Реферат: Мальчукова «подражания древним»

Т. Г. МАЛЬЧУКОВА

«ПОДРАЖАНИЯ ДРЕВНИМ»,

«ЭПИГРАММЫ ВО ВКУСЕ ДРЕВНИХ»

И «АНФОЛОГИЧЕСКИЕ ЭПИГРАММЫ»

В ЛИРИКЕ А. С. ПУШКИНА

Если вместо формы стихотворения
будем брать за основание только дух,
в котором оно написано, то никогда
не выпутаемся из определений.

(А. С. Пушкин)1

Названные пушкинские циклы или особые виды его лирической поэзии современные исследователи сближают — вплоть до отождествления — в едином «антологическом роде». Это приводит к непониманию авторских жанровых обозначений и к натяжкам в истолковании текстов. Так, жанровое определение «эпиграммы во вкусе древних» Т. Г. Зенгер-Цявловская принимает только для 2 стихотворений из 19, включенных Пушкиным в предполагаемый сборник2, В. Б. Сандомирская удивляется присутствию в его составе коротких элегий и считает необходимым объяснять наличие их дополнительными причинами3, С. А. Кибальник оспаривает правомерность отнесения к нему надписей и шутливых стихов4. Что касается интерпретации текстов, то здесь характерные примеры дают статьи В. А. Грехнева и А. Д. Григорьевой, в которых пушкинский цикл «Анфологические эпиграммы» — вопреки местным и современным чертам в их содержании — трактуется в духе античных мифов о превращениях, а используемый автором

_______

1 Пушкин А. С. Полн. собр. соч. — Т. I—XVII. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1959. — Т. XI. — С. 36. Далее ссылки на это издание (цитаты и комментарии) даются в тексте с указанием тома римской и страницы арабскими цифрами.

2 См. ее комментарий к черновым вариантам стихотворения «Редеет облаков летучая гряда» (Цит. изд. — Т. II. — С. 637).

3 Сандомирская В. Б. Из истории пушкинского цикла «Подражания древним» (Пушкин и Батюшков) // Временник пушкинской комиссии. 1975. — Л.: Наука, 1979. — С. 22, 27—30.

4 Кибальник С. А. Антологические эпиграммы Пушкина // Пушкин. Исследования и материалы. — Т. XII. — Л.: Наука, 1986. — С. 154.

48


стихотворный размер — элегический дистих — произвольно называется гекзаметром5.

Приведенные примеры явного расхождения между поэтом и его толкователями не имеют цели укорить исследователей в недостаточной осведомленности или субъективности. Напротив, налицо известное сходство толкований, которое свидетельствует если не об объективности интерпретаций, то во всяком случае о единомыслии интерпретаторов. Так что здесь, по-видимому, нужно вести речь не о частных ошибках, но о таком переосмыслении авторских жанровых интенций, которое подлежит исследованию в набирающей в современном литературоведении силу и популярность «рецептивной эстетике»6: оно должно иметь корни и известное историческое обоснование. К изучению исторических истоков произошедшего переосмысления мы теперь и обратимся. Сравнение единой концепции так называемой «антологической» пушкинской поэзии с разнообразными авторскими жанровыми интенциями, с «горизонтом ожидания» современных ему поэтов и читателей, сравнение, которое, на наш взгляд, может помочь более верному пониманию теоретических воззрений Пушкина на проблему лирических жанров и адекватной интерпретации соответствующих поэтических текстов, будет задачей этой работы.

Начало новой концепции «антологического стихотворения», «антологического рода» в лирической поэзии было положено В. Г. Белинским. Побудительным толчком для него послужила, по-видимому, известная характеристика пушкинской лирики у Гоголя, который, однако, говоря об антологии русского поэта, не выходит за пределы этимологического значения слова, а сближение ее с античностью дает как художественный образ, сокращенное сравнение: «В мелких своих сочинениях, этой прелестной антологии, Пушкин разносторонен необыкновенно и является еще обширнее, виднее, нежели в поэмах... Это собрание его мелких стихотворений — ряд самых ослепительных картин. Это тот ясный мир, который так дышит чертами, знакомыми одним древним, в котором природа выражается так же живо, как в струе какой-нибудь серебряной реки, в котором быстро

________

5 Грехнев В. А. «Анфологические эпиграммы» Пушкина // Болдинские чтения. — Горький, 1976. — С. 31—47; Григорьева А. Д. Опыты в антологическом роде. Язык лирики Пушкина 30-х годов // Григорьева А. Д., Иванова H. Н. Язык лирики XIX века. Пушкин. Некрасов. — М.: Наука, 1981. — С. 120—154. Подробный разбор предложенной авторами интерпретации текстов, как и поправки к ней, см. в статье: Мальчукова Т. Г. О жанровых традициях в «Анфологических эпиграммах» А. С. Пушкина // Жанр и композиция литературного произведения: Межвузовский сборник. — Петрозаводск, 1986. — С. 64—82.

6 См. реферативный сборник: Современные зарубежные литературоведческие концепции (Герменевтика, рецептивная эстетика). — М.: Изд-во АН СССР, 1983.

49


и ярко мелькают ослепительные плечи, или белые руки, или алебастровая шея, осыпанная ночью темных кудрей, или прозрачные гроздия винограда, или мирты и древесная сень, созданные для жизни»7.

Критик метафору Гоголя понял как прямое определение и истолковал антологию как поэзию в античном духе — отсюда выводятся его понятия антологической поэзии и антологического стихотворения.

Концепция антологического стихотворения складывается у Белинского в 1841 г. Еще годом раньше, рецензируя «Одесский альманах», он пишет о двух стихотворениях А. Майкова, «отличающихся художественностью формы, напоминающей

_______

7 Гоголь Н. В. Несколько слов о Пушкине // Собр. соч.: В 7-ми т. — М.: Художественная литература, 1977—1978. — Т. VI. — С. 67. Статья, датированная автором 1832 годом, была опубликована в кн.: «Арабески. Разные сочинения Гоголя». — Ч. 1. — СПб., 1835, и стала рано известна русскому читателю. Заметим, что в статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» (1846) и в работе «Учебная книга словесности для русского юношества» (1844—1845) слова «антология», «антологический» получают у Гоголя значение — «в духе античной эпиграмматической поэзии», но только в качестве дополнительного и оттеночного, никогда не утрачивая при этом основного: относящийся к сборнику мелких стихотворений, к собранию греческих эпиграмм». Приведем соответствующие места по упомянутому выше изданию, указывая страницы в скобках: «От одного только Капниста послышался аромат истинно душевного чувства и какая-то особенная антологическая прелесть, дотоле незнакомая. Вот его «Деревенский домик в Обуховке»: «Приютный дом мой под соломой, По мне, ни низок, ни высок, Для дружбы есть в нем уголок, А к двери, нищему знакомой, забыла лень прибить замок» (339); «Я разумею здесь наших так называемых антологических поэтов, которые произвели понемногу; но если из этих немногих душистых цветков сделать выбор, то выйдет книга, под которою подпишет свое имя лучший поэт» (349). «Не по стопам Пушкина надлежало Языкову обрабатывать и округлять стих свой; не для элегий и антологических стихотворений, но для дифирамба и гимна родился он, это услышали все» (383); «Она (лирическая поэзия. — Т. М.) обширна и объемлет собою всю внутреннюю биографию человека, начиная от его высоких движений в оде, и до почти прозаических и чувственных в мелком антологическом стихотворении, в котором он желает отыскать сторону поэтическую» (388). Выделяя жанр антологических стихотворений (наряду с одами, песнями, эклогами, идиллиями и думами), Гоголь в качестве их примеров приводит только стихотворения небольшого объема, часто тематически связанные с надписью. Из Ломоносова называются стихотворения «К статуе Петра Великого», и «На спуск корабля Златоуста»; из Державина — «Пир Потемкина, данный Екатерине», «Черта к биографии Державина» и последние стихи «Река времен», из Капниста — «Обуховка», из Жуковского — «Воспоминание» («О милых спутниках»), из Батюшкова — «Сонет при посылке книги, воспоминанье об искусстве», из Пушкина — «Труд», «Монастырь на Казбеке», «Красавице перед зеркалом», «Домовому», «Нереида», «Красавице», «На статую играющего в бабки», «На перевод «Илиады», сонет «Поэту», «К портрету Жуковского», «Сафо», «Дориде», «Сожженное письмо», «Рифма», «Мой голос для тебя и ласковый и томный», «Ты и Вы», «На холмах Грузии лежит ночная мгла» (402—403).

50


подражания древним Пушкина»8. В то же время в короткой рецензии на перевод А. Струговщиковым «Римских элегий» Гете критик, не употребляя еще понятия «онтологическая поэзия», дает ей следующую восторженную и патетическую характеристику: «...они («Римские элегии») относятся к тем из его (Гете. — Т. М.) созданий, которые наиболее характеризуют его объективный гений. В те лета жизни, когда пожирающая эксцентрическая деятельность субъективного гения Шиллера изнемогала в борьбе с внешним миром, — спокойный, созерцательный, сосредоточенный гений Гете, под счастливым небом Италии, на лоне прекрасной природы, посреди памятников древнего искусства, роскошно упивался действительностью, вполне переживая греческий период жизни и в пластических античных образах священной эллинской музы передал человечеству этот поэтический период своей жизни... и самые стихи г. Струговщикова большей частию пластичны, исполнены гармонии, а образы почти везде грациозны и благоуханны... Вот она, дивная поэзия древности, рельефная, выпуклая, пластичная, как формы Венеры Медичейской, вся обнаженная, целомудренно стыдящаяся своей прелестной наготы, вся проникнутая живым чувством упоительного наслаждения и вместе с тем скромная и деятельная!... Это не стихотворения, а одно из тех дивных изваяний древнего резца, к которым так идет стих — И дышит медь и мрамор говорит» (III, 413—414). В промежутке между патетическими порывами и преувеличенными восторгами критик дает обещание читателю подробнее разобрать переводы г. Струговщикова «в одной из следующих книжек «Отечественных записок» (III, 413). Обещанная статья появилась 2 августа 1841 года в XVIII томе, в 8 номере журнала и содержала, помимо разбора переводов, рассуждение об «антологической поэзии» и очерк ее истории. «Римские элегии» Гете, — пишет критик, — явно есть то, что у нас в прошлом называлось легкой поэзией, а теперь получило название антологической поэзии. Название это произошло от сборника мелких произведений греческой поэзии, или эпиграмм». Последнее замечание критика верно, сближение греческой эпиграммы с европейской и русской poésie fugitive можно принять с рядом ограничений, как говорится теперь, на уровне типологической аналогии. Но отнесение к антологическому жанру стихотворений Гете вызывает сомнения и очевидно противоречит намерениям поэта: его элегии называются римскими на двойном основании — и потому, что написаны в Риме, и потому, что написаны в духе римской элегии. Тем не менее это отождествление является для Белинского

________

8 Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9-ти т. — М.: Художественная литература, 1977—1978. — Т. 3. — С. 379. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома — римской и страницы — арабскими цифрами.

51


основной платформой. Отправной точкой для определения сущности антологической поэзии служит описание «Римских элегий», выдержанное, по-прежнему, в тонах патетического восторга: «Да, обвеянный гением классической древности, где и природа, и люди, и памятники искусств, — все говорило ему о богах Греции, о ее роскошно поэтической жизни, — Гете должен был сделаться на то время если не греком, то умным скифом Анахарсисом, в чужой земле обретшем свою родину. Период жизни, который он переживал, артистическая настроенность духа, — все соответствовало в нем духу эллинской жизни. И как идет гекзаметр к его элегиям, дышащим юностью, спокойствием, наивностию и грациею! Сколько пластицизма в его стихе, какая рельефность и выпуклость в его образах! Забываете, что он немец и почти современник ваш, забываете, как и он забыл это, принявший Капитолийскую гору за Олимп и думая видеть себя приведенным Гебою в чертоги Зевса. Подобно антологическим стихотворениям древних, каждая элегия Гете схватывает какое-нибудь мимолетное ощущение, идею, случай и замыкает их в образ, полный грации, пленяющий неожиданным, остроумным и в то же время простодушным оборотом мысли» (IV, 110).

По этим рассуждениям Белинского можно понять, что антологическая поэзия — это своего рода «подражание древним», она требует особого эллинского миросозерцания и стиля, это стихи в античном духе и греческом вкусе, требующие соответствующего содержания и формы. Ряд мест как из анализируемой статьи, так и из написанной несколько позднее статьи «Стихотворения Аполлона Майкова» (опубликована в журнале «Отечественные записки», 1842, XXI, № 3) как будто подтверждает это толкование: поэзию Дмитриева нельзя признать антологической, потому что «в его духе не было ничего родственного с духом эллинизма» (IV, 114), в противоположность ему «муза Батюшкова сродни древней музе» (IV, 116), стихотворения Пушкина «Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду», «Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают (Из Ксенофана Колофонского)», «Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила» приводятся в качестве образцового примера «для того, чтобы яснее и очевиднее показать, что такое антологическая поэзия и как высказывается эллинский дух в «божественной эллинской речи» (IV, 118); «перл поэзии г. Майкова — это «стихотворения в древнем духе и антологическом роде» (IV, 342), «сколько эллинского и антологического в его стихотворениях: любое из них можно принять за превосходный перевод с греческого; любое из них можно перевести с русского на чужой язык как греческое, и только бы перевод был изящен и художествен, никто не будет спорить о греческом происхождении пьесы... Эллинское созерцание составляет основной элемент таланта г. Майкова: он смотрит на жизнь глазами грека...» (IV, 346).

52


Однако наряду с приведенными определениями антологической поэзии Белинский развивает и другие, прямо им противоречащие. Согласно этим противоположным определениям, антологическая поэзия не требует ничего античного в содержании, никакого характерного эллинского духа в одушевляющей идее и греческого вкуса в форме. Содержание может быть новым, миросозерцание современным, а форма может быть ориентирована на любой национальный стиль, например, на стиль древнееврейской или арабской поэзии. Поэтому к антологическим стихотворениям Пушкина критик относит не только его переводы из древних авторов, не только его стилизации классической или неоклассической лирики, но и стихотворения с явно выраженными современными или местными чертами, такие, к примеру, как «Город пышный, город бедный» или «Поедем, я готов», или даже «Подражание арабскому», или вариации на темы библейской «Песни песней» «В крови горит огонь желанья» и др. Критик сам чувствует — здесь явное противоречие и пытается его объяснить и сгладить, обобщая характерные черты и расширяя — почти безгранично — пределы антологической поэзии: «Многим, может быть, покажется странно, что мы относим к числу антологических не только такие стихотворения, которых содержание принадлежит скорее новейшему миру, нежели древнему, но даже и подражание арабской пьесе, тогда как аравийская поэзия не имеет ничего общего с греческой. На это мы ответим, что сущность антологических стихотворений состоит не столько в содержании, сколько в форме и манере. Простота и единство мысли, способной выразиться в небольшом объеме, простодушие и возвышенность в тоне, пластичность и грация формы — вот отличительные признаки антологического стихотворения. Тут обыкновенно в краткой речи, молниеносном и неожиданном обороте, в простых и немногосложных образах схватывается одно из тех ощущений человеческого сердца, одна из тех картин жизни, для которых нет слова на вседневном языке богов в поэзии...» (IV, 119); «Содержание антологических стихотворений может браться из всех сфер жизни: только тон их и форма должны быть запечатлены эллинским духом» (IV, 120); «Поэт может вносить в антологическую поэзию содержание совершенно нового и, следовательно, чуждого классицизму мира, лишь бы только мог выразить его в рельефном и замкнутом образе, этими волнистыми, как струи мрамора, стихами, с этой печатью виртуозности, которая была принадлежностью только древнего резца» (IV, 120). При такой широте и неопределенности толкования понятно, что критик находит антологические стихотворения везде. Они в эпической поэме Гомера «Илиада», и в песнях Сафо и Анакреонта, и в греческой Антологии, и в одах Ломоносова и Державина, и в лирике Шенье, Гете и Шиллера, и в переводах Гнедича

53


и Батюшкова, и в поэзии Пушкина, и в сборнике А. Майкова. Не способствуют определенности антологического рода и выделенные автором как безусловно для него необходимые «запечатленные эллинским духом» тон и форма, раз они обнаруживаются и в патетической, напряженной по тону библейской поэзии, и в пышно орнаментированном стиле арабской. Не спасают дела и указанные критиком предпочтительные размеры: «Для антологической поэзии употребляются преимущественно гекзаметр и шестистопный ямб» (IV, 121), особенно если учесть, что в греческой Антологии, элегиях и эпиграммах Гете, анфологических эпиграммах Дельвига, Дашкова, Пушкина употребляется не гекзаметр, но элегический дистих, а александрийский стих широко употребляется в таких лирических жанрах, как ода, элегия и послание.

Недостатки анализируемой статьи Белинского лежат на поверхности и сразу бросаются в глаза. Легко увидеть историко-литературные ошибки, противоречия в концепции, укорить критика в многословии и велеречивости, излишней восторженности и патетичности тона, в претенциозности и неточности ряда выражений, вроде «волнистыми, как струи мрамора, стихами», в отступлениях от темы, непоследовательности изложения, в длинном вступлении — введении «начиная с Лединых яиц». Эти недостатки, конечно, замечались и отмечались современными читателями его статей, в первую очередь, наиболее литературно образованными и самостоятельно мыслящими. Кажется, когда Гоголь пишет о недостатках современной ученой продукции, он имеет в виду и подобные критические рассуждения: «Ученые рассуждения и трактаты должны быть коротки и ясны, отнюдь не многословны... В последнее время стали писать рассуждения, начиная с Лединых яиц. Думая через это более раскрыть дело, более темнят. Терминов нужно держаться только тех, которые принадлежат миру той науки, о которой дело, а не общих философских, в которых блуждает, как в лабиринте, и отдаляется от дела. Приступ должен быть невелик и с первого же раза показать, в чем дело. Заключение должно повторить дело трактата и в сокращенье объять его снова, чтобы читатель мог повторить самому себе» (VI, 398—399). В анализируемой статье Белинского были все названные погрешности и не было ни одного из требуемых достоинств, и тем не менее она утвердила в русской литературе этимологически неверное, не имеющее соответствующих аналогий в других европейских литературах, крайне расплывчатое понятие антологической поэзии как стихотворений, каким-то образом связанных с античностью, то ли по содержанию, то ли по характеру миросозерцания, то ли по тону, то ли по метрической форме, то ли по стилю. Понятие антологического рода было принято и поэтами (Майков, Щербина) и критиками

54


40—50-х годов (А. Григорьев, А. Дружинин) и историками литературы и благополучно дожило до нашего времени: современные пушкинисты пишут об опытах поэта в едином антологическом роде, несмотря на то, что это, как было показано выше, создает массу неудобств для классификации и интерпретации.

Что сыграло главную роль в утверждении нового рода лирической поэзии? Созвучие слов «античный» и «антологический» и народная этимология? Наивная вера в истинность печатного слова? Зависимость поэтов от критики? Общая внушаемость людей, которых легко убедить в чем угодно? Авторитет Белинского у читателей журнала, среди которых было много людей, впервые приобщившихся к культуре, а для них и недостатки статей Белинского были достоинствами. Для такого читателя был нужен и известный литературный дилетантизм — неточность в фактах, обобщение, огрубление литературного материала, широкая и поверхностная эрудиция, охват истории литературы от древности до современности, философские отступления и выходы в жизнь, особенно к нравственным вопросам, рассуждения на темы любви и брачных отношений и т. п. Здесь на месте был и полемический задор критика, полное уничтожение каких-то имен и произведений, и оказывался кстати его же патетический восторг перед другими именами и произведениями. Читатель хотел ориентироваться в литературном мире и искал здесь кумиров и козлов отпущения: перед чем следует «возблагоговеть», а над чем можно и посмеяться.

Обратим, однако, внимание и на имеющиеся историко-литературные причины появления и развития в 40—50-х годах «антологической» поэзии и на нужду в ее обозначении, что поможет нам обнаружить в расплывчатой концепции Белинского ее рациональное зерно, а в ее успехе объективное основание. Можно заметить, что современную антологическую поэзию Белинский поднимает в противовес романтической поэзии патетических страстей и мрачной рефлексии. Современных последователей Лермонтова или Байрона Белинский осуждает за эпигонство, зa ложную аффектацию, за небрежный гиперболический стиль9, но это не значит, что он безоговорочно осуждал это литературное направление или считал его окончательно устаревшим. Бенедиктов и Кукольник его раздражали безвкусицей, но в поэзии Пушкина он восторженно принимал не только «антологическую», но и «неантологическую», патетическую, трагическую, рефлектирующую лирику: «Но «Воспоминание» и «Под небом голубым страны своей родной» уже не могут быть отнесены к разряду антологических стихотворений, сколько по

_______

9 Бухштаб Б. Я. Русская поэзия 1840—50-х годов // Поэты 1840—1850-х годов. — Л.: Советский писатель, 1972. — С. 14—20.

55


содержанию, слишком полному думы и вникания, столько и по форме, поэтической, но не пластической. Антологическая поэзия допускает в себя и элемент грусти, но грусти легкой и светлой... грусть в антологической поэзии — это улыбка красавицы сквозь слезы» (IV, 120—121).

В отличие от нынешнего читателя, который со школьной скамьи твердо усвоил, что суть литературного прогресса состоит в смене общих литературных направлений классицизма романтизмом, а романтизма реализмом, непосредственные свидетели этого литературного процесса, поколение Белинского и особенно старшие и, может, в меньшей мере младшие его современники, воспринимали классицизм и романтизм и как сменяющие друг друга влияния французской и немецкой или английской литератур, и как перемещение культурно-исторической ориентации с античности на средние века, и как определенные ступени общелитературного процесса, отражающего в свою очередь определенные этапы в развитии человеческого сознания, и как национально и исторически окрашенные два вечных типа человеческой культуры, один из которых направлен на постижение и воплощение внешнего, объективного, предметного мира и чувственного человека, а другой — на истолкование и выражение внутренней субъективности. Так понимал историческое противостояние «наивной» и «сентиментальной» поэзии Шиллер и примерно так же истолковывал противоположность классического и романтического искусства Гегель, хотя и принимал историческую закономерность смены одного искусства другим. Подобным образом Белинский противополагает современной интроспективной поэзии антологическую, ориентированную на изображение внешнего мира и чувственного человека — только так, по ту сторону от подчеркнуто психологической современной лирики возможно объединение древней греческой, древнееврейской и древней арабской поэзии — все это виды поэзии «наивной».

При всем национально-историческом разнообразии видов «наивной» поэзии греческая обладает тем преимуществом, что здесь вечные темы нашли наиболее общечеловеческое, прекрасное воплощение. Отсюда предпочтительность эллинского мироощущения, тона и форм в антологических стихотворениях. Вместе с тем новая антологическая поэзия отнюдь не является простым повторением или возрождением античной лирики. Во-первых, предполагается синтез классической формы и романтической субъективности. «Идеал новейшей поэзии, — пишет в цитируемой статье Белинский, — классический пластицизм формы при романтической эфирности, летучести и богатстве философского содержания» (IV, 112). Этот идеал не раз реально воплощали в своих стихах адепты европейского неоклассицизма и до, и во время, и позднее Белинского. Так, А. Шенье

56


стремится наполнить «современным содержанием прекрасные формы и выразить новые мысли в античных стихах»10, а затем последние слова французского поэта «sur des pensers nouveaux faisons des vers antiques» возьмет в качестве эпиграфа к своим «Греческим стихотворениям» Н. Ф. Щербина11, Гете выскажет свои чувства в классических «Римских элегиях», у Пушкина в форме «подражания древним» часто обобщено и скрыто глубоко пережитое личное событие, у Дельвига, по верному и картинному выражению И. Киреевского, классическая муза укрыта «нашею народною одеждой», на классические формы наброшена «душегрейка новейшего уныния», и вообще, по наблюдению этого критика, «новейшие (авторы. — Т. М.) всегда остаются новейшими во всех удачных подражаниях древним»12.

Во-вторых, возрождать греческую поэзию предполагалось отнюдь не во всей ее полноте и многообразии исторически сложившихся реальных жанров. Античное искусство, в том числе и словесное, поколение Белинского понимало по Винкельману и искало в нем прежде всего идеальных форм. На роль такой абсолютной формы в античной лирике как раз хорошо подходила антологическая эпиграмма. Это был единый и едва ли не единственный вид книжной поэзии, который, используя преимущественно один размер — элегический дистих — и варьируя — в незначительных пределах, от двух до четырех строк, — объем, выражал любое содержание — от посвятительной и надгробной надписи до описательного, пейзажного, философского, любовного, пиршественного и сатирического стихотворения. Широкий тематический диапазон антологической эпиграммы был результатом эволюции античной поэзии, ее перехода от устного исполнения восходящих к обрядовому фольклору лирических жанров (каждого со своим музыкальным сопровождением, ритмом, составом исполнителей, тематикой, композицией, стилем, даже с особым диалектом греческого языка) к книжной поэзии. Книжная поэзия естественно примкнула к уже существовавшей форме стихотворной надписи, придерживаясь ее размера, объема и стиля: исконный для надписи лаконизм наилучшим образом соответствовал новой установке на читателя, как прежней установке на слуховое восприятие соответствовали эпическое раздолье, лирический беспорядок, повторы, словесная избыточность и орнаментализм. Заменив

________

10 Chénier A. Poésies. Édition critique par L. Becq de Fouquiéres. — Paris, 1864. — P. 3—4.

11 Щербина H. Ф. Избранные произведения. — Л.: Советский писатель, 1970. — С. 66, 483—494.

12 В качестве примеров критик называет «Ифигению» Гете и «Мессинскую невесту» Шиллера. Киреевский И. В. Критика и эстетика. — М.: Искусство, 1979. — С. 70—71. См. оценку мыслей и выражений Киреевского у Пушкина в статьях «Денница» и «Опровержение на критики» (XI, 107, 15).

57


предшествующие лирические жанры, эпиграмма усвоила и их тематику и тем сгладила свои первоначальные жанровые черты — надгробной или посвятительной надписи. По сути дела, со времени своего литературного существования в эллинистическую эпоху греческая эпиграмма стала единственным и универсальным лирическим жанром — своего рода эквивалентом современного понятия лирического стихотворения.

Отменив в известной мере жанровую классификацию, новая книжная поэзия поначалу не предложила никакой иной. Эпиграммы одного или разных авторов иногда группировались в рукопись по случайным формальным признакам — например, по начальным буквам первого слова, а иногда переписывались и вовсе без видимого порядка. Отсюда названия первых сборников «Сноп», «Венок», «Цветник» или «Букет» (буквальное значение греческого слова anthologia).

При этом обращалось внимание и на пестроту целого, и на единство, своеобразие поэтической манеры различных авторов. Мелеагр «сплетает свой «Венок» из роз Сапфо, лилий Аниты, нарциссов Меланиппида» и т. д. Начиная со 2 в. н. э., появляются тематические сборники, засвидетельствованы собрания эпиграмм сатирических и любовных. С полной тематической классификацией эпиграмматической поэзии мы сталкиваемся уже в рамках византийской культуры. Поэт VI в. Агафий Схоластик составляет свой «Круг» из 7 книг: посвятительных, описательных, надгробных, побудительных (философских), сатирических, любовных и застольных эпиграмм. Тематической классификации следует, обогащая ее новыми разделами, и составитель так называемой Палатинской Антологии, приобретшей мировую известность в европейской культуре конца XVIII — начала XIX века.

Нетрудно увидеть, что особая популярность греческой антологии в это время питалась не только новым подъемом интереса к античности (немецкий «неогуманизм», русский «неоклассицизм» или «неоэллинизм»), но и своего рода встречными течениями. В конце XVIII — начале XIX века европейская лирика переживала процесс перехода от устного функционирования к письменному, от восприятия на слух к восприятию, так сказать, на глаз.

В связи с этим происходила аналогичная эволюция традиционных лирических жанров. Различия этих жанров, по традиции сохранившие особенности первоначальных песенных или ораторских образцов, в книжной поэзии неизбежно бледнеют. Отсюда размывание классицистической системы, несоблюдение канонов и параметров, нарушение жанровых границ, усвоение элегией высокого одического стиля, посланием элегических мотивов и т. д. На месте прежнего жанрового единства теперь выступает своеобразие авторской манеры или единство

58


творческого пути, связанные с повышением личностного и авторского самосознания. Характерно, что Белинский совсем не приемлет жанровой классификации, и если она есть, ставит ее в вину поэту: «Я никогда не назову великим поэта, которого стихотворения можно печатать по родам пиес, а не в хронологической последовательности. Батюшков — поэт с замечательным талантом, но нет никакой нужды видеть под его пьесами год и число, означающие время их сочинения» (IV, 353). На месте потускневшей жанровой классификации складывается новая, тематическая. В перспективе здесь выделение пейзажной, психологической, философской, гражданской, урбанистической и пр. видов лирической поэзии. Проводимое Белинским разделение поэзии на антологическую и современную — один из возможных опытов новой классификации — взамен старой жанровой. Параллельно проявляется тенденция к сокращению объема лирического стихотворения. Показательно в этом плане появление жанра «фрагмента» в поэзии А. Шенье и жанра «отрывка» (не без влияния Шенье) в поэзии Пушкина. В этом контексте понятно тяготение европейской и русской поэзии к наименьшей по объему, единой по форме и разнообразной по тематике греческой эпиграмме. Понятны и поиски жанрового обозначения для складывающегося в книжной поэзии, так сказать, наджанрового (или нежанрового) стихотворения. Современное определение «лирический» в ту эпоху воспринималось в связи с одической традицией. Этим оправдано понятие антологического стихотворения, как стихотворения со стертыми жанровыми признаками, малого объема, предназначенного для собрания мелких стихотворений, наподобие греческой антологии. В этом значении употребляет слово «антологический» Гоголь. Белинский более жестко и прямо связывает понятие антологического стихотворения с античной культурой, что в некотором роде оправдано современной ему историко-литературной ситуацией, но не соответствует этимологическому значению определения.

Было бы, однако, неверно и опрометчиво принимать суммарную ретроспекцию Белинского за адекватное отражение литературного процесса и искать в ней соответствия жанровым концепциям поэтов 10—20-х годов. Не только сторонние наблюдатели, но и непосредственные участники литературного процесса, прошедшие классическую школу мастера поэтической формы, они воспринимают жанры более дифференцированно. Модифицируя их и тем самым предугадывая и предуготовляя внежанровое бытие лирики, они не менее остро ощущают ее жанровые истоки, творят в привычном русле и обыгрывают жанровые каноны.

В первую очередь это относится к лидеру литературного движения того времени или, как говорили тогда, к первому поэту русского Парнаса — к Пушкину.

59


Исследователями его лирики не раз отмечались примеры нарушения жанровых границ, тяготение к циклизации, новая форма «отрывка», как и общая тенденция к сокращению объема. Добавим к этому, что последняя тенденция особенно ярко проявилась при подготовке лицейских стихотворений для печати — при переходе от устного функционирования13 к книжной поэзии, что эстетика отрывка складывается у поэта не без влияния «фрагментов» Шенье, который, в свою очередь, ориентировался на «надписи», собранные в греческой Антологии, и что тематическая группировка текстов у Пушкина соседствует, а иногда и пересекается с жанровой.

Это можно увидеть как раз на примере авторского обозначения разных циклов стихотворений, которые затем Белинский и его последователи объединяют в едином антологическом роде. Авторских обозначений три: одно тематическое — «Подражания древним» и два жанровых — «Эпиграммы во вкусе древних» и «Анфологические эпиграммы». Начнем с последнего.

Слово «анфологический» или «антологический» употребляется Пушкиным как отыменное прилагательное от слова «Антология» или «Анфология», а это последнее, в свою очередь, понимается в полном соответствии с этимологией и историей как обозначение собрания мелких стихотворений, главным образом, самого большого и знаменитого собрания греческих книжных надписей. Отсюда отсылка (ироническая) эпиграммы 1827 г. «Лук звенит, стрела трепещет» — «Из Антологии» (III, 51): подзаголовок указывает на воспроизведение (пародийное) в стихотворении классического содержания книжной надписи — описание статуи бога или изложение соответствующего мифа. В этом же смысле как сборник греческих эпиграмм употреблено слово «Анфология» в характеристике поэзии А. Шенье: «...От него так и пышет Феокритом и Анфологиею»14. В расширительном

_______

13 См.: Мальчукова Т. Г. Жанр послания в лирике Пушкина. — Петрозаводск, 1987. — С. 33—37.

14 Эту характеристику поэзии А. Шенье Пушкин дает в письме к П. А. Вяземскому от 4 ноября 1823 г., возражая против отнесения его к романтикам: «Говоря о романтизме... ты упоминаешь о Шенье. Никто более меня не уважает и не любит этого поэта, но он истинный грек, из классиков классик. C'est un imitateur savant et inspiré. От него так и пышет Феокритом и Анфологиею. Он освобожден и от итальянских concetti и от французских антиthèses, но романтизма в нем нет еще ни капли» (XIII, 380—381). В окончательном тексте письма Пушкин всю литературную полемику опустил, оставив деловую часть (XIII, 73), но к этой полемике он еще вернется и тогда — в письме к П. А. Вяземскому от 5 июля 1824 г. — повторит свою характеристику поэзии А. Шенье в более обобщенном виде, не называя конкретных произведений греческой литературы: «Никто более меня не любит прелестного André Chénier — но он из классиков классик, от него так и несет древней греческой поэзией» (XIII, 102).

60


смысле — не без элемента шутливого преувеличения и метафоры — Пушкин употребляет это слово для обозначения собственного небольшого собрания стихотворений, отданных для напечатания в «Полярной звезде» в письме к А. А. Бестужеву от 13 июня 1923: «...Нельзя ли вновь осадить цензуру и со второго пформы стихотворения будем брать за основание только дух, в котором оно написано, то никогда не выпутаемся из определений. Гимн Ж.-Б. Руссо духом своим конечно отличается от оды Пиндара, сатира Ювенала от сатиры Горация, «Освобожденный Иерусалим» от «Энеиды», однако ж все они принадлежат к роду классическому. К сему роду должны отнестись те стихотворен