Реферат: И. К. Европейское христианство – религия без участия Бога

Журавлёв И.К.

Европейское христианство – религия без участия Бога

(о книге Э.Ренана «Жизнь Иисуса»)


О Г Л А В Л Е Н И Е


1. Наука и религия с позиции Ренана и с позиции православия с. 2

2. Иисус Христос – Сын Человеческий с. 9

3. Синоптические Евангелия с. 21

4. Сравнительный анализ Евангелия от Луки

и Евангелия от Иоанна с. 29

5. Уникальность Евангелия от Иоанна с. 38

6. Иоанн Богослов – апостол Святой Руси с. 47


Европейское христианство – религия без участия Бога

(о книге Э. Ренана «Жизнь Иисуса»)


1. Наука и религия с позиции Ренана и с позиции православия

Исторический процесс – предмет изучения исторической науки. Священная История – предмет христианских исследований. На поверхностный взгляд кажется очевидной невозможность соединить эти два предмета в один, поскольку это упирается в вопрос соединения науки и религии. Человечеству оказалось трудно осознать, что на самом деле нет и не может быть несовместимости религии и науки, а есть противоборство между людьми, разделёнными на антагонистические группы. В этом смысле попытка некоторых церковных кругов запретить эволюционное учение Дарвина или гелиоцентрическую систему Коперника – такая же нелепость, как попытка воинствующих атеистов запретить религию. Даже если теория эволюции ошибочна, её следует не запрещать, а выявить пределы её применимости. В любом случае судить о взаимодействии науки и религии правомерно не по высказываниям отдельных представителей науки и Церкви, а по отношению науки в целом к религиозным истинам и по степени влияния религии на нравственный и духовный климат науки. Если в прошлом, вплоть до ХХ века, это взаимодействие было ничтожным либо сводилось к бессмысленному противостоянию, то к исходу второго тысячелетия от Рождества Христова взаимосвязь и даже сотрудничество науки и религии уже никого не удивляет, а противостояние уходит в прошлое.

Процесс сближения науки и религии исторически неизбежен уже по той причине, что у религии и науки, вопреки сложившемуся ложному стереотипу, не разные предметы исследования, а разная глубина постижения одного и того же предмета: мудрости Бога и гармонии созданного Им мира. Наука ограничивается формальными связями этого мира. Религия проникает в его духовное содержание. Поэтому наука и религия могут и должны дополнять друг друга. И они это делают, несмотря на сопротивление многих и многих влиятельных людей, партий и даже государств. В то же время сближение религии и науки – сложный и неоднозначный процесс, протекающий противоречиво и болезненно. Механическое соединение этих двух важнейших компонентов познания Божьего мира невозможно, что и показал на примере своих исследований Ренан. Прежде чем восстановить естественное единство с религией, наука должна преодолеть приобретённый от сатаны атеизм, до сих пор задающий алгоритм большинству научных исследований.

Чтобы быстрее разорвать порочные связи человечества с сатаной, религия и наука должны найти взаимоприемлемую форму христианского образования и воспитания, получаемого через среднюю и высшую школу, а это невозможно, если сама наука, являющаяся основой и питательной средой современного образования, не станет христианской. Разумеется, невозможно представить себе христианскую математику, физику или химию. Достаточно будет, если научное сообщество поймёт, что их наука не имеет ничего общего с атеизмом, как это понимал великий Ньютон, называвший физическое пространство «чувствилищем Бога». Но есть наука, которая просто обязана быть христианской, по крайней мере в перспективе. Речь идёт об исторической науке. Только Слово Божее, данное нам в Священном Писании, обеспечивает исторической науке путеводную нить, без которой история человечества воспринимается как бессмысленное нагромождение событий и фактов, а историческая наука превращается в лженауку, помогающую укреплять власть сатаны на земле. Пока существует искусственный разрыв между светским и религиозным образованием, эта проблема выглядит неразрешимой. Не только творчество, но и сама жизнь Ренана показывают это со всей очевидностью. Эрнест Ренан получил блестящее религиозное образование, а также не менее блестящее образование светское. Но усвоил эти два вида образования он в их оторванности и вопиющей несовместимости. Не найдя способа примирить то, что выглядит непримиримым, но не в силах отказаться ни от религиозных, ни от научных истин, он вынужден был подчинить одно другому. Выбор оказался в пользу науки, истинам которой, добытым опытным путём, Ренан доверял больше, чем истинам Священного Писания, которые, по его убеждению, невозможно проверить на практике. Ренан взял на вооружение один из основных тезисов материализма, согласно которому критерием истины является практика. Однако практика может быть только относительным критерием истины, но ни в коем случае не абсолютным. На исторической науке это сказывается в первую очередь. Как известно, в истории человеческого общества время от времени бывают переломные, революционные эпохи, в ходе которых происходит качественное изменение практики, в том числе и практики научной. Поэтому историю как науку постоянно приходится переписывать, исходя из практики новой эпохи.

Эти соображения необходимо учитывать при анализе книги Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса». Книга эта, как видно уже из названия, о жизни Иисуса Христа, которая протекала на Святой Земле. Следовательно, предметом этого исследования должна быть Священная История. Вместе с тем Ренан утверждает, что его исследование – не мистическое, а всецело историческое, а предметом его является не Священная История, а общий исторический процесс с точки зрения участия в нём Иисуса. Ренан особо подчёркивает, что выступает в данном случае не как теолог, исследующий мистические глубины религии, а как историк, объективный и беспристрастный. «История по существу своему беспристрастна. У историка одна лишь забота: соблюсти истину и художественность (эти оба требования неразделимы, ибо искусство есть хранитель неисповедимых законов истины). Единственный же интерес теолога – его догмат. Ограничивайте значение этого догмата сколько хотите, всё же для художника и критика бремя его невыносимо… Скажем смело: критические исследования относительно происхождения христианства произнесут своё последнее слово только тогда, когда ими будут заниматься вполне светские, мирские головы, следуя методу, усвоенному эллинистами, арабологами, санскритологами, учёными, чуждыми всякой теологии, не помышляющими о том, чтобы установить или дискредитировать, отстоять или опровергнуть какие бы то ни было догматы».1 Похоже, что Ренан вообще отрицает Священную Историю с её мистическим содержанием, рассматривая религию исключительно как часть общего исторического процесса. Нельзя не заметить, что, пытаясь соединить объективность и художественность, истинность и художественность, Ренан впадает в противоречие. Художественность предполагает полную свободу деятельности исследователя, полную свободу творчества. Однако такой степенью свободы, какой обладает художник, учёный обладать не может. Отвергая те или иные догматы, он не может отвергать внешние объективные законы, не может игнорировать определённый набор научных постулатов, которые оказываются теми же догмами. Никто ещё не доказал, что научные догмы, принимаемые на веру, без доказательств, более истинны, чем догмы религиозные. Ренан, правда, как и учёное сообщество, к которому он принадлежит, считает, что научные постулаты не возникают произвольно, а отобраны длительным опытом. Однако и религиозные догмы отобраны многовековым опытом человечества. Поэтому многое из того, что было догмами в книгах Вечного Завета, в Новом Завете утратило свою обязательность и своё значение или было заменено новыми догмами, неизвестными хранителям Ветхого Завета.

Учёные – не Боги, а живые люди со своими слабостями и пристрастиями. Поэтому им свойственно группировать добываемые научные факты сообразно своему личному вкусу. Более того, учёный не может вырваться из замкнутого круга собственных предрассудков. Давно не секрет, что историческая наука чрезвычайно редко бывает объективной. Она вынуждена постоянно выполнять чей-либо заказ, даже если конкретный учёный этого не осознаёт: заказ той или иной научной школы, страны, нации, господствующего класса. Личные пристрастия учёного никого не интересуют, если они не соответствуют ожиданиям тех, от кого он зависит, чьего признания добивается. К сожалению, историки так же разделены на антагонистические группы, как и остальные члены общества, преследующие свои корыстные интересы. Не случайно история многократно «переписывается», согласно социальному заказу, хотя сами историки предпочитают этого не замечать. Учёному всегда приходится выбирать, исходя вовсе не из возвышенных побуждений. Ренан и выбирает, хотя ему трудно сознаться в этом даже перед самим собой, чтобы не тревожить свою больную совесть, потрясённую жизненными и духовными разочарованиями. Раздвоенность его души, смятение чувств отмечают многие исследователи творчества Ренана. Например: «В конце концов ему надо выбирать между наукой и верой, и он предпочёл выбрать науку. Он говорил: здесь, по крайней мере, истина. Кризис привёл его к решению отказаться от служения Церкви и заняться восточной филологией… Хаос, который царил в голове Ренана, позволял ему писать не то, что он думал, и думать не то, что он писал. Его мировоззрение стало как бы клубком противоречий. Он без конца говорит о Боге, очевидно, не понимая Его в том смысле, как понимают христиане. Он говорит о науке, но он большой скептик и не верит в её полную силу. Ренан говорит о великом будущем, когда Бог родится на земле (книга «Будущее науки»), но в то же время сомневается, есть ли у человечества будущее. Он верит только разуму, только рассудку! Он втискивает все явления в это прокрустово ложе, но в конце концов не верит и сам себе. Как писал о нём один философ, Ренан постоянно боялся быть обманутым и в конце концов перехитрил сам себя. И вот с таким мировоззрением он попытался увидеть Иисуса. И произошло чудо: он всё равно Его любил и видел, что он изобразил такого человека, который не мог бы создать и жалкой секты, не то что христианства. Это слабый, легко поддающийся влияниям персонаж, который даже отдалённо не напоминает евангельского Христа – того Христа, Который никогда ни с кем не советуется, никогда не колеблется, всегда действует совершенно чётко и определённо. А у Ренана всё построено на колебаниях. Он перенёс в Него свою колеблющуюся душу и психологию».1 Можно добавить, что не только свою, но и колеблющееся сознание своей эпохи.

Необходимость выбирать между наукой и религией – трагедия не только Ренана, но и всей европейской науки, в том числе и исторической. Ренану в равной степени дороги и наука, и христианство, но он не видит их совместимость, поскольку их совместимость не видит общество, в котором он живёт и частью которого является. Пытаясь преодолеть внутренний хаос, возникший в собственной душе, Ренан хочет соединить науку и религию, но ему приходится соединять то, что в его сознании несоединимо. Поэтому он и предпринимает попытку сделать религию частью науки, что в принципе невозможно, как невозможно бесконечное сделать частью конечного. Европейская математика научилась, правда, строить конечные модели бесконечного, но это – не более чем слабая имитация действительных взаимосвязей мира, имеющая для науки лишь прикладное значение и мало пригодное для познания самого мира.

Аналогично тот вариант христианства, которого придерживается Ренан, является слабой и неадекватной моделью подлинного христианства, неудачной попыткой создать «материальную модель духовного мира». Впрочем, в этом нет никакого злого умысла, просто Ренан довольно точно и, главное, честно воспроизвёл ту извращённую, но реальную модель христианской религии, которую европейская цивилизация создала по своему образу и подобию. Не вина, а беда Ренана, что в «европейском христианстве» не нашлось места Богу, который был заменён «выдающейся личностью». Книга Ренана «Жизнь Иисуса» приобрела огромную популярность в Европе именно потому, что отражала общественные настроения и образ мышления европейского обывателя. Нельзя не отметить, что европейское христианство, в отличие от русского православия, не исповедует Христа, а бесконечно спорит с Ним. То же делает и Ренан, думая, что он спорит с религиозными пережитками, в которых упорствуют ортодоксы. «Таким образом, именно ортодокс принимает на веру положение, требующее доказательств, когда упрекает рационалиста в том, сто последний искажает историю, если рассказывает её не слово в слово по документам, которые ортодокс считает священными. Но из того, что факт записан в книге, нельзя заключать, что он верен… В основе всякого спора о подобных предметах лежит вопрос о сверхъестественном. Если чудо и боговдохновение книг представляются верованиями без всякой реальной почвы под ними, то наш метод хорош. Вопрос же о сверхъестественном для нас разрешается вполне определённо, при помощи того единственного довода, что нет основания верить в такое явление, которое нигде в мире экспериментально не подтверждается. Мы не верим в чудеса совершенно так же, как не верим в приведения, в дьявола, в колдовство, в астрологию. Станем ли мы опровергать шаг за шагом длиннейшие рассуждения астролога, желая отвергнуть влияние созвездий на события человеческой жизни? Достаточно того вполне отрицательного опыта, столь же наглядного, как наилучшее прямое доказательство, что никогда подобное влияние не было констатировано».1 Здесь Ренан предлагает два безосновательных утверждения. Во-первых, он неправомерно ставит на одну доску христианство и астрологию. Во-вторых, из того факта, что наука и практика не доказали влияние созвездий на события человеческой жизни, вовсе не следует, что это не будет доказано в дальнейшем развитии науки и опыта.

Опыт – дело наживное. Например, гипотеза атомного строения вещества сложилась задолго до того, как она была подтверждена человеческим опытом. И, наоборот, опыт долгое время подтверждал астрономическую теорию Птолемея, которая, тем не менее, оказалась ошибочной, что выяснилось с приобретением уже нового опыта. Нельзя не заметить и то обстоятельство, что всякий опыт имеет не только объективную, но и субъективную сторону. Поэтому опыт юноши, зрелого мужа и старца не может быть равноценным. Различается также личный, классовый, национальный и религиозный опыт, опыт конкретной эпохи. Ренан считает, что историк является критиком, опирающимся на опытные данные. Но если это так, историк, считающий себя независимым исследователем, тем не менее становится заложником собственного опыта. Материалисты, отрицая Бога и потусторонний мир, называют опыт критерием всех наших знаний. Однако этот критерий в любое время может подвести. Ренан фактически отрицает духовный опыт, поскольку этот опыт невозможно подтвердить экспериментально. Например, науке неизвестны эксперименты, подтверждающие бытие Бога. На этом основании делается вывод, что Бога нет, как нет и вечной жизни, поскольку эксперименты в этой области невозможны. Но это доказывает лишь ограниченность опытной науки с её экспериментами. Потому религия и оказывается неистребимой, несмотря на все старания атеистической науки. Никакая наука не способна отражать духовную сторону человека и человечества. Ренан исследует историю человеческого сообщества, пытаясь и Священную Историю включить в качестве фрагмента общей истории.

Но Священная История – не фрагмент чего бы то ни было, а самостоятельная сущность, которую можно познавать только духовным видением, но не научными экспериментами. Ренан сознательно лишает себя этого видения, искусственно ограничивая свой кругозор узкими рамками обыденной жизни и рассматривая исторический процесс как бесконечную череду анекдотов (по его же выражению), которые он старательно собирает и лепит из этого материала «художественное полотно» исторического бытия. Не случайно он именно художественность называет одним из критериев истины. Это напоминает «эксперимент» русского писателя В. Вересаева, который, собрав многочисленные анекдоты о жизни Пушкина, вообразил, что исследует жизнь великого поэта. Однако образ Пушкина, созданный Вересаевым, являясь выдуманным героем полухудожественного произведения, очень далёк от реального Пушкина. Это же можно сказать и об образе Иисуса Христа, созданном воображением Ренана на основе анекдотов о Нём. Разумеется, анекдоты о Христе, сохранившиеся в Священном Писании и в народной памяти, имеют мало общего с анекдотами о Пушкине, поскольку проникнуты народной любовью. Любовью проникнуто и отношение Ренана к Иисусу, но не реальному, а вымышленному. Реального, подлинного Иисуса Христа в книге просто нет. Ренан утверждает, что и в реальной жизни Его не было, а был привлекательный молодой проповедник, создавший новую религию – христианство, давшее миру не только новую мораль, но и новое направление развития человечества. Нельзя не заметить, что подобная позиция является богоборческой.

^ 2. Иисус Христос – Сын Человеческий

Ренан противопоставляет понятия Сын Человеческий и Сын Божий. Иисус для него – Сын Человеческий, которого люди наградили титулом «Сын Божий». Уже отсюда видно, что в понятие Сын Человеческий Ренан вкладывает новый смысл, совсем не тот, который дан в Священном Писании. Младенец Иисус был рождён земной женщиной, но вместе с тем Иисус Христос, основатель христианской религии, согласно убеждённости Ренана, был рождён человечеством. Ренан пишет: «Главным событием всемирной истории является тот переворот, при помощи которого благороднейшие расы человечества перешли от древних религий, известных под общим неопределённым названием языческих, к религии, основанной на идее единого божества, троичности, воплощения Сына Божия… Новая религия употребила только на свою организацию по меньшей мере триста лет. Но исходной точкой переворота, о котором идёт речь, послужило событие, имевшее место в царствование Августа и Тиверия. В эту эпоху жил великий человек, который своей смелой инициативой и той преданностью, какую он сумел внушить к себе, создал и самый объект, и исходную точку будущей веры человечества. С тех пор, как человек стал отличаться от животного, он сделался религиозным, то есть начал видеть в природе нечто сверх реальности и в самом себе нечто по ту сторону смерти. Это чувство в течение тысячелетий приводило к самым странным заблуждениям… Эта смутная смесь ясновидения и грёз, эта смена надежд и разочарований, эти стремления, постоянно подавляемые ненавистной действительностью, нашли себе наконец выразителя в несравненном человеке, которому всемирное сознание присвоило титул Сына Божия, и присвоило вполне справедливо, ибо он заставил религию сделать шаг, с которым ничто не может сравниться и подобного которому, вероятно, никогда не будет».1

Далее Ренан говорит, что Сын Человеческий Иисус Христос был рождён своей эпохой и впитал в себя её ожидания и чаяния, а отчасти и её, как выражается Ренан, «прекрасные заблуждения». «Трудно понять явления первобытного образования земного шара, так как огонь, в котором он пылал, уже погас и земля охладилась. Точно так же и всякие объяснения представляются неудовлетворительными, когда наши скромные аналитические приёмы приходится применять к переворотам созидательных эпох, решавших судьбы человечества. Иисус жил в один из таких моментов, когда все карты общественной жизни раскрываются и ставка человеческой деятельности увеличивается во сто крат. В такие времена каждый, взявший на себя великую роль, рискует жизнью, ибо подобные движения предполагают такую свободу действий, такое отсутствие всяких мер предосторожности, которое не может обойтись без страшной развязки… В героические эпохи человеческой деятельности человек рискует всем, но и выигрывает всё… Путь к апофеозу идёт через эшафот, характеры приобретают резко выраженные черты и запечатлеваются в памяти человечества в виде вечных типов».1 То, что с момента возникновения христианства начинается новая эра в истории человечества, доказывает, что Иисусу удалось оправдать ожидания не только одной конкретной эпохи и одного конкретного народа, но и ожидания всех времён и народов. Следовательно, духовно-нравственная революция, необходимость которой провозгласил Иисус Христос, не могла не произойти.

Ренан сравнивает процесс возникновения христианства с образованием земного шара. Он придерживается эволюционной теории развития природы и общества, в которой нет места чуду и сверхъестественным явлениям. Эта «научная» точка зрения является материалистической и атеистической. С точки зрения современного естествознания не Бог создал землю, а природа. Аналогично этому не Бог дал миру религию, а она возникла эволюционным путём.

Ренан не верит в то, что Иисус родился от Духа Святого, поскольку это было бы чудом, а верить в чудеса Ренану запрещает безграничная вера в науку. С его точки зрения, Иисус родился в обычной семье плотника Иосифа. Известно, что Его называли сыном Марии, но это потому, что Иосиф рано умер, после чего Мария стала главой семьи. Родился Иисус в Галилее иудейской, которую евреи называли Галилеей языческой, поскольку её население было очень разнородным по национальному составу и, вероятно, по вероисповеданию. В целом галилеяне придерживались религии иудаизма, но при этом выражали надежды и чаяния не одного народа, а многих народов средиземноморского побережья, являющегося в то время естественным центром мира. Именно здесь, на севере израильского государства, и должна была возникнуть новая религия, вобравшая в себя общечеловеческие интересы и надежды. Это отмечает Ренан. «Север один создал христианство; наоборот, Иерусалим – истинная родина упорствующего иудаизма, созданного фарисеями, фиксированного Талмудом и дошедшего до нас, пережив Средние века… Галилея создала в народном воображении величайший из идеалов, ибо за этой идиллией чувствуется дыхание судьбы человечества, самая картина озаряется лучами солнца Царства Божия. В такой чарующей обстановке жил и вырастал Иисус».1 Чарующая природа Галилеи, по мнению Ренана, была Его единственной воспитательницей. Сколько-нибудь систематического образования Иисус не получил, что соответствовало местным традициям. «Однако сомнительно, чтобы он хорошо понимал еврейские книги на их оригинальном языке… Мало вероятно, чтобы Иисус знал греческий язык, который вообще был слабо распространён в Иудее вне правящих классов и вне городов, населённых язычниками, как Кесария. Родным языком Иисуса был сирийский, смешанный с еврейским, наречие, на котором говорила Палестина. Тем более нет оснований предполагать, чтобы он имел какое-нибудь понятие о греческой культуре… она не проникала в такие мелкие городки, как Назарет… Несомненно, что в Иерусалиме очень мало изучали греческий язык, что на греческие науки здесь смотрели как на нечто опасное и даже рабское, что их объявляли годными самое большее для женщин в качестве украшения… Итак, до Иисуса не дошёл ни прямо, ни косвенно ни один элемент эллинской науки. Он не знал ничего, кроме иудаизма; ум его сохранил ту свежую наивность, которую всегда ослабляет обширное и разнообразное образование. В недрах самого иудаизма он оставался чуждым многих течений, нередко параллельных ему… По счастию для него, он также не изучал ту удивительную схоластику, которая преподавалась в Иерусалиме и из которой в ближайшем будущем должен был произойти Талмуд… Чтение книг Ветхого Завета произвело на него сильное впечатление… Закон, представляющий собою не древние законы страны, но утопии… стал неистощимой темой для хитрых толкований… Но религиозная поэзия Псалмов находила чудные отзвуки в его лирической душе; эти священные гимны остались на всю жизнь его духовной пищей и поддержкой. Истинными его учителями сделались пророки, в особенности Исайя… Особенно его поразила книга Даниила… Её автор, истинный творец философии истории, первый осмелился объявить ход всемирной истории и следовавшие одна за другой империи не более как явлением, подчинённым судьбам иудейского народа. С самой юности своей Иисус был проникнут этими высокими упованиями… Он верил в дьявола, которого считал за духа зла, и, как и весь мир, воображал, что нервная болезнь происходит оттого, что больным овладевает демон, который его и волнует. Чудесное было для него не исключением, а нормальным явлением. Понятие о сверхъестественном со всеми его невозможностями создаётся лишь после того, как народилась экспериментальная наука о природе. Человек, не имеющий никакого представления о физике, который верит, что молитвой можно изменить ход облаков, болезнь и самую смерть, конечно, не увидит в чуде ничего особенного, так как весь ход вещей для него является результатом свободной воли Божества… У Иисуса эта вера связывалась с глубоким сознанием близких сношений между Богом и человеком и с преувеличенной верой в внутреннюю силу человека; эти прекрасные заблуждения составляли источник его собственной силы… У Иисуса не было ни догматов, ни систем; у него было твёрдое личное решение, которое, будучи интенсивнее всякой иной искусственно созданной воли, и доныне управляет судьбами человечества».1

Нарисованный Ренаном образ Иисуса ни в коей мере не является образом Иисуса Христа, Сына Божия. Это – образ молодого революционера, каких история знала немало. Своеобразие же этого неповторимого революционера заключается в том, что его сила – в слабости. Именно своей слабостью он обезоруживает идейных оппонентов. Он не сопротивляется внешним сокрушительным воздействиям, но, тем не менее, прочно стоит на ногах, и ураганные ветры и бури вынуждены покоряться ему. Впрочем – социальные ветры и бури, но ни в коем случае не природные. Покорение природных стихий, описанное в Евангелиях, Ренан считает аллегориями, иллюстрирующими социальную несокрушимость Иисуса.

Одним из «прекрасных заблуждений» эпохи Иисуса Ренан называет веру в чудо. По его мнению, никаких чудес Иисус не совершал, чудеса были приписаны ему его поклонниками. Те же конкретные случаи излечения больных, которые Ренан согласен считать достоверными, постоянно совершаются психотерапевтами, не обязательно дипломированными. Иисус вынужден был выдавать эти вполне естественные деяния за чудо, идя на уступки толпы, жаждущей чудес. Ренан считает, что предъявление чудес, хотя бы ложных, необходимо во всякой деле как реклама, без которой никакое новое социальное движение победить не может. Однако Иисус никого не обманывал, но и сам верил в свою способность совершать чудеса. Интересно сравнение Иисуса с Рафаэлем. «В области нравственности, как и в искусстве, то, что говорится, не имеет никакого значения; важно только то, что делается; в этом всё. Идея, скрытая в картинах Рафаэля, стоит не много, всё дело в самой картине. Так же и в морали, истина получает некоторую ценность только когда она выходит из области чувства, а всю свою цену она приобретает только когда осуществляется в мире как факт».1 Картины Рафаэля – подлинное чудо, поскольку в них даётся жизнь идее, которая сама по себе, без конкретного воплощения, мертва. В такое чудо Ренан верит. Однако он не учитывает то обстоятельство, что форма, созданная людьми, даже самыми гениальными, – преходяща, в то время как идея, данная Богом, – вечна. Форма обладает только земной бренной жизнью, а идея – потусторонней жизнью, которая непреходяща.

«По поводу милостыни, благочестия, добрых дел, кротости, миролюбия, полного сердечного бескорыстия ему почти нечего было прибавить к учению синагоги. Но он умел давать своей проповеди такой умилительный характер, что давно известные афоризмы казались чем-то новым. Мораль слагается не из принципов, более или менее удачно выраженных. Поэзия поучения, внушающая к нему любовь, имеет гораздо больше значения, чем самое поучение, взятая как отвлечённая истина. И нельзя отрицать, что эти принципы, заимствованные Иисусом у его предтечей, производят в Евангелии совсем другое впечатление, нежели в древнем Законе… Мир был завоёван и преобразован не древним Законом и не Талмудом. Евангельская мораль, как ни мало в ней оригинального, в том смысле, что её можно было бы всю целиком составить из более древних нравственных начал, тем не менее остаётся высшим продуктом творчества человеческого духа, лучшим из кодексов совершенной жизни, какие когда-либо были составлены моралистами».1 Во всех этих рассуждениях Ренана масса «научных заблуждений», которые европейцы считают научными достижениями. В основе этих заблуждений лежит эволюционная теория, согласно которой человек, который, «как известно», произошёл от обезьяны, эволюционировал от животного состояния к духовно-религиозному. На самом деле всё происходило с «точностью до наоборот». Человек, в отличие от животных, был создан Богом как существо духовное, а потому и религиозное, но грех поверг его в духовный упадок, который гордые европейцы приняли за эволюцию человека. Иисус Христос явился в мир не в результате этой мнимой эволюции, не в результате духовного созревания человека, якобы «доросшего до высокой степени религиозности», а как ответ Бога на реальную угрозу гибели развращённого грехом человечества. Человечество стоит на краю гибели, и единственное средство спасти его – смертию смерть попрать, что по силам только Богу, но не людям. Вот и послал Бог Сына Своего на крестную смерть ради спасения людей от смерти и от греха, который и явился причиной смерти. «Любовь Божия к нам открылась в том, что Бог послал в мир единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь через Него. В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши».1 Ренан утверждает, что мир был завоёван евангельской моралью как «высшим продуктом творчества человеческого духа». На самом деле мир всё ещё остаётся во власти сатаны. И так будет до тех пор, пока «христианский атеизм» Запада, диктующий миру условия существования и развития, будет иметь возможность навязывать свой взгляд на религию как на продукт человеческого духа. Ересь всего европейского христианства, а не только католичества, заключается в том, что они поклоняются не Богу, создавшему человека, а тому якобы Богу, которого создали сами в результате «религиозного прозрения», как затем «создали и Сына Божия», присвоив этот титул «лучшему из людей».

«Слабости», которые давали силу Иисусу и дают силу христианству, – прежде всего утопия и поэзия. Нравственный идеал христианства – утопичен, но наполнен возвышенной поэзией, которая стала движущей силой развития всего цивилизованного общества. Утопичной и абсолютно ненужной Ренан считает и идею спасения: спасать человечество нет необходимости, поскольку оно прочно держит под контролем направление собственного развития. В жертве Иисуса не было прямой необходимости, если она и была неизбежной, то лишь постольку, поскольку все великие реформаторы вынуждены «пройти через эшафот».

Европейцы, называющие себя христианами, сами признают, что их религия – утопия, «облагораживающая жизнь» и не имеющая иных целей. Фактически они «отлучили» от участия в жизни общества и Бога Сына, и Бога Отца, а потому и Святой Дух ушёл из их храмов. Об этом говорится в «Поэме о великом инквизиторе» Достоевского. Великий инквизитор, олицетворяющий католичество, является по необходимости не столько священнослужителем, сколько политиком, и понимает политику как «искусство компромисса». Поэтому он ставит перед Иисусом Христом вопрос о возможности или невозможности, допустимости или недопустимости компромисса с сатаной, не осознавая, что компромисс для сатаны – не взаимные уступки, а способ искушения. Нельзя одновременно служить Богу и сатане, всегда приходится делать выбор. Великий инквизитор свой выбор сделал и не раскаивается в нём. «И я ли скрою от тебя тайну нашу?.. слушай же: мы не с тобой, а с ним, вот наша тайна! Мы давно уже не с тобою, а с ним... мы взяли от него то, что ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал тебе, показав тебе все царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили себя лишь царями земными».1 Великий инквизитор, по крайней мере, верит и в Сына Божия, и в сатану, но пытается построить еретическую религию служения людям через служение сатане. Уже поэтому в его концепции нет места Богу. Ренан не верит ни в Сына Божия, ни в сатану, однако его «научный атеизм» служит сатане, но не людям. Не понимая необходимости спасения гибнущего мира, Ренан способствует его гибели. Закономерно, что своё «прогрессивное мировоззрение» Ренан вынес из католицизма. «Воспитанник духовной семинарии, Ренан отказался по её окончании принять сан священника и отошёл от Церкви. Однако, перестав быть христианином, он сохранил интерес к религиозной тематике, которой и посвятил свой блестящий литературный талант. Религия осталась для Ренана своего рода поэтическим видением мира и почвой для нравственной эволюции. Однако он считал, что, когда речь идёт об истине, последнее слово должно оставаться только за наукой. По мнению писателя, то, что не поддаётся научному анализу, следует отмести как народную фантазию, а из оставшегося материала нужно воссоздать живой образ Иисуса как великой исторической личности».2 У Ренана на этот счёт довольно оригинальное мнение. Он считает, что для того, чтобы иметь возможность исследовать историю религии, нужно, с одной стороны, хорошо знать предмет исследования изнутри, с другой же стороны – отойти на некоторое расстояние от него, чтобы частности не заслоняли целое. «Для того, чтобы написать историю религии, необходимо, во-первых, исповедовать её в прошлом (без этого нельзя понять, чем она прельстила и удовлетворила человеческое сознание) и, во-вторых, потерять абсолютную веру в неё, ибо абсолютная вера не вяжется с правдивой историей. Но любовь возможна без веры. Для того чтобы не быть привязанным ни к одной из форм, вызывающих обожание людей, нет надобности отказываться от того, что в них есть доброго и прекрасного… Иисус не может принадлежать исключительно тем, кто называет себя его учениками. Он составляет гордость всякого, кто носит в своей груди сердце человеческое. Слава его заключается не в том, что он выходит за пределы всякой истории; истинное поклонение ему заключается в признании, что вся история без него непостижима».1 Ренан невольно искажает истину, ибо история непостижима именно без Сына Божия, а не просто без Иисуса как выдающейся исторической личности.

В то время как далеко не все историки считают, что Иисус Христос действительно когда-либо существовал, Ренан обнаруживает знание интимнейших подробностей его жизни, которые, казалось бы, никто знать не может. Например, он пишет: «Кроме того, замечательно, что его семья оказывала ему довольно сильное противодействие и решительно отказывалась верить в его божественную миссию. Был даже такой момент, когда его мать и брат утверждали, что он потерял рассудок, относились к нему как к экзальтированному мечтателю и намеривались удержать его силой».2 Вообще говоря, о семье Иисуса мало что известно, но Мать Иисуса – полная противоположность того бледного образа, который нарисован Ренаном. Ей было известно то, во что Ренан отказывается верить, ибо Она родила Сына Божия от Духа Святого. Она никак не могла утверждать, что Он потерял рассудок. Она не только любила Его материнской любовью, но и поклонялась Ему как Богу. В Канне, например, Она просила у Него о чуде превращения воды в вино, и Он для Неё это чудо совершил. Ренан отвергает подобные события только на том
^ 3. Синоптические Евангелия

Ренан рассматривает историю человечества как часть эволюции природы и общества, а жизнь Иисуса – как часть всемирной истории. И на Священное Писание он смотрит глазами историка, которому чуждо всё мистическое и сверхъестественное. Священное Писание для него – не более чем исторический документ. Тем са