Реферат: М.: Молодая гвардия, 1951 – фрагменты из книги фрагменты о фотоэффекте стр. 385

[вернуться к содержанию сайта]


В. Болховитинов

"Александр Григорьевич Столетов"

(М.: Молодая гвардия, 1951 – фрагменты из книги)


фрагменты о фотоэффекте

стр. 385

Никаких ошибок, никаких случайностей — было девизом великого учёного.

Штурмуя новое явление, Столетов стремится предупредить появление ошибок, откуда бы они ни проистекали.

Экспериментатор обнаруживает и такой скрытый источник ошибок, как «утомление» металла. Столетов замечает, что металл при длительном освещении как бы «утомляется», теряет мало-помалу свою чувствительность к действию света. «Утомление» металла он также берёт на учёт.

«Нужно, однако же, заметить, — пишет Столетов, — что пропорциональность между действиями в двух различных конденсаторах соблюдается лишь под тем условием, чтобы ряд наблюдений продолжался не слишком долго; иначе оба они заметно, и притом в различной мере, утомляются, причём ближайший к фонарю (контрольный) обыкновенно утомляется в более сильной степени; вследствие этого отношение показаний двух гальванометров исподволь изменяется и должно быть проверяемо время от времени.

Понятно, что такой контроль делает наблюдения значительно более сложными и хлопотливыми, а потому он применялся лишь в тех случаях, когда казалось особенно важным иметь более точные числа».

Опыты были очищены от всех случайностей. Иначе и не мог поступить Столетов – учёный, которому буквально претила даже малейшая неточность, неуверенность, гадательность. Таким он был всегда. Теперь же, познавая родство двух тончайших материй – света и электричества, он считал себя обязанным быть ещё более строгим, суровым, придирчивым.


стр. 392

Учёный исследовал и такую тонкую особенность, как утомляемость металлических электродов. Он заметил, что «вычищенный круг быстрее утомляется, особенно под действием лучей, то-есть быстрее теряет чувствительность. Поэтому при опытах, требующих постоянства эффекта, я предпочитаю не употреблять только что чищенного диска, а делать чистку за несколько часов, ещё лучше накануне».

Изучение чувствительности металлов было закончено. Можно было двигаться вперёд.

Но в это время в печати появилась статья немецкого физика Гоора. Гоор утверждал, что фотоэлектрическое действие «следует приписать исключительно слоям газа, адсорбированного металлическими поверхностями». Если удалить эти прилипшие к металлу слои, продолжал немецкий физик, то металл потеряет чувствительность к свету.

Гоор сообщал, что, удаляя прилипшие к металлу молекулы воздуха нагреванием электрода до 55°, он добился сильного понижения его чувствительности.

Столетов, внимательно следивший за всем, что касалось фотоэффекта, заинтересовался статьей Гоора. Русский учёный решил опытом проверить его утверждения.

То, что действие света на воздушный слой, заключённый между пластинами электродов, не есть причина возникновения фототока, Столетов уже знал. Это хорошо доказывалось опытом: если бросать свет сбоку, так, чтобы лучи освещали лишь воздушный промежуток между пластинами, не задевая самих пластин, никакого фототока не возникает.

Установлено было совершенно точно: для того чтобы возник ток, лучи должны освещать именно пластинку.

Гоор не отрицал этого. Он спорил только о том, что же играет главную роль в фотоэффекте: металл или прилипшие к нему адсорбированные молекулы воздуха? Немецкий физик оставлял металлу скромную роль носителя этих воздушных молекул, а их объявлял первопричиной фотоэффекта.

Столетов начал опыты с нагретыми электродами. Он доводил их температуру до 100°. Вопреки Гоору, чувствительность их не только не падала, но росла.

«Но при нагревании, – наставительно писал Александр Григорьевич в своём ответе Гоору, — необходимо соблюсти чистоту металлической поверхности; если, например, — не без язвительности замечал Столетов, — греть на газовой горелке с передней стороны (то-есть с той, которая будет обращена к лучам), то ослабление произойдёт, но оно объясняется налётом, оседающим из пламени».

Опровергнув Гоора, Столетов установил ещё одну особенность фотоэффекта: его зависимость от температуры.

Чтобы исследовать эту зависимость, он сконструировал специальную установку, позволяющую нагревать весь конденсатор в условиях абсолютной чистоты до 300°. На этот раз он пользовался платиновыми электродами.

Рост силы фототока с ростом температуры был установлен неопровержимо.

«Ничего подобного тому, что утверждает Гоор, никогда не наблюдалось, — писал Столетов. — Статья Гоора по проверке оказалась по всем пунктам легкомысленной».


стр. 405

Огромное число открытий, сделанных всего лишь за четыре месяца, Столетов осветил в двух сообщениях. Одно из них увидело свет 16 апреля, другое — 9 июня.

Позднее Столетов в большой статье ещё раз подвёл итоги славной весны 1888 года. В двенадцати ясных и лаконичных тезисах учёный объединил главные результаты своих опытов.

Вот эти двенадцать тезисов — скрижали славы русского учёного:

«1. Лучи вольтовой дуги, падая на поверхность отрицательно заряженного тела, уносят с него заряд. Смотря по тому, пополняется ли заряд и насколько быстро, это удаление заряда может сопровождаться заметным падением потенциала или нет.

2. Это действие лучей есть строго униполярное; положительный заряд лучами не уносится.

3. По всей вероятности, кажущееся заряжение нейтральных тел лучами объясняется той же причиной.

4. Разряжающим действием обладают — если не исключительно, то с громадным превосходством перед прочими — лучи самой высокой преломляемости, недостающие в солнечном спектре (λ < 29510–6 м/м). Чем спектр обильнее такими лучами, тем сильнее действие.

5. Для разряда лучами необходимо, чтобы лучи поглощались поверхностью тела. Чем больше поглощение активных лучей, тем поверхность чувствительнее к их разряжающему действию.

6. Такой чувствительностью, без значительных различий, обладают все металлы, но особенно высока она у некоторых красящих веществ (анилиновых красок). Вода, хорошо пропускающая активные лучи, лишена чувствительности.

7. Разряжающее действие лучей обнаруживается даже при весьма кратковременном освещении, причём между моментом освещения и моментом соответственного разряда не протекает заметного времени.

8. Разряжающее действие ceteris paribus (лат. – при прочих равных условиях) пропорционально энергии активных лучей, падающих на разряжаемую поверхность.

9. Действие обнаруживается даже при ничтожных отрицательных плотностях заряда; величина его зависит от этой плотности; с возрастанием плотности до некоторого предела оно растёт быстрее, чем плотность, а потом медленнее и медленнее.

10. Две пластинки разнородных в ряду Вольты металлов, помещённые в воздухе, представляют род гальванического элемента, как скоро электроотрицательная пластинка освещена активными лучами.

11. Каков бы ни был механизм актино-электрического разряда, мы вправе рассматривать его как некоторый ток электричества, причём воздух (сам ли по себе или благодаря присутствию в нём посторонних частиц) играет роль дурного проводника. Кажущееся сопротивление этому току не подчиняется закону Ома, но в определённых условиях имеет определённую величину.

12. Актино-электрическое действие усиливается с повышением температуры».


фрагменты из главы "Реакционеры мстят"

стр. 465

Резко и беспощадно выступал Столетов против всех искажений истины. С железной последовательностью и непримиримостью он проводил свои взгляды. Эти черты смущали подчас даже некоторых друзей учёного. Шутливо упрекал Александра Григорьевича за это выдающийся математик Николай Яковлевич Сонин. Он писал Столетову:

«Прочитал Ваши четыре статьи и последнее письмо и пришёл к заключению, что свойство доктрины о непрерывности и критическом состоянии выражается, между прочим, в повышенной раздражительности у её приверженцев. Не будучи таковым, я останусь в жидком состоянии даже тогда, когда температура наших споров перейдёт за критическую» (письмо от 24 декабря 1895 года).

Работы много. Надо отвечать на письма, надо отредактировать конспекты своих лекций по акустике и оптике. Побеждая усталость, Столетов продолжает работать.

А неприятностей становится всё больше и больше. Недруги только и ищут повода придраться к Столетову. Новый предлог они находят весной 1893 года. Его предоставила история с диссертацией князя Голицына. Началась так называемая «голицынская история», вылившаяся в подлинную травлю Столетова.

Молодой учёный, князь Борис Борисович Голицын, работавший в лаборатории Столетова, представил учёному совету диссертацию на звание магистра. Диссертация Голицына носила название «Исследования по математической физике». В первой части Голицын исследовал общие свойства диэлектриков — непроводников — с точки зрения механической теории теплоты. Вторую часть своей диссертации учёный посвятил теоретическому исследованию лучистой энергии.

Рецензентом диссертации Голицына был назначен Столетов. Тщательно изучив труд Голицына, Столетов обнаружил в нём ряд крупнейших ошибок в вычислениях и расчётах. Сомнительными показались Столетову и утверждения Голицына, в которых он приписывает лучистой энергии, заключённой в замкнутом цилиндре, определённую температуру. Тогдашняя физика считала, что понятие температуры можно прилагать только к веществу, характеризуя степень его нагретости. По Голицыну же выходило, что температурой обладает даже безвоздушное пространство, через которое проходит свет, электромагнитные волны — проходит лучистая энергия.

По заведённому порядку Столетов пригласил к себе диссертанта и указал ему на промахи, содержащиеся в работе. Голицын согласился с тем, что в диссертации действительно есть ошибки. Но все эти ошибки он отказался исправить. Отказ был сделан в очень резкой форме. Тогда Столетов заявил Голицыну, что он будет вынужден дать на диссертацию отрицательный отзыв.

Для того чтобы совершенно объективно оценить диссертацию, Столетов попросил факультет дать ему в помощь второго рецензента. Этот рецензент ему был дан. Вновь, теперь уже вместе с А. П. Соколовым, Столетов изучил диссертацию. Соколов полностью согласился со всеми замечаниями Столетова, и к началу апреля 1603 года отзыв, подписанный Столетовым и Соколовым, был направлен в учёный совет факультета.

14 апреля 1893 года состоялось заседание учёного совета. На это заседание явились все недруги Столетова. Они решили использовать диссертации сиятельного магистранта, лично знакомого, кстати сказать, с великим князем Константином Константиновичем — президентом Академии наук, как повод для нового наступления на «неблагонадёжного» профессора.

Адвокатом Голицыну дали профессора Некрасова, очень плохо, кстати сказать, разобравшегося а диссертации.

Все на этом заседании было совсем иначе, чем обычно. На председательское место уселся не декан факультета, а сам попечитель учебного округа граф Капнист, явившийся на заседание для усиления группы, ополчившейся на Столетова. В нарушение всех правил, диссертант был заранее знаком с отзывом рецензентов. Его услужливо показал Голицыну Некрасов.

Вначале речь должны были держать рецензенты, знакомя совет с отзывом. Но и это правило было попрано: слово предоставили не Столетову, а Некрасову. Некрасов необоснованно, грубо обрушился на Столетова.

После выступления Некрасова председатель опять-таки не дал слова Столетову. Вместо этого был прочитан ответ князя Голицына на отзыв Столетова и Соколова. Чтение этого ответа было беспримерным попранием элементарнейших правил рассмотрения диссертаций. Диссертант по университетскому уставу не имел права участвовать в обсуждении своей работы. Но для Голицына было сделано исключение. Ведь он был князь, а противником его был всего лишь вольнодумный профессор. И ответ Голицына был прочитан, несмотря на протесты многих участников заседания.

Недруги действуют грубо и нагло.

Но Столетов не испугался.

У Столетова нет личной обиды. Дело не в нём. Дело в чести русской науки. Ему ясно: здесь никому нет дела до научной истины, все происходящее здесь — это не научный спор, здесь другая подоплёка — кастовая. С возмущением говорит Столетов обо всем ходе заседания. Вот несколько выдержек из его речи:

«1. В своём докладе профессор Некрасов цитирует подлинными словами отзыв о диссертации князя Голицына, составленный по поручению факультета профессором Соколовым и мною. Следовательно, наш отзыв (переданный г. декану по окончании заседания 7 апреля) был в распоряжении профессора Некрасова прежде, чем был заслушан в факультете.

Не берусь судить, дозволительно ли, по точному смыслу закона, такое пользование ещё не заслушанной бумагой. Наш «отзыв» стал совершившимся фактом лишь по прочтении его перед факультетом; перед самым чтением, даже во время чтения, он мог подвергнуться изменениям: сокращениям и дополнениям. Во всяком случае, довременное ознакомление одного из членов коллегии с не заслушанным ещё документом не согласно с установившимся у нас обычаем.

2. Весь доклад профессора Некрасова представляет собой не независимую критику диссертации Голицына, а критику отзыва уполномоченных факультетом рецензентов. Доклад ставит себе целью — по пунктам опровергнуть выраженные в нашем отзыве утверждения и не содержит ни одного указания о диссертации, не внушённого непосредственно текстом отзыва. Такого рода доклад не соответствует цели и неприличен по форме.

3. Считаю ниже своего достоинства отвечать на критику профессора Некрасова антикритикой, как ни легка была бы такая задача. Неприличный памфлет профессора Некрасова есть не более как акт слепой враждебности ко мне и слепого доверия к малоизвестному дебютанту, несомненно руководившему пером докладчика».

Принял бой, горячо вступаясь за друга, выступая против попирания прав университетской корпорации, и Тимирязев. Дважды поднимается он со своего места, энергично разоблачая кастовую подоплёку всего происходящего.

Он отвечает на заявление князя Голицына:

«До чтения письма магистранта князя Голицына мною было высказано мнение, что письмо это подлежит рассмотрению факультета в том случае, если оно содержит заявление магистранта о желании получить обратно рассуждение, представленное им на рассмотрение факультета. Какие бы то ни было пререкания и полемика между лицом, пожелавшим представить на суд факультета свой труд, и факультетом представляются мне недопустимыми и немыслимыми.

Когда факультет, несмотря на сходные протесты ещё нескольких членов, ознакомился с содержанием письма, мною высказано следующее.

Никогда ещё факультет, с тех пор, что я имею честь присутствовать в его заседаниях, не подвергался подобному оскорблению.

Содержание письма заключает именно те неприличные, невозможные пререкания, от которых факультет обязан себя оградить. Лицо, предъявившее свой труд на суд факультета, имеет смелость выступать судьёй над своими судьями, объявлять им приговор и указывать факультету дальнейший образ действий.

Ознакомившись с содержанием ещё не известного факультету отзыва, автор письма объявляет этот самый отзыв несостоятельным и осмеливается произносить резкое неприличное суждение о некомпетентности двух профессоров-специалистов, по поручению факультета рассматривавших диссертацию. В заключение автор письма приглашает факультет отклонить неблагоприятный отзыв специалистов, поручить вторично рассмотреть его труд представителям других специальностей. Подобное неслыханное вмешательство в деятельность факультета и оскорбительная критика его действий со стороны лица, к тому не призванного законом, не может быть допущено без явного нарушения достоинства факультета.

Если же небывалый в университетской жизни поступок магистранта князя Голицына будет оставлен без последствий, то он послужит прискорбным прецедентом. Ближайшим его результатом будет то, что каждый заботящийся о сохранении своего достоинства профессор окажется впредь вынужденным отклонять от себя рассмотрение учёных трудов, зная наперёд, что при этом исполнении самой тяжёлой и ответственной служебной обязанности он не ограждён, даже в заседании факультета, от оскорблений, всегда возможных со стороны авторов, труды которых будут признаны не удовлетворительными».

Он гневно клеймит и профессора Некрасова.

«Считаю своим долгом, — говорит Тимирязев, — протестовать против заключения объяснительной записки ординарного профессора Некрасова, предлагающего факультету признать доклад профессоров Столетова и Соколова «недействительным».

Факультет может принять или не принять заключения представленного ему доклада, признать же доклад «недействительным» равносильно признанию его содержания невежественным или недобросовестным, а признать подобный позорящий приговор над действием двух своих членов, всегда пользовавшихся полным его уважением, в настоящем случае факультет не имеет нравственного права.

Со своей стороны, высказываясь за принятие доклада профессоров Столетова и Соколова, нахожу, что заявленное ими желание, чтобы доклад их был напечатан, освобождает от ответственности тех членов факультета, которые по своей некомпетентности не могут быть прямыми судьями в деле.

Что касается исхода, который должно получить дело о рассматриваемой диссертации, то он мне представляется ясным и с логической точки зрения и на основании постоянной практики русских университетов; наоборот, для меня остаётся непонятным, почему в настоящем случае должно быть сделано исключение.

Факультет может, конечно, назначить публичную защиту диссертации в отсутствие профессоров-специалистов, но не думаю, чтобы подобная мера была совместима с интересами науки и даже с внешними приличиями. С другой стороны, невозможно ожидать, чтобы специалисты, после продолжительного изучения диссертации и отрицательного о ней отзыва, сочли возможным выступить официальными оппонентами на диспуте, положительный исход которого предрешён. Это значило бы превращать диспут из публичной защиты диссертации магистрантом в публичную экзекуцию над официальными оппонентами.

Магистранту и в настоящем случае предоставлен исход, указываемый многочисленными прецедентами, — представить свой труд на рассмотрение физико-математического факультета одного из семи русских университетов».

Горячие и смелые выступления Столетова и Тимирязева не дали возможности Боголепову, Капнисту, Некрасову и их приспешникам провести желанное для них постановление — признать отзыв Столетова недействительным, но всё же этим людям удалось добиться того, что совет перенёс рассмотрение диссертации на осень. Против этого решения голосовали только Соколов, Столетов, Тимирязев, Мензбир и Любавин.

Многие же из тех, кого Столетов считал своими, побоялись открыто выступить против всесильного начальства.

В тот самый день, когда в Москве обсуждалась диссертация Голицына, в Петербурге, в Академии наук, должна была происходить первая баллотировка Столетова в действительные члены академии. Но баллотировка не состоялась. Президент академии снова перенёс её на неопределённое время

«Дело моё отложено до осени, и неизвестно, при каких условиях возобновится, — писал Столетов Р. А. Михельсону, — ...я надеялся остаток жизни провести без лекций (и особенно без экзаменов!) и что-нибудь сделать для Академии, где кафедра физики остаётся без жизни со смерти Ленца». И горько заключал, предчувствуя, что недруги постараются его провалить на выборах: «Видно, не судьба!»

А в конце апреля академик Вильд прислал Столетову письмо, советуя взять обратно согласие на баллотировку.

Вильд писал, что в Академии наук, получившей уже множество доносов на Столетова, произошёл поворот в отношении к нему и что Столетова, очевидно, постараются провалить на выборах.

Столетов ответил Вильду следующим письмом:

«Высокоуважаемый Коллега, в Вашем письме от 28/10 апреля-мая Вы советуете мне взять назад мою кандидатуру в Императорскую Академию Наук. Когда я, следуя желанию многих уважаемых членов Академии, послал извещение о моём согласии, я сознавал, что исход дела зависит от многих обстоятельств и не может быть заранее установлен. Тот факт, что члены Комиссии, такие люди, как Вильд, Бейльштейн, Бекетов, Бредихин, Чебышев, высказывались так решительно и так единодушно в пользу меня, было и остаётся для меня большой честью. Внезапно я узнаю, что на пути моего дела появился «поворот настроения». Правильно рассудить о причинах, размерах и длительности этого «поворота» я не в состоянии. Но я опасаюсь, что добровольным отказом от своей кандидатуры я выкажу себя невежливым и неблагодарным по отношению к достойным людям, пожелавшим видеть меня в своей среде. Кроме того, я должен сознаться, что от всей этой истории у меня голова идёт кругом, быть может — это следствие нервного состояния, в котором я нахожусь в течение последних месяцев.

Поэтому я предпочитаю предоставить дело его естественному течению».

Столетов не следует совету Вильда. Взять своё согласие на баллотировку было бы проявлением слабости, это сыграло бы наруку его недругам.

Нет! Он не снимет свою кандидатуру. Если его и не выберут, то пусть недруги, по крайней мере, сами разоблачают себя как враги русской науки.

Состояние здоровья Столетова весной 1893 года становится очень плохим. Неприятности на факультете и в академии дают себя знать. До начала «голицынской истории» Столетов собирался, закончив экзамены, отправиться на открывающуюся в Чикаго Всемирную выставку. Эта выставка организовывалась с ещё большим размахом, чем последняя выставка в Париже. Убеждали его поехать в Чикаго и друзья.

«Не думаю, что в России можно было бы найти много людей, могущих из выставки в Чикаго извлечь столько, сколько Вам это удастся, — пишет Столетову из Киева его старый друг М. П. Авенариус. — Видели Вы и большие города и выставки. Всё это могло бы при этих условиях и размерах, что Вы увидите, ошеломить новичка, но не Вас. А к тому Вы ещё владеете английским языком.

Может быть, Вы возразите, что уже стары, что хлопоты, сопряжённые с таким дальним путешествием, для Вас слишком утомительны, и второе, что находиться несколько месяцев одному, среди совсем чужих людей» на таком громадном расстоянии от родного гнезда, может навести такую тоску, что вся поездка пойдёт не в прок. Обе эти, по-видимому, дурные стороны путешествия отстранимы: Вам следует ехать не одному, а с каким-нибудь близким Вам лицом, напр., хоть с одним из ваших племянников. О том, что поездка обойдётся слишком дорого, не следует думать. Копить, сколько я знаю, Вам незачем, для себя самого же Вы имеете пенсию. И так Вам было бы грех не ехать, но не думайте, что настоящий мой совет совсем бескорыстный... Я... буду мысленно Вас сопровождать не только по выставке, а след. и по отделу физических приборов, но и увижу приборы, может быть, и самые опыты Томсона и Тесла. Конечно, такое мысленное путешествие возможно только при Вашей помощи, когда Вы вспомните о Вашем старом товарище и пришлёте к нему весточку» (письмо от 25 апреля 1893 года).

Но где там ехать на выставку! У Столетова не хватает сил даже на то, чтобы довести до конца экзамены. Нервы его совершенно расшатаны. «Истёкший академический год принёс мне много неприятного, и я прошу, для поправления здоровья, отпуска с 1/13 мая, то есть желаю освободиться от экзаменов», — писал Столетов. Врачи запрещают ему продолжать экзамены, и он вынужден отложить их до осени, хотя студенты пишут ему:

«Ваше Превосходительство

Александр Григорьевич!

Отец наш родной! Не огорчайте нас, не покидайте Ваших студентов. Будьте милостивы и добры переэкзаменовать, а тогда уехать в отпуск. Это есть всепокорнейшая просьба всего курса».

Вместе с Соколовым он едет на курорт. Благодатный юг и перемена обстановки хорошо подействовали на Столетова. Он быстро поправился, но уже на курорте его настигает новая неприятность: он получает письмо от попечителя округа. Попечитель сообщает ему, что ввиду истечения тридцатилетнего срока пребывания Столетова в университете его место делается вакантным и что на это место назначается переводимый из Одессы профессор Умов. Университетское начальство спешит избавиться от Столетова. В конце письма попечитель, правда, лицемерно просит Столетова не прекращать своих лекций в университете.

После возвращения с курорта Столетов писал В. А. Михельсону:

«Не писал я потому, что с самого приезда был в подавленном состоянии, вследствие того букета неприятностей, который меня ожидал в отечестве. Вместо «спасибо» за 30-летнюю службу, срок которой вышел 4 авг[уста], испытываю некую начальственную месть.

Прежде всего, оставаясь на службе в качестве заслуж. профессора (на что имею право по Уставу), я не удостоен той прибавки 1 200 р., которая даётся обыкновенно в таких случаях.

Далее, на освободившуюся с выходом меня «за штат» кафедру назначен новый профессор, причём о выборе лица меня не спрашивали. Назначен Умов из Одессы, человек даровитый и приятный, к сожалению не-экспериментатор. Шиллер, который просился сюда на случай перехода моего в Академию, отклонен как человек слишком уже на меня похожий и, в частности, одинаково со мною относящийся к великому творению кн. Голицына (Умов в сем пункте мягче).

В самые первые дни по приезде моём новый декан (Бугаев) сообщил мне, что Умову (который тогда ещё не приезжал) желательно бы передать медицинские лекции физики, так как де без гонорарных лекций ему трудно. Я и добровольно бы это сделал, так как медицинские обязанности (особенно—экзамены) меня тяготили; но иное дело— добровольно, иное дело — под давлением. Между тем было ясно видно, что если не соглашусь, то прикажут.

Далее, было деканом закинуто слово, не поделить ли нам с Умовым заведывание Физ. институтом. На это я ответил, что делить нечего и неудобно, а передать заведывание целиком — во власти начальства, хотя я бы считал более справедливым передать Соколову, а не Умову. Прибавил к этому, что в случае передачи я лекции прекращу и оставлю Университет.

На этом, по-видимому, не настаивают (сам Умов никаких претензий не имеет), и этот пункт остаётся пока status quo, — надолго ли, не знаю. Думаю, что при всяком поводе его выдвинут вновь, чтобы выжить меня окончательно. С Марковниковым уже теперь поступили так: ему приказано сдать заведывание и квартиру новоназначенному химику... Справедливая награда за организацию и самую постройку лаборатории!

Из Академии не имею никаких сведений, но не сомневаюсь, что это дело проиграно (почему — о том ведает Аллах), и что гг. академики теперь только придумывают, как бы приличнее от меня отделаться. Прямой путь — баллотировать и накласть чёрных, но это имеет свои неприятности — скандал.

Вот видите, с какими приятностями я встречаю свой «юбилей»!»

Осенью 1893 года обсуждение диссертации Голицына не возобновилось.

К чести Голицына нужно заметить, что сам он не принял участия в травле Столетова. Он сразу же взял диссертацию обратно, когда увидел, что реакционные силы сделали её чёрным знаменем похода на великого учёного. Но «голицынская история» не окончилась. Продолжение её не замедлило последовать, причём такое неожиданное, что ему изумились не только друзья, но даже и заклятые враги Столетова. Осенью Столетов получил письмо от академика Н. Н. Бекетова.

Вот что сообщил ему Бекетов:

«Дело об избрании Вашем в члены Академия не было допущено по воле президента до окончания, и была назначена новая комиссия, то есть собственно прежняя, за исключением меня, так как я отказался в ней участвовать. Эта новая комиссия уже представила кандидата в адъюнкты — кн. Голицына... Я, конечно, имел несколько объяснений с самим президентом и наконец делал заявление открыто в заседании нашего отделения, но поддержки не оказалось. По-видимому, из Москвы шла агитация против Вас — всю ответственность за ход этого дела принял на себя сам президент, разрешивший его своею властью. Уведомляя Вас о столь неприятном не только для Вас, но и для меня исходе дела, мне остаётся только просить Вас принять от меня уверение в моём глубоком к Вам уважении».

Это письмо, как громом, поразило Столетова. Тотчас же по получении этого письма Столетов послал его своему лучшему другу К. А. Тимирязеву. «Что это во сне или наяву творится?» — приписал Столетов к письму Бекетова.

«Не правда ли, это какое-то nec plus ultra* дикости, какого и во сне не увидишь, — писал Столетов В. А. Михельсону 24 октября 1893 года. — Хороши академики, хороши порядки, хороша вся эта интрига, теперь обнаружившаяся во всей её красоте! Очевидно, меня сумели очернить президенту как нечто невозможное... а почтенный ареопаг — как прикажете: сегодня все за меня, завтра все (за исключением одного из пяти) — против!»

Так грубо, так беспощадно расправилась казённая наука с передовым учёным.

Захлопнув двери перед Столетовым, Академия наук сочла достойным высокого звания академика молодого, ничем ещё не проявившего себя учёного Голицына только потому, что Голицын был князем. Чудовищность этого дела совершенно не меняется от того, что впоследствии Голицын сделал работы мирового значения — стал отцом современной сейсмологии. Но ведь тогда, в 1893 году, Голицын был автором всего лишь нескольких научных работ!

Справедливость требует отметить, что некоторые положения в диссертации Голицына были ценными. Из формул Голицына, основанных на допущении, что энергия имеет температуру, можно было путём математических преобразований вывести открытый в 1905 году так называемый закон Релея-Джинса, показывающий, как распределяется лучистая энергия по отдельным участкам спектра.

Таким образом, закон Релея—Джинса, правильно отображающий распределение энергии в длинноволновой части спектра, в скрытом виде содержался уже в диссертации Голицына.

Содержался в диссертации Голицына в неявной форме и закон смещения Вина, показывающий, что по мере нагревания тела максимум излучаемой им энергии приходится на долю все более и более коротких волн. Но всех этих следствий не видел, не мог показать ни сам Голицын, ни кто-либо другой из современных ему физиков. К некоторым формулам Голицына можно было применить слова Герца, сказанные им об электромагнитной теории Максвелла. Герц говорил, что, изучая эту теорию, испытываешь чувство, «как будто в математических формулах есть самостоятельная жизнь, собственный разум, — как будто они умнее нас, умнее даже своего автора, как будто они дают нам больше, чем в своё время было в них вложено».

Столетов отлично понимал, что травля, которой он подвергся, вызвана совсем не тем, что его недруги борются за научную истину. Что до науки Боголепову, Некрасову, великому князю августейшему стихотворцу Константину Константиновичу и иже с ними! Они ровным счётом ничего в работе Голицына не понимали. Им важна не наука — им нужно было наказать свободомыслящего «беспокойного» профессора.

Истинная подоплёка «голицынской истории» ясна и всем передовым русским учёным. В. Я. Цингер с возмущением пишет Столетову о том, что «голицынской историей» совет факультета поставил себя «в какое-то небывалое положение блюстители различных интересов, но только не научных».

Но Столетов, оскорблённый и травимый, продолжает думать о науке.

Величайшая добросовестность, с которой Столетов относится ко всем научным вопросам, заставляет его снова продумать диссертацию князя Голицына, ещё раз проверить свои заключения. «Может быть, я не заметил какой-нибудь ценной черты в этой диссертации?» — думает Столетов. Он обращается к старому Герману Гельмгольцу с просьбой рассмотреть работу Голицына.

«Ваше Превосходительство, — пишет ему Столетов. — После тщательного изучения этой работы я пришёл к отрицательному выводу, с которым согласились мои коллеги проф. А. Соколов и проф. Н. Шиллер (оба — Ваши ученики). Так как автор этой работы, — продолжает Столетов, — носит высокое имя (это — князь Голицын), — то моё непризнание достоинств этой работы причинило мне много неприятностей. Я вижу, что моя скромная, но до сих пор незапятнанная, научная репутация подвергается самым разнообразным и недостойным инсинуациям».

Заканчивая письмо, Столетов говорит: «До сих нор я считал себя достаточно зрелым, чтобы уметь отличать настоящую научную мысль от поверхностного кропательства. Но я с охотой буду готов открыто признать свою ошибку, если я её действительно допустил».

Между тем дело с диссертацией князя Голицына получает широкую огласку и в России и за границей. Столетов получает письма из Киева, из Одессы, из Варшавы. Ему пишут и его бывшие ученики, ему пишут и те люди, которые вместе с ним борются за утверждение национальной русской науки.

Приходит письмо от профессора В. А. Михельсона.

«Дорогой Александр Григорьевич! Только что получил Ваше письмо, содержащее печальное повествование об истории «выбора» нового академика! Просто глазам своим верить не хотелось! — негодующе пишет Михельсон. — Теперь мне стало ещё более понятно, чем прежде, почему за границей приходится так часто встречаться с презрительным отношением к нам и к русской науке. Если наш высший учёный ареопаг может себя так вести, то чего же можно ожидать от других петербургских учреждений! Если личные связи и интриги могут заменить всё остальное, даже учёные заслуги, то нашей академии никогда не выбраться на высоту, достойную действительно учёного учреждения, и Вам даже нечего жалеть, что вы не попали. Всё это так глупо, что даже смешно и перестаёт уже, как мне кажется, быть обидным. Право, дорогой Александр Григорьевич, не стоит себе портить кровь из-за этого! Постараясь насколько возможно исключить чисто личный элемент из размышлений об этом и взглянув на дело объективно, Вы, конечно, согласитесь, что заслуживает сожаления лишь наша академия как учёное учреждение. А она и прежде не возбуждала в нас и не заслуживала особенной любви, так что перемена чувств к ней не должна быть очень резкая.

Вы имеете сознание, что Вы сделали в России для физики более, чем кто бы то ни было из русских физиков, что Вы первый поставили преподавание физики в Москве действительно на научную почву и высоту, соответствующую современным требованиям, что Вы, наконец, первый в России основали настоящую школу физиков и это признаётся не только Вашими учениками, но и всеми хоть немного знакомыми с делом. Неужели всё это не может служить Вам достаточным утешением, чтобы совершенно устранить возможность появления того угнетённого состояния, о котором Вы говорите в Вашем предпоследнем письме. Подумайте, чем приходится мне утешаться в нескончаемой и бессильной борьбе с бациллами?!»

В лице Столетова царские прислужники оскорбили всю передовую русскую науку, и её деятели гневно отвечают на их наглый выпад.

«Очень и очень возмущён я поступком академии, — пишет Столетову профессор физики Петербургского университета И. И. Боргмаи. — По-моему, последний выбор академика — оскорбление, которое нанесено всем русским физикам. Впрочем, так поступает наша академия уж не первый раз. Теперь почётнее быть забаллотированным в академии, чем попасть в число членов её!» (письмо от 17 ноября 1893 года).

Исполненное страстного негодования письмо присылает Столетову профессор Шведов — создатель физической лаборатории университета в Одессе.

«То, что Вы сообщаете мне в последнем письме, — пишет Шведов, — меня нисколько не поразило, всё это в порядке вещей. Нельзя требовать, чтобы при приёме в богадельню отдали предпочтение здоровому человеку. Туда принимают преимущественно калек и нищих духом. В
фрагмент из главы "Последние годы"

стр. 494

«Это были последние приятные моменты в жизни Александра Григорьевича», — вспоминая о съезде русских естествоиспытателей и враче