Реферат: Составление и общая редакция игумена андроника (а с. Трубачева), П. В. Флоренского, М. С

Философское Наследие

Том 124

Священник

Павел ФЛОРЕНСКИЙ

сочинения

в четырех томах

том 2



издательство « мысль »

москва — 1996

ББК 87.3(2) Ф73

РЕДАКЦИЯ ПО ИЗДАНИЮ БИБЛИОТЕКИ «ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ»

Составление и общая редакция игумена АНДРОНИКА (А С. ТРУБАЧЕВА), П. В. ФЛОРЕНСКОГО, М. С. ТРУБАЧЕВОЙ

Издание выпущено в свет при содействии Комитета РФ по печати

© Архив священника

Павла Флоренского. Тексты. 1995

© Игумен Андроник (А. С. Трубачев), П. В. Флоренский, М. С. Трубачева. ISBN 5-244-00241-4 Составление. 1995

ISBN 5-244-00251-1 © Издательство «Мысль». 1995

(р) Скан и обработка: glarus63

^ КОСМОЛОГИЧЕСКИЕ АНТИНОМИИ ИММАНУИЛА КАНТА1

С приложением экскурса об антиномической структуре разума

Ваше Преосвященство и Глубокочтимое Собрание!

Два имени — подобно двум кризисам в жизни от­дельного человека — разграничивают возрасты европей­ской мысли. Платон и Кант — вот эти два водо­раздела, отделяющие неведомое, теряющееся в космого-ниях седой древности начало философии от ее конца, которым еще чревато неисследимое будущее. С именами этими навеки срослось самое значительное, что есть в философии, и если бы погибли все философ­ские произведения, кроме Диалогов Платона и Критик Канта, то, кажется, мы все-таки сохранили бы право гордиться философскою библиотекою человечества. Платон возглавил собою древний род своих философских пращуров и начал новый род, кото­рый много столетий жил за счет платоновского учения о разуме и о познаваемых им идеях. Последним блестя­щим — если не самым блестящим! — развивателем пла­тонизма был Лейбниц. Вот почему мы не должны удив­ляться, что революционный Кант захотел низвергнуть этого потомка греческого мыслителя, вознамерился подсечь зазеленевший отпрыск на платоновском корне. В лице Лейбница он обрушивался на Платона; в лице Платона сводил счеты со всей европейской фило­софией. Принцип истины от человека столк­нулся с принципом истины от Бога. Само-позна-ние — с Бого-познанием. Дольнее с неслыханною силою противостало горнему. Тот отдел «Критики чистого разу­ма», который носит название «Трансцендентальной диа­лектики», во всем величии представляет титаническую борьбу двух исполинов философии — Канта и Платона. И в этой схватке эпизод едва ли не наиболее значи­тельный и, во всяком случае, бесспорно, наиболее захва­тывающий — антиномии чистого разума.

Всем известно, конечно, что в отделе об антиномиях Кант имеет своею целью доказать само-противоречивость

1 Пробная лекция рго venia legendi, читанная в общем собрании Совета Московской Духовной Академии 17-го сентября 1908 года.

той высшей способности человеческого познания, кото­рую он называет разумом. Антиномии — это и суть такие полярно противоположные высказывания, которые противоречат друг другу и к которым, однако, ра­зум вынужден приходить в силу данной своей орга­низации. Но чтобы понять истинный смысл кантовского учения об антиномиях, необходимо вспомнить, какое место занимает оно в общем контексте «Критики чистого разума».

Вы помните, несомненно, что задачею «Критики» было обследовать состав и границы человеческого разума в его познавательной деятельности (беру слово «разум» в его общем значении). Оказалось, что разум есть как бы сложная фабрика о трех этажах,— и в каждом из этажей работает одна из трех его способностей: чув­ственность — посредством созерцаний про­странства и времени, рассудок — посредством ко­ренных своих понятий (категорий) и разум (в уз­ком, техническом смысле слова) — при помощи идей.

То, что разум приводит в порядок и чему он дает форму в каждом из предыдущих этажей, поступает в ви­де материала для новой обработки на этаж следующий: тут этому материалу придается дальнейшее единство.

Чувственность связывает впечатления и создает временно-пространственные явления; явление же — продукт созерцания — есть материал для рассудка. Этот последний связывает явления, образуя из них опыт. И наконец» разум связывает опыты в стремя­щееся к полному единству, но никогда единства не дос­тигающее целое — в научную систему.

Таким образом, познавательная деятельность со­стоит, по Канту, в ряде связей, все глубже и глубже про­никающих во впечатления, и возможность этих связей опирается на наличность в познающем духе особых форм единства: пространства со временем, понятий и, наконец, идей.

Этот краткий итог «Критики» уже достаточно пока­зывает, что познание, с точки зрения Канта, ограничено областью чувственного опыта и что, следовательно, метафизика, претендующая на познание сверх-чувствен-ного чрез за-опытное, не-чувственное применение форм разума, есть сплошное недоразумение, хотя и необходи­мое, поскольку в самом разуме заложена суетная на­клонность оперировать с пустыми формами своей орга­низации. Изобличение этих суетных притязаний разума, равно как и объяснение их непрекращающегося суще­

ствования, составляет прямую задачу «Трансценденталь­ной диалектики».

В опыте никогда не дана бесконечность, но всегда только конечное; и, наоборот, все, что попа­дает в сферу опыта, тем самым есть конечное. По­этому, как всегда-конечный, никакой опыт не носит аб­солютно-законченного характера, и потому за вся­ким опытным синтезом может быть дан новый, еще более синтезированный. В этом смысле, опыт никогда не является просто конечным, но всегда — тем, что на­зывается потенциальною бесконечностью — бес­конечностью в возможности — никогда не данною, но всегда имеющеюся в виду. Абсолютность, закончен­ность, бесконечность — это отражение в опыте собст­венного стремления разума, его неудовлетворенности конечным и условным. Это стремление разума и есть та самая функция его, в силу которой возможно прогрес­сивное движение науки. Эта-то — если угодно — бес­конечная функция разума и есть истинный двигатель науки; но она же, вечно понуждая науку впе­ред, понуждает вперед и лже-науку, метафизику. Растя хлеб, она неизбежно растит и плевелы.

Происходит дело так вследствие того, что, имея дан­ную нам функцию бесконечную, мы не имеем ин­туиции сверх-чувственного, и, следовательно, эта функ­ция, вечно стремясь воплотиться конкретно, вечно оста­ется неудовлетворенной и, утомленная своими искания­ми, принимает свои пустые формы деятельности — идеи разума — за вещи. Это ошибочное принятие создает ме­тафизическую иллюзию, рождающуюся, однако, от при­чин, лежащих не в опыте, а в организации самого разума. И потому, в отличие от эмпирической иллюзии Кант называет ее иллюзией трансценденталь­ною, т. е. происходящею от самых условий познания. Подобно тому как ограниченный горизонт есть кажу­щееся явление перспективы, но хотя мы все знаем, что небо не опирается на землю, однако все видим, что — опирается, так же точно небо сверх-чувственного нигде не соприкасается с землею опытного мира, и тем не менее разум неизбежно кажет нам противное. Но стоит только нам начать подходить к краю земли, где мужики на небо зипуны вешают, как сделается яс­ным, что этот край на столько же отдалился от нас, на сколько мы к нему приблизились. И так — без конца. Мы сами в себе носим дразнящий нас обман разума, и никакая философия не избавит от него. Единственное,

' -и=—~

^ZZTFTZSfabO

Из подготовительных материалов к лекциям по истории философии

что может дать философия,— это объяснить нам как иллюзорность, так и, вместе, неизбежность нашего метафизического познания.

Такова, в общем очерке, мысль Канта. Вникнем те­перь, каким именно процессом разум приходит к сози­данию метафизики.

Законом всякого опыта служит причинная связь яв­лений. Устанавливая связь явлений и их условий, мы движемся в направлении, куда путеводит идеал науки. Подыскивая к данному явлению условие его, мы тем самым подводим наше опытное суждение под более общее, под правило. Так, для суждения: «все тела измен­чивы» условием будет: «все тела сложны», а правилом: «все сложное изменчиво». Таким образом, правило дает большую посылку, условие его применения — меньшую, а само применение образует вывод. Значит, подыскивая к каждому суждению его правило и его условие, к правилу — его правило и его ус­ловие и т. д., посредством этого ряда просиллогизмов мы движемся по направлению к идеалу науки. И если бы разум удовлетворился этим движением,— шаг за ша­гом, — к правилам все большей и большей общности, то все обстояло бы благополучно, и стремление разума к безусловному только нудило бы нас никогда не удов­летворяться ни одним найденным правилом.

Но этот медленный и бесконечный путь скоро при­скучивает. Разум хочет не пути бесконечного, а данности бесконечной.

«Раз дано явление, то даны и условия его — в с е»,— рассуждает он. «Раз даны все условия, то дано и то, что есть условие всего ряда условий и что, следовательно, само уже никогда не бывает обусловленным, но всегда — обусловливающим». Это требование абсолютной закон­ченности — совершенно справедливо; но именно, — как требование. Покуда разум говорит о своей идее абсолютной целостности условий — он вполне прав. Ра­зум нисколько не погрешает, когда говорит: «Я не могу не требовать абсолютной целостности условий». Но ра­зум делается софистичным, лишь только это свое требо­вание, эту свою идею считает не за требование только, не за идею только, но и за удовлетворение требования, за данность, вне его находящуюся, — за вещь в себе.

В самом деле, умозаключение метафизики от бытия условного к бытию безусловному представляется по следующей схеме:

Плато кг C+lJ Нант*. (-/J

Ъчл? $οαλό 4t$~)Ytа» SM. *"OH- дѵ^ио . /Л2 γ-rfo Ϋ<.

Из подготовительных материалов к лекциям по истории философии

«Если дано обусловленное, то дан и ряд всех его условий, а следовательно,— и само безусловное; обу­словленное бытие дано,— следовательно, дано и бе­зусловное» *\

Но это умозаключение есть лже-заключение, — что в логике называется quaternio terminorum2*. Ведь тут сло­во «дано» употребляется в разных смыслах. «Если дано обусловленное». Как «дано»? — Конечно, как вещь в себе, метафизически: в самом деле, большая посылка есть посылка метафизическая и только в сфере метафизики имеет она смысл. В меньшей же посылке говорится: «Но обусловленное дано». Как? — Эмпи­рически, как явление. А значит, из двух взятых посылок нельзя извлечь никакого заключения, ибо они не имеют общего среднего термина.

Но вообще существуют три рода умозаключений: категорическое, гипотетическое и дизъ­юнктивное; поэтому коренной софизм метафизики, происходящий от неуместного применения умозак­лючения каждого из этих трех родов, может принимать троякую форму.

Категорическое умозаключение выражает отношение качества к предмету, и, значит, в применении к метафизике оно дает лже-заключение о предмете, ко­торый является субъектом всех своих ка­честв, но сам никогда не бывает ничьим качеством, — т. е. идею души.

Гипотетическое умозаключение выражает отношение явления к его условию или причине, и, значит, в применении к метафизике оно дает лже­заключение о предмете, который является условием всех своих следствий, но сам никогда не бывает ничьим следствием, — т. е. идею мира.

Наконец, дизъюнктивное умозаключение выражает отношение частей к их целому, и, значит, в при­менении к метафизике оно дает лже-заключение о пред­мете, который является целым всех своих час­тей, но сам никогда не бывает ничьей частью, — т. е. идею Бога. Иначе говоря, согласно понятиям об условном бытии в нас, вне нас и о бытии вообще, возникают в разуме идеи о безусловном бытии в нас, вне нас и о безусловном бы­тии вообще, т. е. о душе, о мире и о Боге. Душа, мир и Бог — вот три предмета метафизики, со­гласно которым она делится на рациональную

психологию, рациональную космологию и рациональную теологию.

Раз сочтя эти идеи за вещи в себе, метафизика начи­нает обращаться с ними, как с тем, что дано ей, и, сле­довательно, применяет к ним категории — качества, количества, отношения и модальности. Отсюда происхо­дит то, что каждая из трех идей получает четвероякую характеристику, входя подлежащим в четыре суждения. Эти 3x4=12 суждений об идеях разума и образуют ос­новное содержание метафизики, так что на каждую из трех метафизических дисциплин приходится по четыре метафизических теоремы. Изобличением этих трех дисци­плин и занимается в дальнейшем «Трансцендентальная диалектика». Но мы обратимся к рассмотрению космо­логии.

Хотя в учении об идеях разума Кант доказал, что из затей метафизики ничего не может выйти, но тем не ме­нее он считает нужным показать еще раз, что действи­тельно ничего не выходит. Наиболее яркий пример то­му — космологическая идея, т. е. идея мира, как целого, которая рассыпается в противоречиях, лишь только мы подходим к ней ближе, желая изучить свойства мира, как целого. Каждому утверждению — тезису о мире — противостоит противоутверждение, антитезис. Если мы хотим определить мир по количеству, то оказывается, что одновременно и с равною доказатель­ностью вынуждены мы признать, что он конечен и бесконечен. Если хотим определить его по качест­ву, то оказывается, что каждая часть мира не делима до бесконечности и бесконечно делима. Если, далее, мы задаемся выяснить характер причинности в мире, то оказывается, что он и включает в себя свободно-действующие существа, и исключает их. Наконец, можно доказывать, что в мире или вне мира есть существо аб-солютно-не обходи мое; а можно доказывать и то, что такого существа нет. Таковы четыре пары космоло­гических антиномий. Вот как аргументирует Кант свою антитетику:

Первая антиномия касается величины мира.

«Мир имеет начало во времени и заключен в грани­цах в пространстве» 3\— гласит тезис.

«Мир не имеет ни начала, ни границ в пространстве, но бесконечен как в отношении пространства, так и в от­ношении времени»4*,— утверждает антитезис.

Доказательство того и другого — от противного, т. е. предполагается противное тому, что нужно дока-

ю

зать, и приводится к нелепости. Иными словами, при доказательстве тезиса доказываем невозможность антитезиса, а при доказательстве антитезиса — невозможность тезиса. Итак, доказываем, что мир имеет начало во времени. В самом деле, если бы это было не так, то до данного момента протекла бы вечность. Но бесконечность ряда в том-то и состоит, что он нико­гда не может быть закончен путем последовательного синтеза, т. е. последовательным π ρ и-соединением конеч­ных частей. Значит, если бы у мира не было начала, то не мог бы настать и настоящий момент. А так как он на­стал и — налицо, то, значит, было и начало.— Отсюда следует и конечность мира в отношении к пространству. Ведь, предполагая мир б е з-конечным, мы тем самым отрицаем существование границ его. Но величину ко­личества, границы которого нам не даны, мы можем мыслить лишь посредством синтеза отдельных его частей. Синтез же бесконечного протяжения невозможен в конечном времени. Значит, величина беско­нечного мира никогда не может быть данной нам, и, значит, мир заключен в конечные границы.

Доказательство антитезиса, т. е. того, что мир бесконечен в пространстве и времени, заключается в предположении его конечности,— что ведет к не­лепости. В самом деле, тогда вне времени и пространства, занятых миром, находятся пустые время и пространство, и, стало быть, находящиеся в известном отношении к началу и к границе мира. Однако, это невозможно. Одна часть времени ничем не преимуществует перед другою, чтобы можно было приписать начало мира именно этой части. И невозможно отношение мира — т. е. вещи — к тому, что не есть вещь, — к пространству. В самом деле, если бы мы стали утверждать возмож­ность такого отношения, то явился бы вопрос: но чем же данная часть пространства, примыкающая к миру, отличается от всякой другой? Как различить ее от вся­кой иной? Отсюда следует, что протяжение мира в про­странстве, равно как и во времени, — беспредельно.

Вторая антиномия говорит о содержании мира.

«Всякая сложная субстанция в мире состоит из про­стых частей, и вообще существует только простое и то, что сложено из простого»5*, — гласит тезис.

«Ни одна сложная вещь в мире не состоит из про­стых частей, и вообще в мире нет ничего простого» 6*, — гласит антитезис.

Опять, для доказательства тезиса предпола­гаем истинность антитезиса, т. е. предположим, что в мире нет никаких простых частей. Значит, тогда остается одно только сложное, и, при мысленном уда­лении из него всего сложения, мы получаем чистое от­рицание бытия — нуль. Значит, либо сложения нельзя мысленно удалить, либо должно, по его удалении, остаться нечто простое. В последнем случае тезис доказан; а в первом выходило бы, что сложное не состоит из суб­станций, ибо сложность для субстанции есть лишь слу­чайное отношение и, как таковое, может быть абстраги­ровано, и, следовательно, само не есть субстанция, что противоречит условию тезиса.

Для доказательства антитезиса предпола­гаем тезис, т. е. допускаем, что сложная вещь состоит из простых частей. Но так как всякое сложение воз­можно лишь в пространстве, то, значит, пространство, занимаемое сложною вещью, состоит из стольких же пространств, из скольких простых частей — вещь. А так как части пространства сами суть пространства, то, зна­чит, простые части вещи сами занимают пространство. Значит, простое занимает пространство. Но все, находя­щееся в пространстве, имеет многообразие частей вне друг друга и, как реальная сложность, — частей суб­станциональных. Получается, что нечто простое — сложно, а это — противоречиво. Итак, сложная вещь не состоит из простых частей. Но и вне сложных вещей в мире нет ничего простого. Это видно из того, что если бы было в мире что-нибудь простое, то оно могло бы сделаться объектом опыта и, как таковое, имело бы по­следовательность состояний во времени и вне-полож-ность частей в пространстве. А следовательно, такой объ­ект опыта не был бы простым.

Третья антиномия касается порядка мира — раз­бирает вопрос о конечности и бесконечности причинной цепи явлений. Тезис ее гласит: «Причинность, со­гласно законам природы, есть не единственная причин­ность, из которой могут быть выведены все явления в мире. Для объяснения явлений необходимо еще до­пустить свободную причинность (причинность через свободу)» 7\

Ему противостоит антитезис: «Не существует ни­какой свободы, но все совершается в мире только со­гласно законам природы»8*. И тут доказательство тезиса, как и антитезиса, ведется от противного. Допустим про­тивоположное тезису, т. е. пусть существует причин­

ность только по законам природы. Тогда все, что случается, предполагает причину — предшествующее состояние мира. Но и это последнее само должно быть чем-то случившимся, ибо в противном случае оно существовало бы всегда и, следовательно, существовало всегда его следствие, так что, значит, это следствие не было бы возникшим во времени. А раз причина дан­ного явления возникла во времени, то и сама она долж­на иметь причину и т. д. ad indefinitum. Что же получа­ется? — Получается, что нисходящий ряд условий дан­ного явления не есть что-нибудь данное и определенное, и, значит, у данного явления нет определенной при­чины. Утверждение безысключительного господства за­кона причинности ведет к полному отрицанию этого закона. Отсюда следует, что необходимо допустить такую причинность, в которой причина сама уже не обусловлена предшествующим состоянием, т. е. абсо­лютную само-произвольность причин, спо­собность их самостоятельно зачинать ряд явле­ний, далее развивающийся согласно природной причин­ности. Такая конечная причинность и есть транс­цендентальная свобода.

При доказательстве антитезиса Кант допускает правильность тезиса. Пусть существует свобода, как особый вид причинности. Тогда, первая причина сама определяет себя к произведению причинного ряда, и, значит, ее бытие подразделяется на два состоя­ния, из которых в первом — не было этого рада, а во втором — он явился. Но так как определение себя к причинности — свободно (иначе и перво-причина не была бы свободною), то последующее состояние никак не связано с предыдущим, чего не может быть, ибо Кант доказал ранее, что всякое post hoc определяется посредством propter hoc. Значит, нет свободы, нет ничего, кроме природной причинности; самое понятие природы уже включает в себя признание полного господства при­чинности.

Наконец, четвертая антиномия касается сущест­вования мира.

Тезис ее гласит: «К миру принадлежит, или как часть его, или как его причина, безусловно-необходимое существо» 9\

Антитезис же, наоборот, утверждает, что «нет никакого абсолютно-необходимого существа ни в мире, ни вне мира, как его причины» |0\

Эта антиномия явно выступает из ряда прочих. Во-первых, в ней тезис и антитезис доказываются из од­ного и того же положения, тогда как в предыдущих антиномиях они доказывались из положений разных.

Во-вторых, доказательство тезиса ведется тут прямо, а именно — так: Чувственный мир есть мир изменчивый. Но изменение — всегда обусловленное, обусловленное же предполагает полный ряд условий, восходящий до абсолютно-безусловного, которое существует абсолютно-необходимо. Итак, существо абсолютно-необходимое существует. Далее Кант доказывает от противного, что оно принадлежит к чувственному миру. В са­мом деле: то необходимое существо есть начало мира; а начало явления определяется как то, что предшест­вует явлению во времени. Значит, если бы необходимое существо было вне-мирным, то оно, будучи и вне­временным, не могло бы быть началом мира.

Антитезис доказывается от противного. Допус­тим, что есть необходимое существо — или в мире, или вне мира. Если оно — в мире, то оно — или часть мира, или целый мир. Как часть мира оно должно быть началом мира, и притом безусловным; а бе­зусловного начала быть не может, потому что «безусловное» — значит: «не имеющее предшеству­ющей причины», а «начало» — значит «некоторый момент» и, как таковой,— имеющее предшествующий момент. Но все то, что не имеет предшествующей при­чины, не имеет и предшествующего момента, а потому не может быть началом. С другой стороны, существо необходимое не может быть и целым безначальным миром, потому что мир состоит из бесконечного ряда изменений, т. е. членов условных, а сумма таковых не даст существа необходимого. Итак, существа необхо­димого нет в мире. Остается другая возможность, а именно, что это существо вне мира. Но и этого не может быть, потому что оно должно быть причиною мирового ряда, а причина начинает обусловленный ею ряд и находится, следовательно, во времени. Значит, необходимое существо должно было бы находиться не вне мира, а в мире,— невозможность чего до­казана уже. Итак, его нет ни в мире, ни вне мира, т. е. — нет вообще.

Изложив доказательства своих антиномий, Кант дает разрешение этой тяжбы разума с самим собою. Недостаток времени не позволяет обозреть кантовского разрешения. Ограничусь лишь несколькими словами.

Положительное разрешение антиномий могло бы быть лишь догматическим. Надо было бы до­ждаться того времени, когда явилось бы опытное по­знание мира, как целого, и посмотреть, каков он: а имен­но, удовлетворяет ли мир тезисам или же соответствует антитезисам. Но такого познания быть не может, ибо бесконечность всегда задана нам, но никогда не дана. Остается разрешение отрицательное, и оно может быть либо скептическим, либо критическим. Скептическое решение опирается на самую на­личность контрадикторных и равно убедительных положений. Из того обстоятельства, что идея мира слишком широка для мира, соответствующего тези­сам, и слишком узка для мира, соответствующего ан­титезисам, скептическое решение заключает, что вообще объект (т. е. мир) не соответствует идее рассудка и потому он — вовсе не есть объект, а следовательно, и суждения о нем вовсе не суть суждения. Таким образом, скептик смотрит на конечные точки антитетики чистого разума и вовсе не обращает внимания на те пути, посредством которых получены контрадикторные сужде­ния. Не таков критик. Он исследует самый путь и стара­ется вскрыть, что именно повело разум к само-противо-речиям. Оказывается, что ιφωτον ψεύδος11* всей рацио­нальной космологии может быть обнаружен в следующем умозаключении, на котором основываются все положе­ния антиномий (предварительно мы уже рассматривали это умозаключение):

«Если дано обусловленное бытие, то дан и ряд всех его условий, следовательно, дано и безусловное; обуслов­ленное дано, а следовательно, дана и совокупность его ус­ловий, т. е. вселенная».

Как в тезисах, так и в антитезисах принимается пред­посылка, что мир, как целое, дан нам и что поэтому, как данный, он — познаваем. Но это-то и не верно, потому что вышеприведенное умозаключение паралогистично.

«Если дано обусловленное бытие, то дан и ряд всех его условий» — означает, что обусловленное дано в понятии, интеллигибельно, и что ряд условий дан в понятии. Но далее говорится, что «обусловленное дано» — дано как явление, как предмет опыта. Если принять во внимание это различение, то рушится, вся космология.

Таким образом, в основе Кантового решения антино­мий лежит трансцендентальный идеализм,

различающий явления и вещи в себе. И наобо­рот, если принять антиномии, то они доказывают не­обходимость трансцендентального идеализма, т. е. кос­венно подтверждают учение об идеальности времени и пространства. Следовательно, если скептическое решение голословно отказывало разуму в праве заниматься космологией, не входя в мотивировку своего решения, то решение критическое на деле указывает ошибку в аргументации космологов, и притом такую ошибку, которая будет всегда повторяться неизбежно.

Так как мир, как вещь в себе, не находится ни в про­странстве, ни во времени, то и тезисы и антитезисы пер­вых двух антиномий просто отпадают. «Мир» и «ве­личина», «мир» и «содержание» никак не соединимы между собою, равно как не соединимы понятия «круг» и «четырехугольный». Но иначе обстоит дело с двумя последними антиномиями. Тут возможно удержать как тезисы, так и антитезисы, но только проводя раз­граничение между миром явлений и миром вещей в себе. Бесконечная причинность и отсутствие необхо­димого существа относятся к миру явлений; напротив, свобода и существо необходимое — к миру вещей в себе. И со-существование этих двух разно-законных миров вполне возможно именно вследствие того, что они раз­нородны. Тезис же и антитезис первых двух антиномий несовместимы именно потому, что относятся к одному и тому же миру — к миру пространственно-временному, к миру явлений.

Таково вкратце Кантово учение об антиномиях чистого разума. Но, изложив «что?» этого учения, мы естест­венно задаем себе вопрос о его «из чего?» и «как?». Другими словами, из какого исторически данного мате­риала сформировалось это учение? И еще: в силу каких особенностей своей организации Творец Критики мог создать его? Эти весьма важные вопросы доселе не по­лучили, к сожалению, точного ответа1. В сущности,

1 Настоящая лекция была написана до моего знакомства с впервые исследующей вопрос о происхождении Кантовых антино­мий брошюрою JL Робинсона «Историко-философские этюды». Вып. первый. СПб., 1908 12*. По мнению названного автора, Кант заимствовал свое учение об антиномиях из произведения Артура К о л ь е ρ а «Clavis universalis ог а new inquiry after truth, being a de-monstration of the non-existence or impossibilily of a external world», 1713, переведенного на немецкий язык Эшенбахом и изданного в Ростоке вместе с «Диалогами» Беркли под заглавием: «Sammlung der vornehmsten Schrifsteller, die Wirldichkeit ihres eigenen Korpers und der ganzen Korperwelt

несмотря на непереплываемое море кантовской лите­ратуры, в котором уже погиб Файгингер13*, мы не знаем истории «Критики чистого разума». Что же касается до частного вопроса, о происхождении учения об антино­миях, то мы знаем тут и того менее. «Возникновение учения об антиномиях, — говорит Фр. Паульсен, — пред­ставляет трудную проблему, которая вряд ли когда-нибудь будет решена вполне» и*. Но и тем немногим, что можно было бы сказать в этой области, я не смею утруждать Вашего внимания. За недостатком времени буду по воз­можности схематичен.

Кто не слыхивал о знаменитом споре между Ньюто­ном и Лейбницем — этими верховными представителями культуры XVII в.? И — вы знаете, конечно,— начало этому прискорбному спору положила борьба за первен­ство в открытии дифференциального исчисления. Но едва ли для всех столь же известно, что спор этот, — на пер­вый взгляд кажущийся пожаром разгоревшихся ученых самолюбий, — что он имел весьма глубокий смысл и был столкновением двух противоположных способов мышле­ния, отчасти, быть может, привязанных к особенностям англосаксонской и немецкой народностей.

Но если, кроме того, Вы вникнете, что в словах: «инфи-нитезимальное исчисление» (т. е. исчисление бесконечных) суммируется все много-образие основных идей, приоб­ретенных от Лейбница и Ньютона до 2-й половины XIX в., то легко понять, с какою силою огненная стихия бушевала в этом, будто случайном и внешнем споре.

Сущность его может быть выражена коротко в раздели­тельном вопросе: «Дифференциал или производная?» Но, повторяю, спор таил в себе более глубинное разно­гласие,— по вопросу о сущности пространства и времени, о понимании мира вообще. Эта подводная, так сказать, борьба не замедлила обнаружиться, когда Лейбниц напал на ученика ньютоновского — на Клэрка. По воззрению Немецкого Метафизика, пространство и время, а следова­тельно, и все чувственное есть лишь следствие того, что подлинно есть,— вещей метафизических; они — после вещей, в них. Вещи — условие пространства и вре­мени. Напротив, по разумению Английского Натурфи­лософа, защищаемого Клэрком, пространство и время

leugnen. Enthaltend Berkeleys G.qsprache zwischen Hylas und Philonus und des СоП iers Allgemeinen Schlussel. Ubersetzt und mit widerlegenden Anmerkungen versehen nebst einem Anhang worin die Wirklichkeit der Korper erwiesen wird von Joh. Christ. Eschenbach».

суть условия того, что подлинно есть, — вещей эмпи­рических; они — прежде вещей, и вещи — в них. Про­странство не есть лишь свойство смутно восприни­маемого метафизического мира; нет, оно — sensorium Dei, чувствилище Божие. И потому дифферен­циалы для лейбницианства были истинно-сущими элементами вещей, сами уже, если угодно, сверх­чувственными, тогда как для ньютонианства они были лишь фикцией, позволяющей косвенно связать одну величину в пространстве с другою, и, стало быть, входя­щими лишь в отношение,— в виде производной. Рационализм с метафизикою шли под флагом диффе­ренциалов; эмпиризм с феноменизмом — под флагом производных.— Далее, это разногласие еще обо­стрилось, когда школа немецкая (Вольф и Мейер) и школа английская (Локк и Юм) стилизовали воз­зрения своих родоначальников. Мысль XVIII в. кончала величайшим расколом.

Шотландец по крови, германец по родине, Кант самым своим рождением оказался пред-расположенным приять в себя этот раскол мысли, эти противо-борст-вующие идейные начала. Но, кроме такой — психофизи­ческой — двойственности его организации, неприми­римость двух течений уже сызмлада утвердилась в нем под двойственным влиянием всего воспитания. Пиэтистиче-ская атмосфера семьи и естественнонаучные интересы в юности; затем университетское образование под стал­кивающимися воздействиями волфианца Мартина Кнутцена и ньютонианца Теске; затем необходи­мость совместного изучения (для лекций) метафизики и естествознания; наконец, личный интерес, заставивший Канта глубоко проникнуться основными тенденциями той и другою, — до претворения изучаемых идей в часть собственной организации. И отсюда уже не трудно дога­даться, что столкновение пиэтизма и естественных наук в сознании Канта породило две последние, динамические антиномии, тогда как столкновение метафизики и на­турфилософии — две первые, математические.

Дальнейшее течение Кантовой жизни всегда прохо­дит одно русло, — русло, стесненное этими двумя бере­гами. То бросаясь от волфианства к ньютонианству или наоборот, то силясь сочетать их воедино, то снова от­чаиваясь в возможности успеха, Кант никак не может подняться над ними, никак не может оставить стес­няющие его берега и прорыться глубже, в религиозную мистику. Антиномии — это сложение оружия Кантом.

Обессиленный внутреннею борьбою, он примиряется наконец с сосуществованием двух противоречащих уче­ний и делает из признания в своем бессилии особый отдел «Критики чистого разума».

Для понимания истории этого отдела чрез­вычайно важна небольшая, но весьма содержательная (и, к удивлению, — малоизвестная!) диссертация Канта, ходящая под названием «Физической монадологии». Вот что читаем мы в этой диссертации:

«Каким же образом, наконец, — восклицает Кёнигс-бергский Мудрец в «предварительных замечаниях» дис­сертации, — каким же образом, наконец, можно связать метафизику с геометрией в этом деле, [т. е. в вопросе о строении материи], когда грифов запрячь вместе с ко­нями, кажется, легче, чем трансцендентальную филосо­фию сочетать с геометрией! В то время как первая, [т. е. метафизика], упорно отрицает, что пространство делимо до бесконечности, вторая, [т. е. геометрия], защищает это тою же достоверностью, какою имеет привычку обе­регать остальное. Первая настаивает, что пустое про­странство необходимо для свободных движений,— вторая его решительно изгоняет. Первая вместе с тем указывает на то, что притяжение, или всеобщее тяготение, едва ли объяснимо механическими причинами, но что оно имеет начало в силах, присущих телам в покое и действующих на расстоянии (in distans), вторая же всякое действие на расстоянии относит к пустым обманам воображения» ,5\

Таковы недоумения Канта. Вовсе нет надобности иметь глубокие познания в развитии европейской мыс­ли, чтобы понять, в чем тут дело: это — Лейбниц столкнулся с Ньютоном. Кант уже видит, что соединить их труднее, нежели «впрячь грифов вместе с конями». Но все же он надеется на возможность решить эту трудную задачу. «Хотя ясно, — продолжает он,— что немалого труда стоит привести в порядок эти противоположные мнения, но я решился сколько-нибудь поработать на него. Если бы другие, силы которых более соответствуют такому предприятию, взялись за это дело, то я был бы удовлетворен уже тем, что привел к нему их внимание» 16\

Таково взаимное отношение некоторых лейбницев-ских и ньютоновских идей в сознании Канта. Как видите, в 1756 году (дата «Физической монадологии») он еще надеялся примирить их логически, хотя несомненно и то, что уже тогда он достаточно остро воспринимал их противо-борство.

Не считая себя вправе задерживать Вас обзором дальнейших моментов этой трагедии ума, где героями выступают идеи, а сценою служит сознание, обращаюсь прямо к конечному результату борьбы идей. Несо­вместимость их для Канта выступала на свет все более и более ясно; все резче и резче врезались в духовный облик Канта противоречивые линии его прирожденного и воспитанного характера. Логическая неизбежность той и другой струи делалась все очевиднее, и, наконец, Вы видите в «Критике чистого разума» последний эпизод борьбы. Оба противника лежат обессиленные и замо­гильными голосами переговариваются о размеже­вании границ. Прошло 25 лет со времени написания «Монадологии». И непримиримость идей, которая в дни молодости вызывала сомнения в Философии, была даже причиною интеллектуальных терзаний, — эта самая непримиримость оказалась теперь доводом в пользу трансцендентального идеализма. И если ранее Кант тя­готел к тому, чтобы засыпать пропасть между Лей­бницем и Ньютоном, то теперь все усилия его направи­лись к углублению противоречия между ними. Если ранее Канту хотелось примирить их, то теперь он вся­чески старается сделать ссору окончательной. Она нужна ему в видах системы, и притом именно в той форме, как он ее излагает. Впрочем, Кант не думает де­лать тайны из своих видов на обостренную им же ссору Лейбница

4. Первый теоретико-познавательный путь исходит из объективного момента знания, считая объект О за нечто непосредственное известное. Рядом преобразований этого О и надстроек над ним (0\ О" и т. д.) теория знания, на пути ΟΟΌ'Ό^ обогащает понятие О все новыми и новыми признаками. Когда комплекс этих признаков β достигне