Реферат: О жанре этой брошюры

Моему дяде Геннадию Семёновичу Гунну


ЮЛИЙ КИМ


Распускается моя смешная лира

В иронической небрежности звучанья.

Юлий Ким


О ЖАНРЕ ЭТОЙ БРОШЮРЫ


Юлий Ким в моём лекционном плане значится дважды. В плане предмета с трогательным названием «детская литература» стоят его пьесы для детей и подростков, а также песни к детским фильмам. В плане спецкурса «Поэты и прозаики – выпускники МГПИ» Киму отведены аж два лекции – его творчество в одну не вмещается. И в две-то с трудом… Цель любого учебно-методического пособия – пособлять коллегам «сеять разумное, доброе, вечное». Творчество Юлия Кима под определение «разумное, доброе, вечное» подходит неоспоримо. Вот я и расскажу, как «сею», вернее, честно пытаюсь посеять умные, добрые и, конечно, вечные строчки Юлия Кима в сердца своих студентов (приготовься, дорогой читатель, пафоса здесь будет, увы, много. 11 лет общаюсь с Юлием Кимом и К, а их антипафосной иронии так и не научилась ). В общем, всё пособие – это одна большая лекция, местами восторженно-сумбурная (за что снова прошу простить), местами почти образцово методическая, местами даже научно-литературоведческая (). Перемежаемая лирическими отступлениями, которые я иногда под настроение озвучиваю на занятии.


^ ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ


Ну не получается у меня писать о нём адекватно ему же! Ну не дано мне так же легко, вдохновенно и крылато воспарять. Вспомнились вдруг стихи Семёна Рувимовича Богуславского: «Себе твержу я: будь таким талантливым, как Юлий Ким. Но школа, дети, суета. Да и таланта нехвата…» Ну, у Семёна Рувимовича-то, легендарного директора школы имени Маяковского, поэта и друга Кима по МГПИ, как раз таланта «хвата…» А мне - «хвата…» или «нехвата…» - тоже хочется поделиться с человечеством кое-какими наблюдениями о жизни и творчестве Юлия Кима. Ещё пару лет назад меня пугала даже мысль о том, чтобы писать о Киме. Но вот ведь удивительное дело: столько вокруг него восторгов, есть и талантливые статьи о его судьбе и творчестве (Татьяны Бек, например), а книгу о нём так никто и не сподобился написать! Однажды, набравшись нахальства, ляпнула: «Вот бы написать про вас!» «А что, хорошая идея! – доброжелательно отреагировал Юлий Черсанович и добавил: - А то я в забросе». Понятно, что он не страдает «звёздностью» и сам про себя пишет лучше, чем кто-либо (очерки «Однажды Михайлов…»). Но дерзкая мысль уже поселилась в голове. «Не потяну!» - жаловалась своему учителю и другу Владимиру Ивановичу Мозговому. «Да я и сам Кима не потяну», - утешал Мозговой, между прочим ас в журналистском деле. В июне 2005-го он писал в «Новой газете» перед своим интервью с Юлием Черсановичем: «Прочитать или пересмотреть «всего Кима» практически невозможно… Весь этот вал в голове не уместить». Весь не уместить, но хотя бы часть – попробую. Тем более что и своих собственных воспоминаний накопилось уже достаточно.

^ Воспоминание позорное. Апрель 1995 года. Большой сбор выпускников МГПИ в девятой аудитории на Пироговке. Нина Васильевна Михалькова подводит меня как журналиста, пишущего об истории МГПИ 50-х годов, к Юлию Киму. Возвышалась над ним, с подобострастным ужасом глядя на боевито поблёскивающие очки и непроницаемую улыбку, и от страха глупо скокетничала: «Ой, я вас так боюсь! Вы же такая звезда!» Юлий Черсанович насмешливо посмотрел снизу вверх так, как будто я была лилипутом, а он Гулливером, и тут же ответил: «Что же это за журналист, который звезды боится?» И, посрамлённая, отправилась я осмысливать полученную характеристику. И так осмысливала пару лет, пока в язвительном насмешнике Юлии Киме, казавшемся мне абсолютно закрытым и недосягаемым, я, к радости своей, не начала открывать рыцарские, донкихотовские черты.

^ Воспоминание уважительное. 27 декабря 1996, кажется, года. Меня впервые допустили в святая святых мгпишных сборищ – мастерскую Коваля на Серебряннической набережной. Юлий Ким во главе стола с гитарой. Все выпивают, закусывают, а он неутомимо поёт песню за песней – развлекает друзей. Они за него бокалы поднимают: «Ребята, давайте за Юлика выпьем!» А он знай себе поёт неутомимо. Я тогда, помню, удивилась очень этой его весёлой самоотверженности, которую он сам подвигом не считал, а радовался возможности спеть для друзей.

^ Воспоминания грустные. Это прощание с Алексеем Васильевичем Терновским, профессором филфака, у которого многие наши шестидесятники учились и почти все с ним дружили. В том числе и Ким. Никакие дела не остановили его: приехал, простился, сказал единственно нужные слова.

А потом был Максим Дмитриевич Кусургашев. Помню, опустел зал, только священник продолжал читать молитву, а у изголовья стоял маленький, прямой Юлий Черсанович и всё смотрел, смотрел в лицо Максу. А я потрясённо глядела из своего угла… Вот ведь и не пересекались они очень уж часто: у каждого своя была стезя. Но значит, так важны были те – студенческие – сумасшедше-счастливые годы, что не мог Юлий Черсаныч не приехать проститься, не пожалел своего не очень здорового сердца. Как не мог не приехать к Вахнюку. И снова ему выпало говорить от всех мгпишников, и снова слова – единственно верные…

^ Воспоминания благодарные. Лето 2000. Мгпишники собрались на Пироговке вспомнить Алексея Васильевича Терновского. Первым под гулкими прохладными сводами появился Юлий Черсаныч, со скромным таким портфельчиком, и, ожидая остальных, принялся вежливо разглядывать стенды с фотографиями почётных профессоров. Я тут же бочком-бочком подлезла, благо боялась «звезды» уже значительно меньше, и скромно сообщила: «А я студентам ваши «Московские кухни» читала. Они плакали» - «Современные студенты плачут над «Московскими кухнями»?! – искренне изумился Юлий Черсаныч. – Их это трогает?! Так давайте я приду спою им всю пьесу!» Но от замысла до воплощения было тогда целых шесть лет. Я всё время держала в голове этот козырь – обещание Юлия Кима, а тем временем писала о нём статьи, выступала на конференциях. На одной из них, в Крыму, познакомилась с Теплинским, которого в компании с друзьями Кима – Рачковым и Агриколянским – уволили из Южносахалинского пединститута, в частности, за прослушивание крамольных песен Кима. Юлий Черсанович, услышав про Теплинского, возликовал, взял у меня его адрес, чтоб написать письмо, и я опять поразилась, как верен он друзьям…

Он снабжал меня текстами своих пьес, ещё нигде не опубликованными, и меня распирало от гордости! Он терпеливо давал мне интервью, деликатно не замечая моего косноязычия, давая на невразумительные вопросы вразумительные ответы, так что глупые вопросы тонули в волнах его мудрой, весёлой, остроумной речи…

^ Воспоминания счастливые. Декабрь 2004. Переполненная наша девятая аудитория, знаменитая Ленинская. Юлий Черсанович, подтянутый, прямой, как солдатик на посту, с гитарой, как стоял он на этой импровизированной сцене и 50 лет назад. Студенты мои потом говорили: «Ким взорвал зал!» Ещё бы, экспромтом дал маленький концертик из самых ударных вещей: «Рыба-кит», и «Губы окаянные», и «Нет, я не плачу и не рыдаю». И всё с шутками и потрясающими историями… Народ не хотел его отпускать со сцены!

Октябрь 2005. Юлий Черсанович выступил с инициативой провести в МГПИ вечер памяти поэта-диссидента Ильи Габая. Работу провернул огромную: собрал людей, подготовил сценарий, был ведущим, да ещё концерт опять устроил! При его жёстком графике выступлений, интервью, литературной работы это просто подвиг какой-то! Когда последний зритель восторженно выкатился из аудитории, Юлий Черсаныч перевёл дух и сказал: «Провели!» А потом в буфете нашем милейшем, с зеркальным потолком, забравшись с ногами на стульчик и усевшись, как на жёрдочку, на его спинку, он ещё долго ублажал слух друзей песнями… А я смотрела и переполнялась разнообразными чувствами: жалости – совсем себя не щадит! – благодарности, восхищения его фантастической ответственностью, доброжелательностью, верностью друзьям…

Март 2006. И вот настал этот долгожданный день: Юлий Черсаныч пришёл на Пироговку петь «Московские кухни». Я эти «Московские кухни» продолжаю студентам читать, потому как уверенна, что без них нельзя в жизнь входить. И они у меня там обязательно слезу пускают. Но вот наконец сам автор споёт от начала до конца целый спектакль («Кухни» шли в театре «Третье направление»). Такой роскошный подарок! Поклонники Кима обалдели. Таня Визбор говорит: «Я его не могу к себе на передачу зазвать, а к вам он так запросто идёт!» Это при том что Ким Визбора и Аду Якушеву, Таниных, то бишь, родителей, обожает, но времени у него действительно нет! В общем, это было супердейство. Юлий Черсаныч так выложился, что временами было страшновато, ведь он это всё через себя пропускает. «Вечную память», должно быть, было слышно на Пироговке. На следующий день на мои излияния благодарности Юлий Черсаныч весело сказал: «Главное, чтобы до них дошли мои крики». Уверенна, что дошли!

А Юлий Черсаныч разохотился и через две недели пришёл снова, теперь уже с программой из крамольных песен. И прочёл студентам лекцию о диссидентстве. И разнервничался, потому что всё ему казалось – при его-то ответственности – что он плохо доносит до ребят весь трагизм той эпохи. Я Кима таким никогда не видела, он всегда уверенный в себе, ироничный, весь такой небрежно-изящный в своём конферансе и исполнении. А тут явно переживал, волновался… И я его ещё больше зауважала, и ещё большим переполнилась теплом и дружеской нежностью. А потом мы сидели в буфете: Юлий Черсаныч, Мозговой и несколько моих студентов.

Возле института уже ждёт такси, но тут начинается самое интересное. Юлий Черсаныч расслабился наконец и готов к приятной неспешной беседе. Раскрывает нам секрет: он заканчивает мюзикл «Граф Монте-Кристо» (композитор Дашкевич). Но вот финал не клеится. «Вы помните «Монте-Кристо»? Как?! Вы не читали «Монте-Кристо»?!» И Юлий Ким пересказывает обалдевшим от счастья студентам роман Дюма. Театральное такое действо. Ошеломительная кода насыщенного вечера. Потом Юлий Черсаныч с Мозговым уезжают, а мы с ребятами всё не можем разойтись, всё обсуждаем каждый эпизод этой встречи. Счастье!

Мне потом моя подруга сказала: «Ты понимаешь, что эти ребята уже будут другими? Подличать не будут, по головам шагать». Так и будет. Потому что им посчастливилось попасть в доброе и ослепительно талантливое поле Юлия Кима.

А бенефис Юлия Кима в декабре 2006 года – это вообще праздник! Как было тепло, по-семейному уютно в крошечном зале театра Елены Камбуровой в конце Малой Пироговской! И Ким, и Ряшенцев, и Пётр Наумович Фоменко об этом говорили: закольцевалась история, встретились они 50 лет назад в начале этой улицы, в главном корпусе МГПИ, на этой улице прошла их счастливая юность, и вот опять они здесь – всё такие же мальчишки… Такую концентрацию умных, добрых, талантливых людей на небольшом пространстве нечасто увидишь! И все – милые, доброжелательные, демократично общающиеся с потерявшими дар речи моими студентами и девчушками-четвероклашками (ученицы моей студентки Татьяны Кошман, которые поздравляли Кима его же стихами). Пётр Фоменко, Марк Розовский, Михаил Левитин, Дмитрий Сухарев, Александр Городницкий, Юрий Ряшенцев, Владимир Дашкевич, Валерий Золотухин, сама хозяйка – Елена Камбурова. Цвет российской культуры! Бойкие девчонки перед концертом спросили у режиссёра съёмочной группы телеканала «Культура», которая снимала бенефис: «А звёзды будут?» Для них звёзды – это вездесущая попса. Умный режиссёр ответил: «Здесь есть суперзвезда, перед которой все эти попсовые «звёздочки» – ничто. Это Юлий Ким». И девчонки задумались, а потом сидели с открытыми ртами, потому что невозможно было не откликнуться на мощный посыл тепла, юмора, который исходил от всех этих людей. Такое они излучали поле доброты и любви, такими счастливыми и защищёнными от всех невзгод внешнего мира были мы эти два часа! И всё благодаря герою дня – Юлию нашему Черсановичу, ради которого и собрались эти чудесные люди.


^ СОБСТВЕННО ЛЕКЦИЯ

НАЧАЛО. ИНСТИТУТ


Юлий Черсанович Ким, поэт, драматург, прозаик, родился 23 декабря 1936 года. А через год лишился отца. Талантливый журналист и переводчик с корейского Ким Чер Сан, работавший в Советском Союзе, был ложно обвинён в шпионаже в пользу Японии и расстрелян в 1937 году. В 1938-м как «член семьи изменника Родины» (ЧСИР) оказалась в женском концентрационном лагере его жена – Нина Валентиновна Всесвятская. Их дети – Юлий и Алина – остались на попечении родителей мамы. По материнской линии Юлий Ким, несмотря на свою сугубо восточную – в отца – внешность, имеет исконно русские корни. Его прадед был священником, служил в городке Уготский Завод Калужской губернии и даже крестил будущего маршала Жукова. О православных истоках напоминает фамилия мамы Юлия Кима – Всесвятская.

Юлий Ким – потомственный педагог. Его мама училась на педагогическом факультете 2-го МГУ (из этого факультета вырос МГПИ). Всю жизнь работала в школе. Любовь к литературе и безупречный художественный вкус Ю.Кима – от мамы. А ещё – мужество и умение достойно переносить удары судьбы.

После окончания школы у Ю.Кима, который даже сочинения писал в стихах, было намерение «поступить на что-нибудь гуманитарное». От журфака МГУ пришлось отказаться: «испугался эрудиции и учёного вида абитуриентов». Но, видимо, дело было и в том, что сыну «врага народа» вход в МГУ всё ещё был закрыт. Сталина уже не было, но до ХХ съезда оставалось ещё два года. И Юлий Черсанович «кинулся в Московский пединститут в надежде, что там больше повезёт». Теперь трудно сказать, кому больше повезло – Юлию Киму или МГПИ…

Ю.Ряшенцев. «Уже закончив институт, я какое-то время ходил на заседания литературного объединения, которым руководил Фёдор Харитонович Власов, и там встретил Юлия Кима, который поразил меня смелостью своих стихов. В них была жизнь! Все мы тогда писали стихи, но шли во многом от прочитанного. Визбор очень любил поэзию Тихонова, я — Киплинга... А Юлик приносил стихи про нас, про эти подвалы институтские, про ёлку, стоящую под Новый год в Главном зале...»

Учился Ким хорошо. Но, рассказывая об институте, как и Ряшенцев, и Кусургашев, и Коржиков, создаёт образ этакого бездельника и шпаргальщика. Простим им эту мальчишескую браваду и лёгкое пересмешничество: «В силу особенностей своего организма я был одним из непревзойдённых мастеров сдавать экзамены на халяву. Причём, представьте, я ни разу не пользовался шпаргалками. Они у меня были всегда. Я приходил на экзамен, переполненный шпаргалками, но так хорошо запоминал их в процессе создания, что выучивал наизусть и мне не требовалось их вынимать из штанов, из подошв, из ушей. Один-единственный раз я воспользовался подсказкой, когда мне достался вопрос, мною не зашпаргализованный: содержание пьесы Горького «Достигаев и другие». Я до сих пор её не прочёл. Но мне тогда быстро передали содержание в трёх фразах, из которых я сочинил хорошую диссертацию и получил «пять» у Фёдора Харитоновича Власова.

Юлий Ким «в течение всей институтской жизни стремился к универсальному европейскому образованию». Учил латинский язык, мечтал заниматься античной историей, выучить итальянский, французский, испанский. Зачитывался Анатолем Франсом. Потом задумал поступать в аспирантуру на кафедру советской литературы, изучал творчество Владимира Луговского. Ким и сейчас высоко ценит творчество советских поэтов романтического толка: Багрицкого, Светлова, Тихонова, Луговского, - и говорит об их безусловном идейно-стилистическом родстве с творчеством шестидесятников. Правда, карьере учёного-филолога он в конце концов предпочёл работу в школе и сочинительство.

Институт был для Кима, как и для всех его друзей-мгпишников, местом творческой самореализации. Он был активным автором и участником капустников-обозрений, которые его команде перешли по эстафете от мэтров – Визбора, Красновского, Ряшенцева, Кусургашева, Фоменко.

Не пропускал Юлий Ким и заседаний литературного объединения. Публиковался в «Ленинце» и «Словеснике». В официальной институтской печати выходили серьёзно-патриотические, но при этом абсолютно искренние стихи вроде поэтической передовицы «Нам сорок лет», приуроченной к очередному юбилею Октябрьской революции: «Я помню, словно видел сам, как гибли лучшие бойцы, как гордо отдали отцы дела несделанные – нам, и жизнь недожитую – нам…» Из этой же серии поэма «Война», которую, кстати, в стенгазете иллюстрировал Юрий Коваль. Эта поэма была «вся насквозь проникнута гражданским антивоенным пафосом».

В стенной печати можно было себе больше позволить. Например, «стихотворную дуэль» с Визбором. Ким в лирической зарисовке «Весна», которая дышит свежестью и обаянием юности, порадовался мартовскому дню. А Визбор, как образцово-показательный советский поэт, в стиле Маяковского призвал младшего легкомысленного товарища заняться «практическим строительством социализма», а не прислушиваться к узколичным переживаниям. Опус Визбора заканчивался строками: «Хочу, чтобы к моим стихам шли, как за советом в обком». Ким не промедлил с ответом, полушутливым-полусерьёзным, и какое удовольствие читать сегодня этот стихотворный дружеский поединок двух выдающихся бардов!

Пробовал себя Ю.Ким и в амплуа автора проблемных статей о вопросах преподавания литературы в школе. В них были очень дельные мысли: «Культура мысли наших будущих питомцев разовьётся в той степени, в какой она развита в нас самих. Только думающий научит думать. Это главное, чему надо учить». Как критик Юлий Черсанович выступил в «Словеснике» с нелицеприятным анализом одиозного романа В.Кочетова «Братья Ершовы». Так ещё студентом Юлий Ким проявил принципиальность и нежелание молчать, когда на его глазах творится несправедливость. Кочетов был редактором официозного журнала «Октябрь», который нападал на «Новый мир», возглавляемый Твардовским и служивший оплотом всего свободомыслящего и талантливого в тогдашней отечественной литературе. Верноподданическая позиция Кочетова по отношению к правящей партии и гегемону – рабочему классу – проявилась в романе «Братья Ершовы», насквозь идеологизированном, но в художественном отношении безнадёжно слабом. Юлий Ким не был антисоветчиком и свою многострадальную родину всегда любил. Поэтому и встал впоследствии в ряды правозащитников. Как и другие думающие, неравнодушные к судьбе страны молодые люди, он искренне хотел, чтобы жизнь в ней стала лучше, справедливее. А потому совершенно правильно полагал, что книги типа кочетовской раздражают людей и восстанавливают их против советской власти: «Плохая художественность губит самую высокую идею».

А вот «песнями я занимался в институте спустя рукава, совершенно не придавая этому значения. Я сочинял их, просто чтобы не отстать от этого повального увлечения, посмотреть, что я в этой области умею, но не всерьёз, а просто так, побаловаться. И я все пять лет пробаловался в этом жанре. Ни одной серьёзной песни. Упаси Боже, после Визбора что там было делать!»

То, что Ю.Ким самокритично называл ёрничеством и дурачеством, было весьма талантливым. Но правильно подметил В.Коржиков, что этот дух весёлого ёрничества мог появиться только после 56 года. До этого осмысление жизни было более трагичным, по крайней мере, у самого Коржикова. Студенческие песни Кима и сегодня радуют жизнерадостным настроением и остроумием: «Шванке», «В лесничестве» («Эх, люблю я ёлки, эх, люблю я палки…»). А вот песни, которые сделали Юлия Кима популярным автором-исполнителем, родились уже после института, на Камчатке.
^ ПОСЛЕ ИНСТИТУТА КАМЧАТКА

До 1990 года в МГПИ существовала система распределения молодых специалистов в школы, которые нуждались в учителях. А нуждались школы в учителях всегда. В 50-е годы выпускники МГПИ разъезжались по городам и весям нашей необъятной страны: в аулы Кавказа, глухие деревни Алтая, маленькие города Сахалина. Кто-то по своей воле, с романтическим энтузиазмом, кто-то скрепя сердце. Ю.Ким вспоминал, что процедура распределения носила полурепрессивный характер. Студентов, не желавших покидать столицу, пугали невыдачей диплома. «В коридорах раздавались слёзы и стоны истязаемых. Поэтому, когда я с лёгкой душой сказал: «Я – на Камчатку», - начальство наперебой стало жать мне руки, и случись тут под рукой орден Ленина, наградили бы сию же минуту. А мне и в самом деле хотелось куда-то вдаль, а дальше Камчатки была только Америка, но туда ещё не пускали». Вернувшись после распределения в общежитие, Ю.Ким сочинил первую свою песню о Камчатке – «Рыба-кит» (1959 г.). Она и «Губы окаянные» вошли в фильм о бардах – «Семь нот в тишине».

Годы, проведённые на Камчатке, Юлий Ким вспоминает как счастливейшие годы своей жизни. «Я с наслаждением вспоминаю работу в школе, потому что мне это удавалось… Я это делал вдохновенно. Не менее вдохновенно, чем сочинял песни». А сочинял Ким много, в основном для организованного им школьного ансамбля «Рыба-кит», который прославил посёлок Анапку, играючи завоёвывая призы на конкурсах художественной самодеятельности. Вот тогда и появились хиты «Капитан Беринг», «Тундра моя», «Тумгутум» - песни, в которых запечатлён суровый и романтичный быт моряков-камчадалов. Зазвучали уморительные, остроумные песни для других «капустных» композиций – «Колька-хулиган», «Двоечная песенка», «Хулиганская». Какое прелестное поэтическое озорство, проказливость – но в границах художественного вкуса, здравого смысла и иронии: «А ты, пионер, не спи, глаз не закрывай, ты меня воспитывай!» («Колька-хулиган») «Навострите ваши уши, дураки и неучи! Бей баклуши, бей баклуши, а уроки не учи!» («Двоечная песенка»).

Вот тогда-то, сочиняя сценарии для своих музыкально-драматических постановок, Ю.Ким, по его признанию, и начал «втягиваться в театр как в искусство». Ведь преподавание – «дело, театральное отчасти: всё-таки всё время на публике» В песнях для школьной самодеятельности оттачивался его талант стилизатора.

^ РАБОТА В МОСКОВСКИХ ШКОЛАХ ДЕБЮТ В КИНО

Вернувшись в Москву, Ю.Ким стал работать учителем в школе №135 (туда ему помог устроиться Ю.Ряшенцев). И там его творческая энергия снова вызвала к жизни литературно-музыкальные композиции. Для одной из них – шуточного военного парада к 150-летию Бородинской битвы – Ю.Ким сочинил песню «Гренадеры» (1962 г.). Но школьники встретили идею без энтузиазма, и Юлий Черсанович «махнул на них рукой и досочинил остальной парад для собственного удовольствия. Получилась небольшая апология пьянства и разврата. Зато она помогла мне дебютировать в кино». «Гренадёров» взял в свой фильм «Улица Ньютона, дом 1» режиссёр Т.Вульфович и попросил Ю.Кима написать ещё одну – это была «Фантастика-романтика» (1963 г.). В фильме её исполняют юные Ю.Ким и Ю.Коваль.

Потом была физико-математическая школа-интернат №18 при МГУ, созданная под патронажем академика А.Колмогорова, – «специальное заведение для молодых гениев». «Я, признаться, не очень рассчитывал, что гении пойдут со мной петь и плясать подобно простодушным камчадалам, - и ошибся: гении очень даже пошли, и все три года, что я пробыл в школе, с большой охотой оглашали сцену, и свою, и университетскую, сочинёнными мною звуками. Тут я разошёлся, песенные наши представления вполне походили на настоящие спектакли, в которых были все элементы мюзикла».

Учительствовал Юлий Черсанович без малого 9 лет. И покинул школу не по своей воле. Причиной тому была правозащитная деятельность, которой Юлий Ким серьёзно занялся в 1963 году, и его песни, критикующие современную ему действительность (Ю.Ким начал выступать с концертами примерно с 1962 года).

^ ЮЛИЙ КИМ И ДИССИДЕНТСТВО

Марк Розовский. Показательна сама судьба Юлика, связанная со святым диссидентским движением в России. Рядом с именами Павла Литвинова, Натальи Горбаневской, Ильи Габая, Ларисы Богораз, Анатолия Марченко – людей, которые составили цвет духовной жизни России, - вполне закономерно будет звучать имя Юлика Кима.

Ю.Ким говорил, что к диссидентству его подтолкнула встреча Н.Хрущёва с творческой интеллигенцией 8 марта 1963 года, когда генеральный секретарь ЦК партии «выступил с идеологическим разносом» повести И.Эренбурга «Оттепель» и очерка В.Некрасова «По обе стороны океана». «Я служил тогда в 135-й московской школе и должен был давать в своём любимом 10 «А» «Поднятую целину». Тему урока – «Образ Давыдова и Нагульнова» – нужно было обсудить с ребятами. Я засучил рукава и обсудил. Все 45 минут это был мой гневный монолог. Они восторженно молчали и соглашались. После урока я решил написать что-то более общее». Так появилась «Весенняя песенка» (1963) – увесистый камешек в советско-казарменный огород. С этого момента Юлий Черсанович регулярно «начал откликаться на глупости и гадости режима». В «Весенней песенке», написанной эзоповым языком – излюбленный приём шестидесятников! – закодированы события общественной жизни, которые отрезвили и встревожили опьянённую оттепелью интеллигенцию. Практически каждое слово в диссидентских песнях Кима для современных молодых читателей требует комментария – их Юлий Черсанович поместил в конце книги «Сочинения» (М, «Локид», 2000).

«Среди неба ясного грянул первый гром, всё кипит и пенится, как будто старый ром» – намёк на выступление кинорежиссёра М.Ромма против ужесточения цензуры и идеологического давления на представителей творческих профессий. Его речь широко была распространена в Самиздате. Ю.Ким использует свой любимый художественный приём – игру слов, тем самым добиваясь не только комического, но и сатирического эффекта. А песня приобрела политический подтекст.

«Весенний шум, зелёный шум идёт себе, гудёт, как сказал Некрасов – да не тот!» - жизнь подбросила Киму удачную параллель между поэтом-демократом 19 века и писателем-диссидентом середины 20-го.

«Ах, какое времечко, не времечко – мечта! Как раскукарекались повсюду кочета! Ведь такого пения, какое на дворе, я не слышал даже в октябре!» В студенческие годы Ю.Ким от души покритиковал роман В.Кочетова «Братья Ершовы». К той своей рецензии студент-филолог подошёл хоть и с изрядной долей язвительности, но серьёзно: всё-таки роман! Теперь певец рабочего класса удостоился лишь пренебрежительного «кочет». Вещи названы своими именами – лапидарно, беспощадно и по самой сути. «Против формалистов, сионистов и проныр пусть ведёт нас новый-новый-новый мир!» В этих строчках отражено противостояние двух журналов, кочетовского «Октября» и «Нового мира», а шире – двух мировоззренческих позиций: реакционной и либеральной.

«Весенняя песенка» вся построена на игре слов и понятий, легко узнаваемых тогдашними слушателями. В ней удачно обыгрывается фразеологизм «ловить рыбу в мутной воде», то есть извлекать выгоду из чужих неприятностей. Вот и чиновники всех рангов обрадовались тому, что вновь запахло идеологическими репрессиями и цензурой, и оживились в предвкушении богатого улова «идеологически неправильных» авторов. «Весенняя вода, весёлая вода, мутная, распутная, беспутная вода… Берите невода, кидайте кто куда, тяните, братцы, рыбку из пруда! Благо в мутной водичке легко рыбку ловить…»

В том же 1963-м году Ю.Ким познакомился с Петром Якиром, сыном репрессированного перед войной командарма Первого ранга Ионы Эммануиловича Якира и – «оказался в гуще оживлённых общественно-политических дискуссий». Случайностей не бывает. Такая у Юлия Кима была судьба, и он эту судьбу принял – поначалу как увлекательное героико-романтическое приключение. Потом, когда стало ясно, что это не мальчишеская игра, – мужественно и стойко. С Петром Якиром его связали родственные отношения – Ким женился на его дочери Ирине, с которой счастливо прожил до самой её смерти в 1999 г. Пётр Якир поражал масштабом личности, хлебнувшей лиха на своей веку. «Без преувеличения скажу – это было открытие целого мира, я как бы прочёл «Архипелаг ГУЛАГ» задолго до его выхода в свет… Я слушал его во все уши, и трагические парадоксы нашего времени так и лезли в глаза и сами напрашивались на осмеяние и оскорбления. Они и раздавались уже – то от Визбора, то Галича, ну и я не устоял».

Захваченный судьбой своего будущего тестя, Ким пишет в 1964 году песню «Сказание о Петре Якире, который родился в 1923 году, а сел в 1937-м». Нетрудно высчитать, что Петра Якира, сына врага народа, посадили в 14 лет. Обвинили в создании «конно-террористической банды». Дикие в своей нелепости обвинения, которые в песне инкриминируются Петру Якиру – поджог Кремля, Третьяковской галереи, – ничуть не фантастичнее тех, что выдвигали политзаключённым. То, что сочинил Ю.Ким, не было гиперболой. Так, Пётр Якир сидел с человеком, которого обвинили в том, что он взорвал Крымский мост! Причём все его доводы, что Крымский мост стоит невредимый, чекистами игнорировались.

Злая ирония Кима, его беспощадный смех звучит в каждой строчке. Намёк на лозунг «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» прочитывается в альтернативном названии стихотворения – «Счастливое детство». Сталин именуется «заботливым Отцом», который в воспитательных целых подсадил к подростку Якиру «одних учёных десять тыщ и неучёных десять тыщ, и несколько мильонов – просто так, на всякий случай» – отражение массового характера репрессий.

Ю.Ким. Познакомившись с Петром Ионовичем Якиром, я, конечно, заразился его отношением к текущей жизни, а отношение это было весьма критическое, вполне совпадавшее с ироническим складом ума нашего поколения. И это критическое отношение к власти, социализму, к Сталину, а вскоре и к Ленину, овладело узкими интеллигентскими массами, и мною в том числе. В то время валом валили люди, освобождённые Хрущёвым из лагерей, раскрывались страшные картины лагерной жизни и репрессий.

Под впечатлением рассказов бывших политзаключённых, особенно Петра Якира, Ю.Ким пишет «Пионерскую лагерную песню» (1964). Самое интересное, что Юлий Черсанович тогда вдохновенно служил педагогическому делу, что не мешало ему видеть всё извращавшее хорошую идею. Поначалу эта песня воспринимается как резкая пародия на советскую педагогику. Пионерлагерь с его узаконенным режимом подавления личности ребёнка и казарменными идеалами в песне Кима справедливо сравнивается с советскими концентрационными лагерями. Киму достаточно одной-двух деталей – и образ готов: начальник пионерлагеря назван кумом, что на уголовном жаргоне означает «начальник оперчасти». О рабской психологии и искажённом взгляде на действительность жителей «королевства кривых зеркал», как назвал однажды Юлий Черсанович СССР, лучше всяких трактатов говорят несколько горьких строк: «Живём мы, как на облаке, есть баня и сортир, а за колючей проволкой пускай сидит весь мир!»

А тем временем страна всё плотнее опутывалась рядами колючей проволоки. Кислород постепенно перекрывали, это чувствовали многие, рассказывал Ю.Ким. Поэтому так ценился дух свободы, который ещё сохранялся в новосибирском Академгородке или подмосковной Дубне – городе физиков-ядерщиков. Приехав в Дубну, Ю.Ким, по его словам, ходил, «растопырив глаза», а все свои восторги выплеснул в поэме «Москва, 1963 год».

«В 1964 году случился октябрьский переворот, уже второй: свергли Хрущёва. Возлагали надежды на Косыгина. Якобы он хотел провести реформы, но ему не дали. Будто бы Косыгин где-то сказал, что не собирается вмешиваться в дела художников, так как некомпетентен. В связи с этим я написал песенку «Иные времена» (1965)» Ю.Ким к слухам отнёсся с осторожностью и скептицизмом – научен уже был печальным опытом оттепели, которая так и не оправдала больших надежд. И Косыгину не поверил: «Не слушайте меня: хоть я интеллигентен, в искусстве вашем я совсем не компетентен. Твори себе, дерзай, бренчи своей бандурой! С одной стороны – валяй! С другой стороны – подумай, подумай, подумай…» Эти зловещие интонации очень скоро Киму придётся услышать самому – в мрачном здании на Лубянке.

Незадолго до своей отставки Н.Хрущёв пообещал советскому народу, что к 1980 году в СССР будет построен коммунизм. Ю.Ким откликнулся довольно резкой песней «Разговор скептиков и циников» (1965). Ясно уже, что ничего не изменилось: «Было пятьдесят шесть, стало шестьдесят пять, во, и боле – ничего! Как умели драть шерсть, так и будем шерсть драть, цифры переставилися, только и всего!» (1956-й – год развенчания культа личности на ХХ съезде, 1965-й – приход Брежнева к власти. Заявка была мощная, а результат – мизерный).

О великолепном равнодушии властей к судьбам народа поётся в короткой песенке с длинным названием «В Центральный комитет КПСС от отдельных представителей некоторой интеллигенции приватное письмо» (1966). Циничный рефрен: «Пишите нам, пишите, а мы прочтём, прочтём!» – почти слово в слово передаёт обычную отписку чиновников на «жалобы трудящихся». Вскоре интеллигенция поймёт, что искать справедливости у родной КПСС – пустое дело. И письма пойдут туда, где ещё есть надежда получить помощь, – на Запад.

С приходом к власти Л.Брежнева начинается осторожная реабилитация Сталина – нужно было подкреплять «историческим примером» усиление контроля над всей советской жизнью. Ю.Ким немедленно вскинулся и разразился злой песенкой «Письмо хунвейбинам» (1966). Хунвейбины, или «красные охранники», – это участники созданных в 1966 году во время «культурной революции» в Китае отрядов из учащихся средних школ и студентов. Их использовали в роли этаких цепных шавок для расправы с политическими и общественными деятелями – противниками диктаторского режима Мао Цзэдуна. Хунвэйбины стали синонимом тупой агрессивности, слепого следования приказам свыше, пещерной ненависти ко всему талантливому, духовному, творческому.

Разнузданной расправе хунвейбинов, которые открыто избивали на улице учёных, профессоров вузов, писателей, советская власть противопоставила внешне пристойную, но изощрённую манеру травить. Суть травли от этого не менялась, как и рабская суть обожающих «сильную руку» граждан. В песне проводилась недвусмысленная параллель между культом личности Мао Цзэдуна и Сталина: «Он ведь с нами, наш любимый, наш учитель, наш Отец. Он в кацапах и китайцах, он в печёнках и кишках, он сидит глубоко в яйцах и диктует каждый шаг».

В этой песне Ю.Ким перечислил некоторые методы расправы с инакомыслящими: принудительное «лечение» в психбольнице; запрет на публикации и публичные выступления; шантаж, к которому прибегали органы госбезопасности в приватных беседах; появление в Уголовном кодексе «людоедских» статей против правозащитной деятельности.

«Ну зачем хватать так грубо, можно ж психом объявить. Ну зачем так сразу в зубы, можно ж громкость отключить. Ну зачем кричать-горланить, намекните в телефон. На худой конец парламент примет вам любой закон». Палаческая сущность новой, брежневской, власти отражена в строчках: «Ну а если кто безбожно вдруг подымет шум и гам, тут уж ладно, тут уж можно. Тут уж нужно – по зубам!»

К 1967 году Юлий Черсанович окончательно определился в своей позиции: «Люблю свою бандуру за этакий настрой: ну так и тянет дуру поклеветать на строй! Поочернить действительность, позлобствовать на власть… На собственную бдительность ей, видимо, накласть…» (1967) Уже не понаслышке Ю.Ким знал, кто такие стукачи – за семьёй Петра Якира велось постоянное наружное наблюдение. Своё отношение к этим людям Ким выразил в песне «Шабаш стукачей» (1967): «Значит, так: где-то кто-то как-то – ишь, нахальство каково! – вроде бы пикнул, пукнул, какнул и даже чхнул на кой-кого. А другой слышал, как он какнул, как он пукнул во всю мочь, но не стукнул и не капнул, а значит, он и сам не прочь!» Вот такими безудержно весёлыми и беспощадными строками Ю.Ким добивается гораздо больше, чем серьёзные и пафосные речи.

В середине 60-х годов Ю.Ким уже активно участвовал в правозащитном движении. «Я расписался в одних критических письмах, участвовал в составлении других. В 68-м году Пётр Якир, Илья Габай и я составили очень резкое письмо, обращённое к деятелям науки, культуры и искусства с перечислением всех грехов нашей тогдашней власти. А вслед за этим мы объединились с ещё одной группой, возникло ещё одно письмо, подписанное уже двенадцатью фамилиями, среди которых был