Реферат: Историческая концепция Гоголя является частью его общего православного мировоззрения

Журавлёв Игорь Константинович,

кандидат филос. наук, доцент

Историческая концепция Гоголя

(к 200-летию со дня рождения писателя)

/Историческая концепция Гоголя является частью его общего православного мировоззрения. Большинство исследователей сомневаются в наличии у Гоголя более или менее серьёзной исторической концепции, ссылаясь на его якобы очевидный дилетантизм в науке. Даже такой глубокий исследователь творчества Гоголя, как протоиерей В.В.Зеньковский, поддался общему пренебрежительному отношению к Гоголю как к историку. «Уже будучи известным литератором, Гоголь для заработка добился места в Патриотическом институте, затем вообразил, что может быть университетским преподавателем, явно не понимая самой природы науки (в данном случае исторической), задачи которой заключаются не просто в картинном воспроизведении прошлого, но в исследовании его. Гоголь много знал, имел немало, как он выражался, «крупных мыслей», т.е. обобщений, но этого, конечно, было недостаточно, чтобы стать учёным. Гоголь быстро это сообразил и навсегда отказался от учёной деятельности. Отказался он (за улучшением материального положения) и от преподавания в Патриотическом институте».1

На самом деле интерес Гоголя к истории отличался научной глубиной, но его интересовали не столько частные события, сколько философия истории, священный смысл исторического процесса. Добиваясь места преподавателя истории в Киевском университете, он пишет Пушкину в 1833 году: «Я восхищаюсь заранее, когда воображу, как закипят труды мои в Киеве. Там я выгружу из-под спуда многие вещи, из которых я не все ещё читал вам. Там кончу я историю Украйны и юга России и напишу Всеобщую историю, которой, в настоящем виде её, до сих пор к сожалению не только на Руси, но даже и в Европе, нет».2 Взгляд Гоголя на объём исторической науки довольно широк. В заслугу М.П.Погодину он ставит то, что этот учёный заключает историю не в одних явлениях политических, но видит её в торговле, в литературе, в религии, в художественном развитии, во всех многообразных явлениях, в каких оказывается человечество. Всемирную историю Гоголь рассматривает как целостный процесс развития человечества. «Всеобщая история, в истинном её значении, не есть собрание частных историй всех народов и государств без общей связи, без общего плана, без общей цели, куча происшествий без порядка, в безжизненном сухом виде, в каком очень часто её представляют. Предмет её велик: она должна обнять вдруг и в полной картине всё человечество, – каким образом оно из своего первоначального, бедного младенчества развивалось, разнообразно совершенствовалось, и, наконец, достигло нынешней эпохи. Показать весь этот великий процесс, который выдержал свободный дух человека кровавыми трудами, борясь от самой колыбели с невежеством, природой и исполинскими препятствиями – вот цель всеобщей истории! Она должна собрать в одно все народы мира, разрозненные временем, случаем, горами, морями, и соединить их в одно стройное целое, из них составить одну величественную полную поэму. Происшествие, не произведшее влияния на мир, не имеет права войти сюда. Все события мира должны быть так тесно связаны между собою и цепляться одно за другое, как кольца в цепи. Если одно кольцо будет вырвано, то цепь разрывается. Связь эту не должно принимать в буквальном смысле: она не есть та видимая, вещественная связь, которою часто насильственно связывают происшествия, или система, создающаяся в голове независимо от фактов, и к которой после своевольно притягиваются события мира. Связь эта должна заключаться в одной общей мысли, в одной неразрывной истории человечества, перед которою и государства, и события – временные формы и образы! Мир должен быть представлен в том же колоссальном величии, в каком он являлся, проникнутый теми же таинственными путями Промысла, которые так непостижимо на нём означались... чтобы очевидно было, как одно событие рождает другое и как без первоначального не было бы последующего».1

С другой стороны, несмотря на все отличия и особенности, история России, вне всякого сомнения, является важной частью истории Европы. Россия в гораздо большей степени влияла на Европу, чем Европа на Россию. Гоголь считает, что Россия – стабилизирующий фактор Европы. Однако его тревожит то обстоятельство, что, начиная с Петра I, усиливается преобладающее влияние Европы на Россию, и это отрицательно сказывается на духовном здоровье России и на стабильности самой Европы, погрязшей в порочной бездуховности.

Россию и Европу можно представить двумя половинками одного целого. И обе эти половинки не отрицают, а дополняют друг друга при условии равноправных отношений. Европа больше заботится о материальном прогрессе, но в ущерб духовной стороне жизни. Россия превыше всего ставит заботу о духовном обустройстве общества, направляя материальный прогресс прежде всего на обслуживание духовных интересов. Духовное выше материального, поэтому Российская цивилизация выше Европейской. Это обстоятельство очень не нравится Европе. Она духовное превосходство России отрицает, поскольку мириться с ним не хочет: не позволяет честолюбие. Европейская цивилизация опирается на грубый материализм и прагматизм, считая материальный прогресс общества определяющим. Россия «не вписывается в это общее правило» и потому «не имеет права» на самостоятельное существование и должна быть колонизована «просвещённой Европой». На этой основе и строится отношение Европы к России. Гоголя ещё в Нежинской гимназии возмущали слова Вольтера о России: «Россияне... будучи от природы рабами своих господ... утопали в невежестве... строго наблюдали они четыре поста в год – и в это время воздержания не смели питаться молоком и яйцами. Власть патриарха была беспредельна, подобно их невежеству».1 «Опомнитесь! – писал он в 1847г. в неотправленном письме к В.Г.Белинскому. – Вольтера называете оказавшим услугу Христианству и говорите, что это известно всякому ученику гимназии. Да я, когда был ещё в гимназии, я и тогда не восхищался Вольтером. У меня и тогда было настолько ума, чтоб видеть в Вольтере ловкого остроумца, но далеко не глубокого человека».1

Прямое столкновение Европы и России Гоголь считает неизбежным. Собственно говоря, оно происходит постоянно, но первый удар принимает на себя казачество, образующее «буферную зону» между противоборствующими сторонами. Причины и результат этого столкновения Гоголь показывает уже в «Тарасе Бульбе». К причинам он относит попрание панскими панами прав малорусской нации, унижение народных нравов, оскорбление веры предков и святого обычая, посрамление православных церквей, усиление чуждого европейского влияния. Н.Я.Аристов справедливо отмечает: «Прежде всего в сочинениях Гоголя обращает на себя внимание отношение поляков к малороссам, их влияние на внутренний быт последних и страшная взаимная борьба двух народностей, разыгравшаяся до крайних пределов в XVII столетии. Подчиняясь польскому правительству в политическом отношении, малороссы хотели отстоять свою православную веру и славянскую народность, свои внутренние порядки и обычаи, чтобы не окунуться, вместе с поляками, в несвойственный и чуждый им европейский водоворот и не утратить навсегда самостоятельный характер. Когда паны-гетманы и посольство в Малороссии стали соблазняться внешними погремушками, тяготеть к блеску и лоску польских порядков, увлекать желанием магнатства и подчинения своего народа силе боярской, по образцу польских хлопов, тогда казачество пошло к своему брату, чёрному великорусскому и московскому царю, потому что ему нравилась самостоятельная выработка излюбленного общественного строя на свой мужицкий лад, а не на чужой, аристократический. Поэтому и народ малорусский вступил в сокрушительную борьбу во имя православной веры, родного товарищества и русского царя, защитника славянской народности».2

Гоголь полагает, что даже присоединение Польши к России не способствовало устранению веками копившихся противоречий между Россией и Европой. Позиции России в противостоянии с Европой как будто бы укрепились, однако присоединение Польши означало вторжение католической Европы в православную Россию. Через Польшу европейский образ жизни стал распространяться не только на Малороссию, но и проникал вглубь страны, прежде всего в Санкт-Петербург, уже в значительной степени проникшийся европейским духом. Гоголь отмечает влияние польских националистов на декабрьский заговор 1825 года. «Параллель, проводимая Гоголем между мятежными поляками... и декабристами, объясняется, по-видимому, тем, что последние в большинстве своём принадлежали, как известно, отнюдь не к бедным и захудалым родам, но были выходцами из наиболее известных и влиятельных фамилий, обделённых властью. С другой стороны, как отмечал исследователь Н.И.Ульянов, «декабрьский заговор в значительной мере, и, может быть, в большей, чем мы предполагаем, был заговором украинско-польским». Именно под влиянием польских националистов, издавна притязавших на южнорусские земли, в декабристской среде был усвоен взгляд на Малороссию как на жертву царской тирании... Закономерно, что искусственность и прямую враждебность традиционной культуре России «боярско» - «демократического» начала, объясняющегося западным влиянием, Гоголь отмечал в 1851г. и в сходном «республиканском» движении украинских сепаратистов».1

Неоправданным является утверждение В.В.Зеньковского, что Гоголю не была видна вся сложность исторического бытия, диалектика его. Наоборот, Гоголь понимал многие исторические явления, их внутреннюю логику и их взаимосвязь гораздо глубже многих европейских и отечественных историков. Особенно это видно на примере анализа истории средних веков, называемых историками не иначе, как «мрачное средневековье». Исторический взгляд Гоголя рассеивает этот мрак, оказавшийся во многом надуманным, искажённым, чтобы принизить прошлое ради возвышения настоящего и оправдать уход европейской цивилизации от христианских традиций. «История средних веков менее всего может назваться скучной... Бросим взгляд на те из событий, которые произвели сильное влияние. Главный сюжет средней истории есть папа. Он – могущественный обладатель этих молодых веков, он движет всеми силами их и, как громовержец, одним мановением своим правит их судьбою... Проникнув более в это великое событие, увидим изумительную мудрость Провидения: не схвати эта всемогущая власть всего в свои руки, не двигай и не устремляй по своему желанию народы – и Европа рассыпалась бы, связи бы не было... и, может быть, без этого великого явления... магометанская луна горделиво вознеслась бы над нею, вместо креста. Невольно преклонишь колена, следя чудные пути Провидения: власть папам как будто нарочно дана была для того, чтобы в продолжение этого времени юные государства окрепли и возмужали... И как только народы достигли состояния управлять собою, власть папы, как исполнившая уже своё предназначение, как более уже ненужная, вдруг поколебалась и стала разрушаться... С мыслью о средних веках невольно сливается мысль о крестовых походах – необыкновенном событии, которое стоит, как исполин, в средине других, тоже чудесных и необыкновенных... И напрасно крестовые походы называют безрассудным предприятием... Они были порождением тогдашнего духа времени. Предприятие это – дело юноши, но такого юноши, которому определено быть гением. А какие бесчисленные, какие удивительные и непредвиденные следствия крестовых походов! Нужно было всю массу образовать и воспитать, дать ей увидеть свет, который часто заслоняло духовенство, и вся масса для этого извергается в другую часть света, где потухающее аравийское просвещение силится передать ей свой пламень, и – вся Европа вояжирует по Азии... Народы сами всею своею массою приходят за образованием и, несмотря на долгое пребывание, не сливаются с своими учителями, ничего не перенимают у них роскошного и развратного, удерживают свою самобытность, при всём заимствовании множества азиатских обыкновений, и возвращаются в Европу европейцами, а не азиатами».1

Христианство охраняло европейскую цивилизацию от разрушительного влияния чуждой мусульманской цивилизации, не давая угаснуть религиозному энтузиазму средних веков в Европе. Как только этот энтузиазм иссяк, мысль европейская раздробилась на множество целей, каждая из которых удаляла человека от Бога. Эта болезнь нового времени захватила и Россию, но не всю, а ту её часть, которая поспешила объявить себя частью Европы. Россия русская осталась с Богом, и в этом залог её спасения, а также спасения мира. Не случайно Гоголь пишет, говоря о гении Пушкина: «Появление такого поэта могло произойти только среди русского народа, в котором так силён гений восприимчивости, данный ему, может быть, на то, чтобы оправить в лучшую оправу всё, что не оценено, не возделано и пренебрежено другими народами».1Если следовать этой логике, нельзя не признать, что католичество и другие формы европейского христианства – неограненный алмаз, и только русское Православие – алмаз, получивший прекрасную и наилучшую огранку от Бога. Поэтому только русское Православие является истинным христианством, в котором ничего не искажено, а его естественные достоинства подчёркнуты таким образом, что становятся видимыми для всякого непредубеждённого созерцателя.

Гоголя часто обвиняют в эстетическом взгляде на историю, якобы несовместимом с научным. Однако ещё Платон говорил о единстве истины, добра и красоты. Аналогично и Гоголь связывал зло с заблуждением, а добро – с истиной, отмечая при этом, что истина и добро закономерно проявляются в красоте. Не случайно и то, что все великие физические и математические теории в полной мере соответствуют эстетическому критерию, что считается косвенным подтверждением их истинность. Гоголь полагает, что это же должно быть и в исторической науке. Кроме того, Гоголь убеждён, что искусство является важным историческим фактором и привнесено в жизнь не сатаной, как то думают некоторые фанатики от религии, а Богом, хотя люди, испорченные грехом и пороком, могут направить искусство и на служение сатане. Гоголь подводит к мысли, что искусство возникло как проявление тоски человека по Богу и способствует возвращению человека к Богу через соприкосновение с красотой Божьего мира, включая и мир человека. Именно эти соображения возникают при чтении статьи «Скульптура, живопись и музыка», в которой эти виды искусства связываются с направлением исторического прогресса.

«Мир, увитый виноградными гроздиями и масличными лозами... мир, где вся религия заключалась в красоте, в красоте человеческой, в богоподобной красоте женщины, – этот мир весь остался в ней, в этой нежной скульптуре; ничто, кроме неё, не могло так живо выразить его светлое существование. Белая, млечная, дышащая в прозрачном мраморе красотой, негой и сладострастием, она сохранила одну идею, одну мысль: красоту, гордую красоту человека... Всё в ней слилось в красоту и чувственность: с её страдающими группами не сливаешь страдающий вопль сердца, но, можно сказать, наслаждаешься самым их страданием, – так чувство красоты пластической, спокойной пересиливает в ней стремления духа!... Она обращает все чувства зрителя в одно наслаждение, в наслаждение спокойное, ведущее за собою негу и самодовольство языческого мира... Не таковы две сестры её, живопись и музыка, которых христианство воздвигнуло из ничтожества и превратило в исполинское. Его порывом они развились и исторгнулись из границ чувственного мира. Мне жаль моей мраморно-облачной скульптуры! Но... да здравствует живопись! Возвышенная, прекрасная, как осень... обширная, как вселенная, яркая музыка очей – ты прекрасна! Никогда скульптура не смела выразить твоих небесных откровений. Никогда не были разлиты по ней те тонкие, те таинственно-земные черты, вглядываясь в которые слышишь, как наполняет душу небо, и чувствуешь невыразимое... Ты не была выражением жизни какой-нибудь нации, – нет, ты была выше: ты была выражением всего того, что имеет таинственно-высокий мир христианский... Она также выражает страсти, понятные всякому, но чувственность уже не так властвует в них. Страдание выражается живее и вызывает сострадание, и вся она требует сочувствия, а не наслаждения. Она берёт уже не одного человека, её границы шире: она заключает в себе весь мир; все прекрасные явления, окружающие человека, в её власти; вся тайная гармония и связь человека с природою – в ней одной. Она соединяет чувственное с духовным... Но... ярче сверкай и брызгай... звонкая пена, – ты сверкаешь в честь музыки. Она восторженнее, она стремительнее обеих сестёр своих. Она вся – порыв; она вдруг, за одним разом, отрывает человека от земли его, оглушает его громом могучих звуков и разом погружает его в свой мир. Она властно ударяет, как по клавишам, по его нервам, по всему его существованию и обращает его в один трепет. Он уже не наслаждается, он не страдает, – он сам превращается в страдание; душа его не созерцает непостижимого явления, но сама живёт, живёт своею жизнию, живёт порывно, сокрушительно, мятежно... Как сравнить вас между собою, три прекрасные царицы мира? Чувственная, пленительная скульптура внушает наслаждение, живопись – тихий восторг и мечтание, музыка – страсть и смятение души. Рассматривая мраморное произведение скульптуры, дух невольно погружается в упоение; рассматривая произведение живописи, он превращается в созерцание; слыша музыку – в болезненный вопль, как бы душою овладело только одно желание вырваться из тела. Она – наша! Она – принадлежность нового мира!.. Всё составляет заговор против нас; вся эта соблазнительная цепь утончённых изобретений роскоши сильнее и сильнее порывается заглушить и усыпить наши чувства. Мы жаждем спасти нашу бедную душу, убежать от этих страшных обольстителей и – бросились в музыку. О, будь же нашим хранителем, спасителем, музыка! Не оставляй нас! Буди чаще наши меркантильные души!.. О, не оставляй нас, божество наше! Великий Зиждитель мира поверг нас в немеющее безмолвие. Своею глубокою мудростью: дикому, ещё не развернувшемуся человеку Он уже вдвинул мысль о зодчестве... Древнему, ясному, чувственному миру послал Он прекрасную скульптуру, принёсшую чистую, стыдливую красоту, – и весь мир древний обратился в фимиам красоте. Эстетическое чувство красоты слило его в одну гармонию и удержало от грубых наслаждений. Векам неспокойным и тёмным, где часто сила и неправда торжествовали, где демон суеверия и нетерпимости изгонял всё радужное в жизни, Он дал вдохновенную живопись, показавшую миру неземные явления, небесные наслаждения угодников. Но в наш юный и дряхлый век ниспослал Он могущественную музыку – стремительно обращать нас к Нему. Но если и музыка нас оставит, что будет тогда с нашим миром?».1

Гоголь настаивает, что архитектура, скульптура, живопись и музыка – не просто разновидности искусства, но выражение духа мировой истории. Постепенное вызревание духовности среди материальной жизни, важнейшие вехи на пути человечества к Богу. Есть и другие виды искусства, но они не являются этапными на этом длительном пути, а лишь побочными ветвями. У Гоголя здесь не искусственная схема, носящая якобы прикладной характер, а сама жизнь в общечеловеческом историческом масштабе. Критики до сих пор не поняли, что в статье «Скульптура, живопись и музыка» Гоголь говорит не об отвлечённом искусстве, а о всемирной истории в её духовном выражении. Внешне это может восприниматься как подмена религиозного критерия эстетическим. Но это недоразумение, связанное с недоверием Церкви к процессам жизни, протекающим вне пределов непосредственной церковности и потому поражённым грехом и пороком. Гоголь считает, что жизнь едина и её невозможно разделить на церковную жизнь и остальную. И вся эта единая жизнь пронизана грехом и пороком, что, конечно, мешает проявлению святости церковной жизни, но не может отменить её. Невзирая ни на какие препятствия, Провидение незримо ведёт человечество к Богу, приобщая человека сначала к гармонии Божьего мира, а затем – к необходимой гармонии между Богом и человеком. И эта незримая, таинственная работа Провидения выражается в развитии человеческой культуры от варварства к христианству. Собственно говоря, культура – проявление религиозности человека и потому духовность – её основное содержание, как и основное содержание религии. В это смысле религия, помимо своего основного предназначения, является проявлением культуры человеческого сообщества, а христианство – вершиной этого проявления. Что касается эстетического критерия, тут упрекать Гоголя не в чем, поскольку этот критерий является важным в любой религии. Эстетическому критерию в высшей степени отвечает церковная архитектура, иконопись, песнопения и т.д. Гоголь отмечает, что жизнь современного ему общества всё в меньшей степени способна выдержать проверку эстетическим критерием, и это – явный признак того, что общество всё более удаляется от Бога.

Пытаясь определить место России во всемирном историческом процессе, Гоголь видит Россию не на прямой дороге развития мирового сообщества, а на обочине, на бездорожье. Но, в отличие от Чаадаева, он не считает российское бездорожье (в прямом и переносном смысле слова) «задворками» всемирной истории. Россия несёт свой крест, и это накладывает особый отпечаток на её историческую судьбу. Порою кажется, что автор «Ревизора» и «Мёртвых душ» воспроизводит мысль Чаадаева: «Мы живём одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди плоского застоя... В крови у нас есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу».1 Этот вопль отчаяния, прозвучавший из уст Чаадаева, потряс всю мыслящую Россию. Не мог остаться в стороне и Гоголь. Чаадаев утверждает, что Россия – пробел в нравственном миропорядке. Гоголь, казалось бы, богато иллюстрирует этот постулат. Чаадаев настаивает, что Россия, являясь историческим недоразумением, живёт как бы вне времени. В соответствии с этим и в произведениях Гоголя хронологические ориентиры теряют всякий смысл. Чаадаев пишет: «Взгляните вокруг. Разве что-нибудь стоит прочно?.. Ни у кого нет определённой сферы деятельности, нет хороших привычек, ни для чего нет правил, нет даже и домашнего очага, ничего такого, что привязывает, что пробуждает наши симпатии, нашу любовь; ничего устойчивого, ничего постоянного; всё течёт, всё исчезает, не оставляя следов ни вовне, ни в вас. В домах наших мы как будто определены на постой; в семьях мы имеем вид чужестранцев; в городах мы похожи на кочевников».2 Гоголь как будто бы продолжает эту мысль, что нашло одобрительный отклик со стороны Чаадаева. «Вот уже почти полтораста лет протекло с тех пор, как государь Пётр I прочистил нам глаза чистилищем просвещенья европейского, дал в руки нам все средства и орудья для дела, и до сих пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бесприютно и неприветливо всё вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор ещё не у себя дома, не под родной нашею крышей, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге, и дышит нам от России не радушным, родным приёмом братьев, но какой-то холодной, занесённой вьюгой почтовой станцией, где видится один ко всему равнодушный станционный смотритель с чёрствым ответом: «Нет лошадей».1 Чаадаев пишет: «Не воображайте, что вы жили жизнью народов исторических, когда на самом деле, похороненные в вашей собственной гробнице, вы жили только жизнью ископаемых».2 Гоголь в «Мёртвых душах» изображает Россию именно как необъятную гробницу, в которой нет места живым душам. Чаадаеву очень хотелось видеть в Гоголе единомышленника. Однако Гоголь не только не желал взаимного сближения, но даже избегал его общества, несмотря на то, что у них было много общих друзей, а тем более знакомых. Взгляды Чаадаева на Россию, высказанные им в «Философических письмах», шокировали Гоголя. Чаадаев же так и не смог понять, что убеждения Гоголя несовместимы с «чадаевщиной».

Вполне очевидно, что в своих исторических исследованиях Гоголь придерживается твёрдых принципов, которым никогда не изменяет. Прежде всего он считает, что не могут быть истинными исследования, вступающие в противоречие со Священным Писанием. В статье «Близорукому приятелю» он пишет: «Выводы твои – гниль; они сделаны без Бога. Что ссылаешься ты на историю? История для тебя мертва, – и только закрытая книга. Без Бога не выведешь из неё великих выводов; выведешь одни только ничтожные и мелкие».3 Гоголь ставит перед исторической наукой задачу все пересмотреть в Боге, религиозно осветить историю и современность. Нужно сызнова перечитать с размышлением всю историю человечества в источниках, а не в нынешних лёгких брошюрках, написанных преимущественно атеистами.

В поисках метода исторических исследований Гоголь останавливается на диалектических принципах всеобщей связи и развития, но не в гегелевском, а в платоновском варианте. Входившему в моду Гегелю он предпочёл архаичного Платона. Впрочем, внешне оба варианта диалектики не сразу можно было различить. Как и гегельянцы, Гоголь конкретизирует эти принципы в единстве исторического и логического методов, стремясь выявить внутреннюю логику исторических событий, и находит эту внутреннюю логику не в материальной, а в духовной сфере. Чаадаев, казалось бы, исходит из тех же принципов в своей исторической концепции, однако его подход оказывается предвзятым, как и у всех гегельянцев. В избранную им жёсткую схему, как в прокрустово ложе, вписываются далеко не все страны, но преимущественно европейские, которым он отводит место во главе общественного прогресса. Россию к таким историческим народам Чаадаев не относит. Гоголь, опираясь на Карамзина и Пушкина, угадывает великое будущее России в её историческом прошлом. Гоголь разделяет уверенность Пушкина в том, что прошлое России богато ценнейшими историческими событиями, которыми россияне могут гордиться не меньше, чем европейцы своей историей, и которые Чаадаев отказывается замечать. Историческая жизнь могучего и самобытного русского народа дала множество выдающихся даже по европейским меркам государственных и религиозных лидеров, полководцев и богатырей. По своему драматическому накалу российская история превосходит историю Европы. Более того, история христианства не является полной без истории христианской России, без русского Православия. Понять значение русского Православия в мировой истории – задача будущих исследователей, тем более что Россия ещё не сказала своего окончательного слова, которое, – уверен Гоголь, – изменит судьбы всего мира. Европа гордится своими демократическими революциями, давшими новое направление развитию мирового сообщества. Гоголь, как и Пушкин, не одобряет эти кровавые революции, не освобождающие, но, наоборот, закрепощающие человеческий дух и требующие человеческих жертвоприношений «на алтарь свободы». Всякая революция воспринимается Гоголем как насилие не только над личностью, но и над историческим процессом, поскольку революция, независимо от её лозунгов и намерений, прерывает естественный ход исторического развития, отбрасывая общество на десятилетия назад при кажущемся движении вперёд, к общественному прогрессу. Революция в лучшем случае, но далеко не всегда, может служить материальному прогрессу, сопровождающемуся, однако, духовной деградацией общества. Тем самым даже материальный прогресс обращается против человека. Этому способствует и то обстоятельство, что всякая революция наносит сильный удар по позиции Церкви в жизни общества и потому все европейские революции, даже использующие христианские лозунги, оказывались антихристианскими. Гоголь считает, что не революции нужны Европе, а духовный перелом. Человечество запуталось без Бога, впало в духовное ослепление. Уже раздаются вопли страданий всего человечества, и мечутся люди, не зная, как и чем себе помочь. «Европе пришлось ещё трудней, нежели России. Разница в том, что там никто ещё этого вполне не видит: все, не выключая даже государственных людей, пребывают покуда на верхушке верхних сведений, то есть пребывают в том заколдованном круге познаний, который нанесён журналами в виде скороспелых выводов, опрометчивых показаний, выставленных, сквозь лживые призмы всяких партий, вовсе не в том свете, в каком они есть. Погодите, скоро поднимутся снизу такие крики, именно в тех с виду благоустроенных государствах, которых наружным блеском мы так восхищаемся... В Европе завариваются теперь повсюду такие сумятицы, что не поможет никакое человеческое средство, когда они вскроются... В России ещё брезжит свет, есть ещё пути и дороги к спасенью.»1

Гоголь сожалеет, что и русские мыслители, занимающиеся философией истории, слишком увлеклись полемикой, ведущейся от имени политических партий, прежде всего славянофилов и западников. «Споры о наших европейских и славянских началах... показывают только то, что мы начинаем просыпаться; но ещё не вполне проснулись; а потому немудрено, что с обеих сторон наговаривается весьма много дичи. Все эти славянисты и европисты, или же староверы и нововеры, или же восточники и западники, а что они в самом деле, не умею сказать, потому что покамест они мне кажутся только карикатуры на то, чем хотят быть, – все они говорят о двух разных сторонах одного и того же предмета, никак не догадываясь, что ничуть не спорят и не перечат друг другу. Один подошёл слишком близко к строению, так что видит только часть его; другой отошёл от него слишком далеко, так что видит весь фасад, но по частям не видит».1

На примере анализа деятельность Петра I Гоголь демонстрирует объективный исторический подход. «Строение нашего гражданского порядка произошло не из начал, уже пребывавших прежде в земле нашей. Гражданское строение наше произошло также не правильным, постепенным ходом событий, не медленно-рассудительным введением европейских обычаев, – которое было бы уже невозможно по той причине, что уже слишком вызрело европейское просвещение, слишком велик был наплыв его, чтобы не ворваться рано или поздно со всех сторон в Россию и не произвести без такого вождя, каков был Пётр, гораздо большего раз-ладу во всём, нежели какой действительно потом наступил, – гражданское строение наше произошло от потрясения, от того богатырского потрясения всего государства, которое произвёл царь-преобразователь, когда воля Бога вложила ему мысль ввести молодой народ свой в круг европейских государств и вдруг познакомить его со всем, что ни добыла себе Европа долгими годами кровавых борений и страданий. Крутой поворот был нужен русскому народу, и европейское просвещение было огниво, которым следовало ударить по всей начинающей дремать нашей массе. Огниво не сообщает огня кремню, но покамест им не ударишь, не издаст кремень огня. Огонь излетел вдруг из народа. Огонь этот был восторг, восторг вначале безотчётный: никто ещё не услышал, что он пробудился затем, чтобы с помощью европейского света рассмотреть поглубже самого себя, а не копировать Европу... Уже самый этот крутой поворот всего государства, произведённый одним человеком, – и притом самим царём... был делом, достойным восторга. Переворот, который обыкновенно на несколько лет обливает кровью потрясённое государство, если производится бореньями внутренних партий, был произведён, в виду всей Европы, в таком порядке, как блистательный маневр хорошо выученного войска. Россия вдруг облеклась в государственное величие, заговорила громами и блеснула отблеском европейских наук».1

Огниво и кремень – образ неизбежного столкновения двух цивилизаций, считающих себя христианскими. Огниво – католицизм, создавший Европейскую цивилизацию. Кремень – православие, лежащее в основе Русской цивилизации. Огонь веры угас в католицизме, и поэтому европейскую цивилизацию правильнее назвать псевдохристианской, противостоящей российскому Православию. Вместе с тем при столкновении с православием огниво католицизма ещё способно высечь искру, которая, как молния, упавшая с неба, вдруг осветила всё вокруг, и стало видно, что мы ничуть не лучше европейцев, а во многом даже хуже. И становится понятно, что настало время покаяться, чтобы не превратиться в придаток «застывшей Европы», лишённой спасительного огня христианской веры.

Но чтобы из искры возгорелось пламя, необходим ещё горючий материал. Таким материалом является православный русский народ, восприимчивый к вере христовой. Христос посеял семена Своего религиозного учения и в Европе и в России равномерно. Но в Европе всходы быстро заросли сорняками ложного атеистического образования. Эти же сорняки из Европы занесло в Россию. Пока мы дремали, это было не очень заметно. Но та же Европа разбудила нас, и мы по зову Петра I дружно поднялись на прополку всходов православной веры от сорняков неверия. Однако сам же Пётр проявил нетерпение, захотел получить помощь от Европы, чтобы ускорить работу. Не доверяя «неповоротным соотечественникам», он нанял европейских управляющих, которые и начали обустраивать Россию на европейский лад. Пётр решил «механизировать» процесс прополки православной нивы, уничтожить европейские сорняки с помощью европейской же технологии. Для этого была создана громоздкая государственная машина, но она оказалась неспособной отличить сорняки от культурных растений. Слишком красиво выглядели европейские сорняки, наподобие наших васильков, годных на букеты, но не в качестве духовной пищи, в то время как истинные всходы, пока они не окрепнут, неотличимы от обычной невеяной травы. «Но в России дело ограничилось самым незамысловатым подражанием Западной Европе: богатые и знатные люди, как дикари, набросились с криком изумления на блестящие сокровища иноземные. Сколотили тяжёлую административную машину, подвели взятые напрокат у немцев колёса, не приладив даже к своим осям и не подмазав русским дёгтем. И заскрипело это уродливое создание, давя на пути не сворачивавший в сторону русский народ. В течение всего XVIII столетия иноземные тираны злобно угнетали крестьян и преследовали духовенство православное; к ним присоединились доморощенные вельможи, к своему позору сделавшись недоверками и отрёкшись от собственной надобности. Крепостное право и гнёт его усилились; народ подавлен был поборами и неправосудием; вместо улучшения жизни, иностранные порядки принесли народу кровавый труд, бедность до нищеты и горькие унижения, водворив всюду блестящие и бесполезные формальности государственные и лишние дорогие затеи в высших классах общества».1Совершив насилие над историей, Пётр I подал дурной пример декабристам и всем последующим революционерам, которые в своей революционной нетерпимости получили возможность ссылаться на его авторитет.

В относительной изоляции России от остального мира большую роль сыграл географический фактор, который необходимо учитывать при исследовании исторических явлений. Гоголь как мыслитель и историк придавал географическому фактору настолько существенное значение, что даже намеривался писать географическое сочинение о России. Он хотел написать его так, «чтоб была слышна связь человека с той почвой, на которой он родился».2 «Замысел этого труда возник у Гоголя давно, и именно с ним связаны предполагаемые поездки по монастырям. В набросках официального письма (июль 1850 года) высокому лицу... он излагает свои соображения по этому поводу: «Нам нужно живое, а не мёртвое изображение России, говорящая её география... которая поставила бы русского лицом к России ещё в то первоначальное время его жизни, когда он отдаётся во власть гувернёров-иностранцев... Книга эта составляет давно предмет моих размышлений... В успехе её я надеюсь не столько на свои силы, сколько на любовь к России, слава Богу, беспрестанно во мне увеличивающуюся, на споспешество всех истинно знающих её л