершего в последний путь), есть также некоторые другие различия, опускаемые здесь за недостатком места. В архетипической модели мира оппозиция «живой-мертвый» является вариантом противопоставления «принадлежащий к своему миру» — «принадлежащий к чужому миру». Мы считаем, что причина различной в сочетаемости слов указанных двух групп определяется тем, что словами мертвец, мертвый обозначают тех, кто однозначно принадлежит «чужому» миру неживых (ср. тж. слово мертвяк, которое может обозначать нечисть, никогда и не бывшую человеком), а в словах умерший, усопший, почивший сохранено указание на то, что те, о ком идет речь, были «своими», а возможно и на то, что частица этой принадлежности к «своим» сохранена до момента речи. Другой пример сохранения в современном русском языке синонимии «мира мертвых», «мира изгоев» и т. д. как вариантов «чужого мира» видим в семантике слова отпетый (напр., отпетый мошенник, отпетый негодяй). Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский в этой связи пишут, что «этимологически оно означает приравнивание отщепенца, изгоя к мертвецу (по которому совершен обряд отпевания… Таким образом, исключенный из «мира» оказывался соотнесенным с потусторонним светом…» [2, 115].

Этимологические исследования вскрывают архетипические связи эмоциональной сферы с областью «сво­его». Э. Бенвенист приводит интересные данные об ин­до­европейском прилагательном, восстанавливаемом как *priyos, из которого развилось др.-русск. прияю и имя деятеля приятель. Суммируя имеющиеся сведения он делает вывод о том, что и.-е. корень *priyos имел значением личной принадлежности, подразумевающее не юридическое, а аффективное отношение к «себе», и всегда способное принять эмоциональную окраску, так что в зависимости от обстоятельств оно обозначает то «(свой) собственный», то «милый, дорогой, любимый» [1, 358].

Связь эмоциональной сферы и области «своего» проявляется в языке и в настоящее время. Так, в упомянутой выше статье Е. В. Урысон отмечается, что «горю­ют», «тоскуют», «скорбят» и т. д. только по тем, кто обозначен словами первой выделенной ей группы (покойный, усопший и т. д.), в значении которых, как указывалось выше, есть указание на связь с «этим, своим» миром. В русском языке существует также довольно большой корпус устойчивых и квазиусточивых словосочетаний, подтверждающих связь эмоций и «свое­го». Рассм., напр., конструкцию Х принамает У близко к сердцу — выражение содержит прямое указание на то, что Х переживает (волнуется, печалится и т. д.) именно потому, что относит У к ближайшей, то есть «своей» сфере.

Как известно, в архаической модели мира противопоставление «своего» и «чужого» интерпретируется также и в аксиологическом плане — в виде оппозиции «хоро­ший–плохой» с отрицательной оценкой всего, что принадлежит «чужому» миру. Этот факт также получил отражение в языке.

А. Б. Пеньковский отмечает общую для всех славянских языков специфику семантической структуры производных, образующих лексические гнезда с корнем чуж- / чужд-, которые представляют комплекс взаимосвязанных значений: «чужой» > «чуждый» > «враждеб­ный» > «плохой». Например: др.-рус. чужий (щужий) «чу­жой», «чуждый», «злодей», «нечестивец», «отврати­тель­ный»; чужати «отвергать», чужати ся «свирепс­тво­вать» и др. [4, стлб. 1550 сл.], старорус. чуждаться «гнушаться», «брезговать» [3,  55). Кро­­ме того, в обшир­ном материале, относящемся к XIII–XIX вв., А. Б. Пень­ковский наблюдает следующую за­ко­номерность: в контекстах типа Нам очень не нравился его отъезд в чужие краи, в Италию (С. Т. Аксаков. История моего знакомства с Гоголем) первый член пары «чужие краи — свой край» свободно использовался в значении реальной единичности, сопряженном из­на­чально с отрицательной оценкой. Он предлагает рас­сматривать соответствующие случаи в ряду таких словоупотреблений во множественном числе, как: Я университетов не кончал и под., и высказывает предположение о том, что «функ­ционально — семантическим центром таких форм… следует считать генерализующее обобщение, генерализацию, которая становится основой для пейоративного отчуждения. Сущность последнего состоит в том, что говорящий, отрицательно оценивая тот или иной объект,… исключает объект из своего культурного и / или ценностного мира и, следовательно, отчуждает его, характеризуя его как элемент другой, чуждой ему и враждебной ему… культуры, другого — чуждого — мира» [3, 57].

В языке до сих пор проявляются также архаические представления о «неизвестности», «нерасчлененности» «ЧУ­ЖОГО» мира, который, по выражению А. Б. Пеньковского, был для архаического сознания «миром форм множественного числа со значением однородного множества и миром нарицательных имен, в котором и собственные имена функционируют как нарицательные»
[3, 59). Связанное с этим явление отчужда­ю­щего обобщения находит выражение в поговорках типа «бур черт, сер черт — все один бес», в употреблении генерализующего «всякий», в переводе единичности в собирательность (возможно совмещение этих способов: Буду я деликатничать со всяким хулиганьем!) и т. д.

Противопоставление «своего» и «чужого» является универсальной, но ее проявление в русском языке имеет ряд особенностей. Среди них следует отметить выработанную русским просторечьем систему обращений, этимологическую связь концептов «чужой» и «чудо», «другой» и «друг» и некоторые другие.

Литература

1. Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.

2. Лотман Ю. М., Успенский Б. А. «Изгои» и «изгойничество» как социально — психологическая позиция в русской культуре преимущественно допетровского периода: («Свое» и «чужое» в истории русской культуры) // Труды по знаковым системам. Вып. XV. Тарту, 1982.

3. Пеньковский А. Б. О семантической категории «чуждости»
в рус­ском языке // Проблемы структурной лингвистики:
1985–1987. М., 1989.

4. Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1893.

5. Урысон Е. В. Покойник vs мертвец (идея личности и общества в обозначениях умерших) // Язык. Культура. Гуманитарное зна­ние. М., 1999.

Картина мира: от хаоса к космосу

О. В. Евтушенко

Москва

языковая картина мира, понятие «направление», переориентация сознания

Summary. The report is devoted to global reformation of consciousness reflected in pictures of a world, constructed on the data of Russian and German languages. These changes gave birth to concept «direction», that had considerable influence on a lexical structure, case system and syntax of Russian.

Выражаемые в последнее время сомнения по поводу пригодности лингвистического аппарата для описания мира и вместе с тем очевидная успешность в области реконструкции протокультуры по данным истории и типологии языков наводит на мысль о том, что описание картины мира требует выхода за рамки соссюровской парадигмы, соединения синхронного и диахронного подхода к языку, учета типологических особенностей исследуемого языка. Картина мира на синхронном срезе формируется из разных не только по времени возникновения, но и по затронутости дальнейшим развитием языковых фактов, что проявляется в сосуществовании лексических пар типа пора / время или грамматических пар, например, беспредложного и предложного способа обозначения времени типа утром / в понедельник. Кроме того, по синхронному срезу трудно оценить степень стабильности тех или иных элементов картины мира, а без сопоставительного анализа языков нельзя обнаружить в них универсальности. Соединение синхрон-
ного описания картины мира с ее историко-ти­пологической реконструкцией, привлечение данных психоанализа и когнитивной лингвистики позволя-
ет выделить базовые символы картины мира и их элементы.

Можно констатировать, что первоначальное господство круга как основы концептуализации пространственных, временных и социальных отношений, отразившееся в особенностях употребления предлогов перед, у, в, на, признаковых слов с корнями близ- / даль-, в аксеологических особенностях слов простор / беспредел, сменилось господством прямой, что выразилось, в частности, в формировании понятия направление и появлении дублетных предлогов около / рядом с. При этом в разных языковых группах и языках глобальная переориентация сознания с круга на прямую, с синтеза противоположностей на их расчленение шла разными темпами, в разной степени охватывая те или иные участки картины мира. Без учета этого факта невозможно понять различий в картинах мира современных индоевропейских языков, например, расхождения в употреблении предлогов при структурировании пространства или ментальных действий в русском и немецком языках или необычно высокую на фоне германских языков употребительность безличных предложений в русском языке.

В докладе рассматриваются кардинальные изменения в русской языковой картине мира, породившие понятие направление, которое в свою очередь заметно повлияло на лексический состав, падежную систему и синтаксис русского языка.

^ Семантические оппозиции как отражение жизни российского общества
в последние десятилетия ХХ века

О. П. Ермакова

Калужский педагогический университет

^ Семантическая оппозиция, нейтрализация, стереотипы, имена лиц

Социальные изменения, находящие отражение в языке, как правило, способствуют разрушению старых семантических оппозиций и образованию новых.

Изучение семантических оппозиций один из продуктивных путей проникновения в сущность языковых изменений и социальных процессов, породивших эти изменения.

Показательны в этом отношении семантические оппозиции местоимений, которые последовательно выстраивались в официальной печати советского времени: я — мы, мы — они, наши — не наши, свой — чужой, здесь — там и др.

В докладе будут рассмотрены некоторые семантические оппозиции преимущественно в группе имен лиц.

Известно, что антропоцентричность языка предопределяет особое положение имен лиц. Они всегда находятся в центре системы языка и внимания говорящих.

Поэтому изменение семантических оппозиций в сфере имен лиц даже в небольшом участке языкового пространства могут представить некоторые особенности состояния российского общества, в том числе и культурно-речевую ситуацию.

Актуальные в настоящее время семантические оппозиции отражают самые разные языковые и социальные процессы. Отмечу лишь некоторые — нейтрализацию прежних стилевых контрастов, старое и новое идеологическое противостояние, «изоморфизм» властных и криминальных структур и другие.

В семантических оппозициях нередко обнаруживается, как слиты воедино социальные и языковые процессы. Так, активизация оппозиций имен лиц по признаку пола в определенных случаях свидетельствует о новых социальных явлениях (боевик — боевичка, снайпер — снайперша) в жизни российского общества и об усилении регулярности модификационных образований в языке.

Семантические оппозиции позволяют увидеть и ту фоновую семантику (подчас целое семантическое поле), которая обусловила эту оппозицию, и нарождающиеся коннотации у противочленов (или одного из них) и ряд скрытых смыслов и аллюзий.



^ Национально-обусловленная специфика языковой манифестации
модальных значений в русском художественном тексте

Н. В. Гатинская

Российский университет дружбы народов

языковая картина мира, семантика, грамматика, модальные значения, дискурсивные слова

Summary. The modal operator «kazhetsya» (it seems) in combination with a grammatical marker of unreality can denote an emotional attitude of some events.

1. Широко распространено мнение об эмоциональности русских. При этом часто упоминается об особой эмоциональной ауре, которую чувствуют иностранцы, побывавшие в России и столкнувшиеся с русской культурой. Анна Вежбицка [1] справедливо призывает изу­чать межкультурные различия, исходя из объективных дан­ных, например, языковых. В связи с этим интерес-
но рассмотреть синтаксические средства эмоциональной оцен­ки, которые используются в русской прозе
ХIХ–ХХ вв. Это модальные слова и некоторые синтаксические конструкции.

2. Показатели кажимости [2], к классу которых отнесены модальные слова (МС) и частицы как будто, как бы, будто, будто бы, как будто бы, словно, точно,, кажется, казалось, вроде бы (вроде), вроде как и др., маркируют субъективную интерпретацию говорящим того положения дел, которое обозначается в высказывании. Такая интерпретация может выражаться в образной форме. Например: Он каждый день все более и более дружился с хозяйкой: о любви ему и в ум не приходило, то есть о той любви, которую он недавно перенес, как какую-нибудь оспу, корь или горячку. Его как будто невидимая рука посадила, как драгоценное растение, в тень от жара, под кров от дождя, и ухаживает за ним, лелеет (И. Гончаров. Обломов). Субъект (Обломов) «встав­лен» в вымышленное событие. Так метафорически осмыс­­ляется та ситуация, которую автор дает как реальную, а «мостиком» между этими ситуациями служит МС как будто. Используя знаки кажимости, говорящий (автор) апеллирует к воображению, к интуиции, поэтому можно сказать, что знаки кажимости маркируют эмоциональную оценку.

3. МС кажется часто служит выразителем усиленной эмоциональной оценки, которую говорящий дает положению дел. В таких случаях говорящий (автор) проявляет все свое «ораторское мастерство», удваивает и утра­ивает средства для достижения эффекта. Он использует патетику, категорические высказывания с усиленным отри­цанием, например: На Мадере я чувствовал ту же свежесть и прохладу волжского воздуха, который пьешь, как чистейшую воду. Кажется, ни за что не умрешь в этом целебном, полном неги воздухе... (И. Гон­чаров. Фрегат «Паллада»).

Таким же образом говорящий использует уступительные и противительные структуры. МС кажется, являясь элементом первой части таких структур, прогнозирует контрастивное развертывание высказывания, маркирует кажущееся, опровергаемое: Кажется, запой у него под самым ухом Патти, напади на Россию полчища китайцев, случись землетрясение, он не пошевельнется ни одним членом и преспокойно будет смотреть прищуренным глазом в свой микроскоп (А. Чехов. Скучная история).

Об эмоциональной оценке положения дел сигнализирует и грамматические показатели ирреальности. Такие употребления МС кажется можно отнести к связанным, они близки к синтаксической фразеологизации: Марье Васильевне стало жаль этого человека, погиба­ющего неизвестно для чего и почему, и ей пришло на мысль, что если бы она была его женой или сестрой, то всю жизнь, кажется, отдала бы за то, чтобы спасти его от гибели (А. Чехов. На подводе). Она бы, кажется, проглотила его живьем из любви (Ф. Достоевский, Дневник писателя). Ср.: Если бы могла, она бы, кажется, проглотила его живьем из любви. В «обо­лочке» конструкций ирреального условия содержится преувеличение.

Иногда реальное положение дел представляется настолько нежелательным, что человек в мыслях предпочитает ему ирреальную ситуацию, которая предполагает крайности, например: — Фелисатка-то, мерзавка, слышал, убежала, — встретила Мавра Исаевна меня. Дома я нашел письмо от Фелисаты Ивановны, которым она хотела объяснить мне свой поступок: «Мне, батюшка, Алексей Феофилактыч, легче бы, кажется, удавиться, чем слушать хвастанье и наставленье вашей тетиньки (А. Писемский. Русские лгуны); Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился по лестнице.... в это время вошла Варенька и дамы, они стояли внизу и глядели — и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем... кончится все это тем, что прикажут подать в отставку (А. Чехов).

4. Синтаксические средства, которые наряду с лексическими входят в арсенал эмоциональной оценки, используются всеми русскими писателями ХIХ–ХХ вв., создавая в художественном тексте насыщенную эмоциями атмосферу. Адекватное воплощение этой атмосферы можно увидеть в некоторых известных театральных постановках. Это «Братья и сестры» Ф. Абрамова в постановке Л. Додина и «Гроза» А. Н. Островского (ре­жис­сер Г. Яновская). В них театральными средствами ярко показана эмоциональность русского сознания. Об ее истоках Г. Яновская роняет такое замечание: «Дикой говорит: «Гроза нам в наказание посылается, за грехи наши, чтобы мы чувствовали...». И он каждую грозу так переживает... (То есть Дикой, молясь христианскому Богу, ждет и боится грозы как язычник. — Н. Г.) У меня странное жгучее ощущение дуализма, дикой муки, которая все равно есть в России. Никуда от этого не деться. При всем многостолетнем христианском способе — думать, языческий способ — чувствовать (выделение наше. — Н. Г.). И вот это раздирание — есть основа всего в «Грозе». Основа трагедии. И в Катерине это то­же есть» (Независимая газета. 7 июля 2000 г.).

Литература

1. Вежбицка А. Выражение эмоций в русском языке. // А. Веж­биц­ка Семантические универсалии. М.: Языки русской культуры, 1999. С. 542.

2. Арутюнова Н. Д. Стиль Достоевского в рамках русской картины мира // Поэтика. Стилистика. Язык и культура: Памяти Т. Г. Винокур. М.: Наука, 1996.



Традиционные клички животных
в языковой картине мира современного горожанина

Е. В. Гусева

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова

языковая картина мира, ономастика, зоонимия, кинонимы, фелинонимы

Summary. In this report we study stereotype perception of some traditional pets’ names that exist among urban inhabitants. We compare frequently used urban pets’ names to the traditional ones.

Доклад посвящен малоизученной области ономастики — зоонимии. Целью доклада является выявление особенностей восприятия традиционных кличек городскими жителями, а также сравнение мнения респондентов о традиционности кличек с реальной частотностью тех или иных имен. Сбор материала производился методом анкетирования, проведенного в 1997–2000 годах. Респондентами являлись студенты, учителя, школьники, работники медицинских учреждений, а также лица некоторых других категорий. Возраст респондентов варьировал от 10 до 95 лет. Получены ответы от 126 респондентов городов Москвы, Ярославля и Санкт-Петербурга. Всего собраны сведения о 962 животных (420 кошек, 329 собак, 106 птиц, 63 грызуна и 44 других животных).

Исследование имен собственных, в том числе и зоони-
мов — кличек животных, важно для понимания языковой картины мира человека. Городской житель редко зависит от животного материально, но очень часто — психологически, так как в городе животное становится членом семьи. Поэтому и клички животных в языковой картине мира горожанина занимают особое место.

Среди собранных имен реально существующих кошек (фелинонимов) попавшими в число самых частотных действительно оказались в основном русские традиционные клички: Муся, Барсик, Вася, Тишка, Кузя, Мурка, Пуся. Имеют очень большую частотность также клички Маркиз, Маша, Рыжик, Тимка, Мурзик, Лиза, Пушок, Алиса, Даша, Кеша, Персик, Степа.

В массиве кличек городских собак (кинонимов) в частотные не попала ни одна традиционная русская кличка (вообще здесь о частотности можно говорить лишь условно, так как она по всем кличкам очень низкая по сравнению с частотностью в классах кличек для других видов содержащихся в городах животных). В полученных списках всего три Тузика, только один Полкан, один Дружок, нет ни одной клички Барбос, Бобик, Жучка, Шарик. Частотные же имена (Чарли, Бим, Дина, Дик, Джери, Рекс, Даша, Джек) имеют в основном иноязычное происхождение.

В результате анализа анкетных данных выявлены стереотипы восприятия некоторых традиционных кошачьих и собачьих кличек.

Васька, с точки зрения респондентов, может быть как бездомным (дворовым), так и домашним. Но в любом слу­чае это имя ассоциируется у большинства опрашиваемых с деревенским непородистым котом. Васька, как правило, большой, толстый кот, хотя изредка может быть и худым. Для многих это пушистый кот, но все же чуть больше респондентов, которые таковым его не считают, а некоторые даже указывают на то, что он облезлый, ободранный, плешивый. Что касается окраса, то Васька — это многоцветный, как правило полосатый, серый кот. Он очень ласковый (даже подхалим и приставала), ленивый и хитрый. Он обладает достаточно хорошими «деловыми» качествами (хороший охотник, ловкий, сильный), самый наглый, проказливый из всех животных и единственный ворюга.

Барсик — это единственное из предложенных в анкете имен, о котором были эксплицитно высказаны ассоциации с городским животным. Деревенским котом Барсика не назвал никто. И он скорее домашний, нежели бездомный. При этом его чаще считают породистым (сибирским), красивым (и даже очаровательным), холеным котом. Он менее толстый, чем Васька, зато гораздо пушистее его и не бывает худым и ободранным. По окрасу он почти не отличается от Васьки. Барсик менее ласковый, чем Васька, но более избалованный, гордый и ленивый (одновременно и более активный), с «деловыми» качествами у него хуже, но многие считают его умным и никто — глупым.

Мурка может быть равно как домашней, так и бездомной кошкой. Она — лидер по беспородности среди кошек, чаще других бывает неухоженной и грязной, скорее худая, нежели толстая. При этом она красивая, изящная, грациозная. Что касается шерсти, то здесь она похожа на Ваську: равное количество респондентов считают ее короткошер­с­т­ной и пушистой. И окрасом она от Васьки и Барсика почти не отличается. По размеру Мурка бывает только малень­кой. Она самая ласковая из всех животных и больше всех мурлыкает. Некоторые считают ее умной и никто — глупой. По «деловым» качествам она уступает Ваське, но пре­восходит Барсика. Многие указывали на то, что Мурка — гулена, вечно беременная, плодовитая.

Пуся довольно сильно отличается от остальных кошек. Что касается «места жительства», то здесь только один ва­риант — домашняя. Это вообще самое «домашнее» имя из предложенных в анкете. Пуся также лидер и по породистости (персидская, сибирская, сиамская). Она толстая и не бывает худой. Это маленькая, однотонная (белая), самая пушистая и самая глупая кошка (а в целом глупее нее только собака Бобик). Никто не считает ее доброй, хотя никто и не указывает на то, что она злая. Это самая привередливая, избалованная и ленивая кошка, она лишена хитрости и «деловых» качеств.

Жучка — либо бездомная, либо живет в конуре (вообще при обработке ответов создается впечатление, что для го­родского жителя бездомная, дворовая и живущая в конуре собака — это одно и то же). Она самая беспородная из собак, хотя может быть и болонкой или лайкой. Примерно одинаковое число респондентов считают ее гладкошерстной, лохматой или кудрявой. Окрас у Жучки в основном черный. Это самая маленькая собака, часто вызывает жалость. Она довольно ласковая, но при этом и самая злая. Ука­зывают на ее преданность, активность, многие считают ее шумной и визгливой, причем лает она больше других собак.

Бобик — самый бездомный из собак, чаще других живет в конуре. Его реже других собак считают беспородным, но и породистым тоже редко (может быть боксером или фокстерьером). Он самый красивый и толстый из собак. Некоторые указывают на наличие у него «бороды». Бобик может быть и пушистым, и гладкошерстным. Он чаще других собак бывает пятнистым, никогда — серым. Может быть любого размера, но чаще всего маленьким. К людям Бобик относится не так хорошо, как другие собаки, он же самый неласковый, довольно злой, но преданный и активный, обладает самыми лучшими среди собак «деловыми» качествами (т. е. хороший сторож и защитник). Это самое глупое животное.

Дружок либо бездомный, либо живет в конуре (на цепи). Это беспородный пес, хотя может быть лайкой или овчаркой. Обычно бывает пушистым (лохматым). Размеры его при­мерно такие же, как и у Бобика. Это самое доброе из всех животных, он очень ласковый, любит детей, самый преданный.

Шарик единственный из собак вызывает ассоциации с домашним псом, хотя чаще, конечно же, он бывает бездомным. Как правило, это беспородный пес, но может быть и лайкой. Он самый пушистый из всех собак, но при этом чаще других бывает облезлым. Цвет может быть любым, хотя он чаще других собак бывает серым. Шарик неплохо относится к людям, по преданности он равен Бобику, но активнее его.

Анализ этих ассоциаций позволяет дать по крайней мере один из возможных ответов на вопрос о причинах несовпадения списков традиционных собачьих кличек и час­тотных реально использующихся в городах. Традиционные русские кинонимы ассоциируются с непородистыми, дворовыми, даже бездомными собаками, а большинство собак, живущих в городских квартирах, — породистые животные (по крайней мере этот вывод можно сделать на основании собранных данных). Традиционные же фелинонимы чаще ассоциируются с породистыми (и домашними) животными, а городские кошки пока что (даже в семьях жителей больших городов) — в основном обычные, непородистые.



Функционально-семантическая категория побуждения
как фрагмент русской и чешской языковых картин мира

А. И. Изотов

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова

языковая картина мира, побуждение, прагматика, сопоставительное языкознание

Summary. Onomasiologically oriented description of directive speech acts system in contemporary Russian and Czech is presented.

В целях ономасиологически ориентированного описания функционально-семантической категории побуждения используется (в несколько модифицированном виде) предложенная Л. А. Бирюлиным и В. С. Хра­ков­ским (которые опираются, в свою очередь, на принятое в теории речевых актов трехуровневое представление высказываний) модель структуры содержания побудительного высказывания, включающей в себя: 1) план прескрипции (= иллокутивный акт), который включает Прескриптора, Получателя прескрипции и Исполнителя прескрипции; 2) план коммуникации (= локутив­ный акт), который включает Говорящего, Слушающе­го / Слуша­ю­щих (= Получате­ля / Полу­чателей прескрипции) и Ли­цо / Лиц, не участвующее в коммуникативном акте, т. е. 3-е л. ед. / мн. ч.; 3) план каузируемого положения вещей (= пропозицио­наль­ный акт), который включает некое действие Р и его Агенса (= Исполнителя прескрипции), см.: Типология императивных конструкций / Под ред. В. С. Храковского, Л. А. Бирюли­на СПб.: Наука, 1992.

Дополнительно к тезису Л. А. Бирюлина и В. С. Хра­ков­ского о том, что Агенсом действия (= Исполнителем прескрипции) может быть не только Слушающий, но любой из заданных участников коммуникативного акта и любая теоретически допустимая совокупность этих участников (что обосновывает расширения массива побудительных высказываний за счет включения в него высказываний типа Пусть он (они) еще подождет (подождут)! Пойдем(те) скорей! Пойду( ка) подгоню их! и т. п.) выдвигается тезис о факультативности кореференции Говорящего и Прескриптора (что обосновывает рассмотрения явно побудительных высказываний, в которых Говорящий более или менее решительно дистанцируется от роли Прескриптора, беря на себя лишь посреднические функции типа Господин директор просит Вас немного подождать!).

В качестве побудительных характеризуются высказывания, в которых Говорящий сообщает Слушающему о необходимости и / или возможности осуществления Агенсом некоторого действия и пытается каузировать осуществление данного действия самим фактом своего сообщения, при этом необходимость и / или возможность осуществления Агенсом данного действия может обусловливаться волеизъявлением одного из участников плана коммуникации и / или его интересами. Естественно, что ‘воздержание от действия’ также является своего рода ‘действием’; равно как ‘сообщение о необходимости’ или ‘сообщение о возможности’ может значить не только ‘необходимость’ или ‘возможность’, но и ‘отсут­ствие необходимости’ или ‘отсутствие возможности’.

Предлагаемая модель функционально-семантической категории побуждения в современных русском и чешском языках базируется на данной формуле следующим образом:

Функционально-семантическая категория побуждения представляет собой конгломерат подкатегорий, вычленяемых на основе актантной рамки предиката, при этом наиболее значимыми являются три подкатегории, выделяемые на основе следующих категориальных ситуаций: категориальная ситуация 1 — Прескриптор равен Говорящему, Агенс равен Слушающему / Слушающим; категориальная ситуация 2 — Прескриптор равен Говорящему, Агенс равен Слушающе­му / Слушающим + Говорящему; категориальная ситуация 3: Прескриптор равен Говорящему, Агенс равен Лицу / Лицам, не участвующему в коммуникативном акте.

Каждая их трех названных подкатегорий имеет ядро, образуемое конвенциализованными в языке конструкциями, формирующими иллокутивно универсальные и иллокутивно специфицированные побудительные выска­зывания в условиях минимального дискурсного окру­же­ния, и периферию, образуемую конструкциями, формирующими побудительные высказывания через тематизацию того или иного аспекта содержательной структуры побудительного высказывания (через тематизацию каузируемого действия или его последствий, тематизацию возможности этого действия, его необходимости или полезности, тематизацию волеизъявления Говорящего, Слушающего или иного Лица / Лиц), при этом центр подкатегории, выделяемой на основе категориальной ситуации 1, совпадает с центром всей функционально-семантической категории побуждения.

Сопоставление массивов чешских и русских побудительных высказываний, извлеченных сплошной выборкой, показывает как принципиальную инвариантность структуры функционально-семантической категории по­буждения в сопоставляемых языках, так и наиболее су­щественные особенности реализации данной категории в чешском и русском языковых пространствах, такие как бoльшая узуальность для чешского речеупотребления побуждения через тематизацию необходимости или возможности каузируемого действия и бoльшая узуальность иллокутивно специализированного побуждения для речеупотребления русского.

Семантико-прагматический анализ побудительных речевых актов в современных чешском и русском языках позволяет сгруппировать их следующим образом:

 Подтипы побуждения, маркированные по признаку индикация высокой степени вероятности каузируемого действия, которые естественным образом распадаются на три группы в зависимости от того, что обусловливает эту высокую вероятность: 1) условно приказ, 2) услов­но разрешение, 3) условно инструкция.

 Подтипы побуждения, маркированные по признаку индикация высокой степени мотивированности каузируемого действия: условно просьба.

 Подтипы побуждения, маркированные по признаку индикация полезности для Агенса каузируемого действия / воздерживания от действия: условно совет.

 Подтипы побуждения, не маркированные ни по одному из названных выше признаков: условно предложение.

Современный русский язык более дробно структурирует область, маркированную по признаку индикация вы­сокой степени вероятности каузируемого действия, обусловленной авторитарной позицией Прескриптора (услов­но приказ), и область, маркированную по признаку индикация высокой степени мотивированности каузируемого действия (условно просьба), а современный чеш­ский язык — область, не маркированную ни по одному из названных признаков (условно предложение).



^ Анализ дискурса с точки зрения национально-культурной составляющей

В. В. Красных

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова

дискурс, языковое сознание, национально-культурная составляющая, фрейм-структуры сознания

Summary. Discourse is verbalized linguo-cognitive (thinking and speech production) activity, it possesses both linguistic and extralinguistic planes and is, by its nature, an aggregate of a process (activity) and its result (texts). Nation-specific component of a discourse can be researched by means of linguo-cognitive approach based on the concept of frame-structures of consciousness. Frame-structures are beams of predictable associations, and they predetermine to a great extend nation-specific features of discourse. Since they can be described and classified, they can help a lot in national and comparative studies of discourse as such.

Дискурс — это вербализуемая речемыслительная деятельность, предстающая как совокупность процесса и результата и обладающая двумя планами: собственно лингвистическим и экстралингвистическим (когнитив­ным). Дискурс как процесс есть сама вербализуемая де­ятельность. Дискурс как результат предстает как совокупность текстов.

Homo sapiens обязательно является членом некоторой социальной группы (правильнее — энного количества групп), членом национально-лингво-культурного сообщества. Следовательно, поведение (в том числе — коммуникативное) и деятельность (в том числе — речевая) несут на себе национально-культурный отпечаток. При этом культурно маркированным оказывается в коммуникации все: экстралингвистические, паралингвистические и собственно лингвистические компоненты коммуникации (например, личная зона, мимика, жесты и собственно вербальное поведение).

Если анализировать дискурс как феномен не только лингвистический, но и лингво-когнитивный, то крайне важным оказывается та ипостась человека говорящего, которая определяется как языковая личность. Индивид становится личностью и человеком говорящим в процессе социализации или, говоря словами А. Н. Леон­тьева, путем «врастания ребенка в цивилизацию». Социализация осуществляется в первую очередь через трансляцию культуры.

Лингво-когнитивный план дискурса непосредственно связан с сознанием говорящего, с теми знаниями и представлениями, которые языковая личность приобретает в процессе социализации и которые представляют собой основу того «культурного массива», который транслируется от поколения к поколению в рамках одного этноса. Именно этот план дискурса предопределяет его национальную специфику. Следовательно, при анализе дискурса, если мы хотим исследовать его в полном объеме, необходимо рассматривать такую важнейшую его составляющую, как составляющую культурную.

Национально-культурная составляющая содержит ком­понент, представленный лингво-когнитивными фе­но­менами — прецедентными феноменами и стереотипами-представлениями. Такого рода феномены зачастую «закрывают» для иностранца смысл высказывания и провоцируют ситуацию, когда даже блестяще знающий язык иностранец вынужден признать: «Я понимаю каждое слово, но я ничего не понимаю». Выя­вить, описать, изучить, структурировать эту ипостась национально-культурной составляющей — ее лингво-когнитивный пласт — можно с помощью фрейм-структур сознания.

Можно утверждать, что есть ассоциации «очевид­ные», которые можно предвидеть, предсказать. Это не значит, что они обязательно возникнут, но они вполне вероятны. Такие ассоциации названы предсказуемыми. Фрейм-структура сознания — это пучок предсказуемых ассоциативных связей, векторов ассоциаций. Фрейм-структуры во многом предопределяют национальную специфику дискурса и поддаются описанию и классификации. В основе фрейм-структуры лежит некий культурный предмет. На сегодняшний день можно говорить о двух основных типах таких культурных предметов:
о прецедентных феноменах и о стереотипах-пред­став­лениях.

Предлагаемый лингво-когнит