Реферат: Н. В. Коровицына восточноевропейский путь развития

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ СЛАВЯНОВЕДЕНИЯ


Н.В. Коровицына


ВОСТОЧНОЕВРОПЕЙСКИЙ ПУТЬ РАЗВИТИЯ:


социокультурные контуры


Москва

2003


ОГЛАВЛЕНИЕ


Введение

Глава I.

ПЕРВАЯ ВЕЛИКАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ: СОЦИАЛЬНЫЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ

Создание общества индустриального типа. Рабочий класс

Переход к постиндустриальному развитию. Интеллигенция


Глава II.

ПЕРЕСТРОЙКА: СДВИГИ В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ

Восточноевропейская модель семейного поведения

Мир «домашнего социализма»: расцвет и преддверие распада

Опыт синтеза традиции и постмодерна

Героико-романтический финал консервативной модернизации

Смена ориентиров революции сознания (от политических требований к экономическим ожиданиям)


Глава III.

^ ВТОРАЯ ВЕЛИКАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ: ПОВОРОТ К ЗАПАДУ

Посткоммунистический регион на культурной карте мира

Экспансия прагматизма и материализма, драма интеллигенции

Религиозное мировоззрение двух этапов эпохи перемен

4. Семейные нравы в межцивилизационном дрейфе рубежа веков

Заключение


ВВЕДЕНИЕ


Во второй половине ХХ века СССР и Восточная Европа представляли собой регион мира, где исторический процесс разворачивался наиболее стремительно. Все три поколения наших современников – люди старшего, среднего и младшего возрастов – явились свидетелями и участниками бурных общественных перемен. С этими переменами были связаны их надежды, ожидания и стремления, их жизненные судьбы.

Всего за полвека народы региона пережили две Великие трансформации – социалистическую и капиталистическую, сущность которых не сводилась к смене политического строя. За фасадом смены систем скрывались сдвиги цивилизационного масштаба - «консервативные» и «либеральные». В ходе радикальных преобразований, захвативших обширное многонациональное пространство, дважды менялся стиль жизни и ценностный мир людей. Общие стратегии преодоления нашим соотечественником и восточноевропейцем важнейших цивилизационных рубежей, их вхождения в современный мир сформировали в середине прошлого столетия уникальную «семью народов», именовавшуюся социалистическим содружеством. Его распад последовал за завершением эпохальных социальных сдвигов модернизационной направленности.

После Второй мировой войны страны, расположенные в Центральной и Юго-Восточной Европе, пошли по проложенному СССР пути развития, который приобрел типологические, «восточноевропейские» черты. Это путь ускоренного превращения преимущественно аграрного, сельского общества в индустриальное, городское и высокообразованное при сохранении многих основополагающих структур традиционалистского уклада жизни, соответствующих ему ценностных ориентаций. Советская программа модернизации включала действительно революционные технико-технологические и институциональные нововведения. Но эта программа не предусматривала отказа от образцов повседневной жизни, соответствовавших внутреннему состоянию общества раннеиндустриального и даже доиндустриального типа. Дело даже не только в том, что унаследованные условия места и времени предопределяли содержание данного типа развития. Элементы социального устройства, культуры и массового сознания предшествующих исторических эпох искусственно консервировались, что было своего рода ценой за высокие темпы послевоенного экономического роста. Он осуществлялся в мобилизационном режиме.

Индустриализация 1950-х годов представляла собой ключевой пункт программы модернизации по «советскому образцу», или первой Великой трансформации. Промышленный подъем тех лет сопровождался массовой мобильностью населения, его интенсивными перемещениями: изменением места жительства, образования, профессии, положения в общественной иерархии. В ходе этих перемещений складывалась новая социальная структура. Ее основу составили крупнопромышленный рабочий класс и преимущественно техническая интеллигенция. Урбанизация и образовательная революция 1970-х годов завершили переход к «современности» в странах региона. Восточноевропейское общество стало не только индустриальным, но и городским: программа соцмодернизации была выполнена. Решительное преодоление традиционных нравов и норм жизни в странах региона, как и на постсоветском пространстве, связано с процессами либерализации 1990-х годов, или второй Великой трансформацией - капиталистической.

Восточноевропейский путь развития складывается из трех исторических этапов, воплощенных в судьбах трех поколений народов бывшего СССР и его западных соседей, входивших в европейскую социалистическую систему. Именно в общности этих судеб и заключен исторический феномен восточноевропейского единства, не существовавшего прежде, то есть до середины ХХ в. Сходство процессов общественной трансформации на всем социалистическом, а затем и постсоциалистическом пространстве обусловлено объективно. Основу его составляет близость стартовых параметров развития и способов их радикального изменения. Социологические данные свидетельствуют, что общие закономерности обеих структурных трансформаций – и той, что началась в странах ЦЮВЕ на рубеже 1940-1950-х, и второй, рубежа 1980-1990-х годов, связанной с крушением социалистической системы, - преобладают над национальными особенностями1.

Восточноевропейская модель развития сложилась в условиях создания «советского блока» и превращения после Второй мировой войны СССР в мировую державу. В соцсистему вошли страны, принадлежавшие в большинстве своем к социально-экономической периферии Западной Европы. Форсированная индустриализация и в целом модернизация стран Восточной Европы явилась функцией их общественной трансформации. Социалистический проект развития представлял альтернативу тому пути, который прошла западная, капиталистическая часть континента. Первым и главным пунктом реализации этого проекта был промышленный подъем, «большой скачок» периода первых пятилеток. Он задал ритм и направленность всех последующих экономических, социальных, культурных преобразований восточноевропейского общества. Всплеск массовой мобильности населения начала 1950-х годов приобрел для этого общества системообразующий характер. Он положил начало целой серии социокультурных перемещений второй половины ХХ в., сформировав их особый пространственно-временной «генотип». Мощные социальные сдвиги, в конечном счете, и привели ко второму переломному моменту в истории восточноевропейского общества. 1989 год явился кульминацией длительного процесса перемен, начавшихся четыре десятилетия назад и завершившихся полной сменой геополитической ориентации государств региона с восточной на западную. Решающую роль в этом повороте сыграл «демонстрационный эффект» западных стандартов качества жизни, превосходящих восточноевропейские. Так четыре десятилетия назад социалистические преобразования нашли массовую основу в стремлении к обществу «равенства и справедливости», к городскому и индустриальному миру.

Исторический опыт серии восточноевропейских межцивилизационных переходов во всем его национально-культурном многообразии представляет огромный интерес для теории и практики общественного развития. Речь идет о варианте эволюции общества, типологически близком, «родственном» нашей действительности. Восточноевропейский путь развития Россия прошла вместе со своими западными, в большинстве своем славянскими соседями. А сам современный восточноевропейский человек - его биография и особенности культуры, характерный стиль жизни и образ мышления – имеет много общего с нашим соотечественником. Независимо от нынешнего своего статуса это человек, которого от крестьянского прошлого отделяет не более одного-двух поколений. Это, если не сегодняшний, то вчерашний рабочий или служащий, интеллигент. Всего 10-15 лет назад он был вынужден отказаться от традиционных, эмоционально окрашенных ценностей и идеалов в пользу жесткой прагматики раннекапиталистического типа.

В восточноевропейском человеке переплетаются сейчас черты самых различных исторических эпох, образуя специфический, характерный только для него, сплав архаики и постмодерна, социального и либерального начал, села и города, национального и глобального. Пограничное географическое и геополитическое положение региона ЦЮВЕ на стыке Востока и Запада лишь усиливает внутреннюю неоднородность данного типа культуры. На протяжении последнего полувека культура восточноевропейского типа формировалась как переходная. Понятие «переходность» все это время оставалось стержневым для народов региона, предопределяя поведение и сознание восточноевропейца независимо от его возраста.

Короткий период относительной стабильности во время смены стратегии модернизации выпал лишь на долю нынешней средней генерации. Рубеж 1970-1980-х годов, когда в Восточной Европе уже завершалось создание «несущих конструкций» общества современного типа, - особый этап полувековой восточноевропейской истории. В это время традиция «перевешивала» новацию, даже пережила недолгий период своего расцвета. Тогда в полной мере проявилось своеобразие культуры народов региона, национальных путей их развития. В те годы в обществе формируются структуры, дающие ему ощущение преемственности, связи времен. Основа их возникает в среде городской образованной молодежи, как ни парадоксально, выступившей в роли главной движущей силы последующих революционных перемен и смены траектории развития. Тема второго общественного перехода, социокультурных истоков и последствий либеральных реформ является центральной для этой книги. В то же время в ней воссоздаются контуры всего пути догоняющей модернизации через две Великие трансформации, совершается попытка охарактеризовать их социокультурное, человеческое измерение. Такого рода подход обусловлен возрастающей потребностью в культурологическом, гуманистически ориентированном изучении современной истории. Но значимость его определяется и другим, не менее важным фактором. Борьба за «человеческое лицо» общественных преобразований с 1968 г. составляет краеугольный камень массовых общественных движений в странах региона. Специфика рассматриваемого пути развития для народов ЦЮВЕ заключается не только в темпах, последовательности перемен или их результатах. На протяжении всего полувекового периода радикальных реформ народы региона пытаются совместить движение к прогрессу с опорой на собственную национально-культурную традицию. Тема человеческого фактора развития общества выходит на передний план в его кризисные периоды. В конечном счете, именно эта тема - главная для всего исторического процесса второй половины прошедшего полувека и начала нынешнего столетия в рассматриваемой группе стран.


Чтобы понять специфику восточноевропейского пути развития, его уникальность, обусловленную традицией народов региона, надо обратиться прежде всего к польскому опыту современной социокультурной эволюции. Ценность его определяется достижениями сложившейся здесь и получившей всемирную известность социологической школы. На ее основе возникли фундаментальные разработки социальной динамики системной трансформации 1980-1990-х годов. Изучение этой динамики опирается на исключительно богатый эмпирический материал. Он получен в ходе целой серии исследований, ведущихся на протяжении двух десятилетий Институтом философии и социологии Польской Академии наук под общим названием «Поляки».

Но польский опыт не менее интересен с точки зрения самой содержательной стороны восточноевропейской модернизации. На общерегиональном фоне Польша в середине ХХ в. принадлежала к группе стран «среднего уровня развития». Здесь отсутствовали традиции политической демократии в западном ее понимании, как и традиции современной рыночной экономики2. Вместе с тем сохранялась богатая традиция дворянской культуры, на основе которой формировался так называемый образованный класс, или массовая интеллигенция (госслужащие) периода социализма.

И в самом конце ХХ в. крестьянское происхождение в этой стране, как в других странах бывшей социалистической системы, оставалось доминирующим для всех социальных групп – от высших госслужащих до неквалифицированных рабочих. Причем только в Польше «сплошная» коллективизация не состоялась из-за ожесточенного сопротивления крестьян-единоличников, переход которых к «современности» начался лишь в условиях рыночных реформ. В годы социализма польское крестьянство получило социально-историческую нишу, в которой смогло сохранить свой полутрадиционный статус и тип культуры до конца ХХ в. Оно наиболее бережно хранило и передавало из поколения в поколение национально-патриотическую и религиозную традицию, традицию семьи патриархального типа.

Традиционализм воспроизводился в польском обществе на протяжении всего периода социализма, сочетавшегося здесь с частной собственностью в сельском хозяйстве, относительной стабильностью состава сельского населения, но еще и с огромным влиянием католицизма и католической церкви. Сфера общественного сознания жестко регулировалась политической властью в Польше довольно недолго, уже с 1956 г. получив относительную независимость от нее. По сравнению с другими государствами восточного блока это всегда было наиболее открытым внешнему, в том числе западному миру. Вместе с тем, «бунтарский» рабочий класс и активная интеллектуальная оппозиция коммунистическому режиму служили гарантами сохранения и усиления национальной, духовной идентичности поляков. Феномен движения Солидарность как проявления этой идентичности возник именно в Польше далеко не случайно.

Переход от социализма к капитализму растянулся в Польше на целое десятилетие; его сценарий по существу был в «сжатом виде» повторен остальными странами. Таким образом, польская системная трансформация, анализу которой в этой книге уделяется основное внимание, стала своеобразным образцом для всего восточноевропейского региона.

Насколько эффективен и исторически оправдан такой тип «частичной» модернизации, когда прогресс материальной культуры сочетается с «консервацией» основ культуры духовной? Это, пожалуй, ключевой вопрос для народов Восточной Европы прошедшего полувека. Начало 1990-х годов предложило свой ответ на него. Он заключался в последовательном преодолении традиционного типа культуры, приведении его в соответствие с «западными образцами». Однако уже с конца этого десятилетия в странах региона начали нарастать неоконсервативные настроения, стремление к переоценке последствий рыночно-демократических преобразований. Массовое сознание и общественная мысль стран региона, прежде всего социологическая, все больше склоняются к критике неолиберальной парадигмы постсоциалистического развития, необходимости ее гуманизации. Объективному анализу «человеческого лица» двух общественных систем, сменившихся на наших глазах, посвящена данная книга. На опыте «братских» народов делается попытка понять суть пережитых нами самими Великих трансформаций.


ГЛАВА I.


^ ПЕРВАЯ ВЕЛИКАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ:

СОЦИАЛЬНЫЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ


§1. Создание общества индустриального типа.

Рабочий класс


Страны Восточной Европы начали осуществление социалистического проекта модернизации, обладая многими характерными чертами отставания от промышленно развитых стран Запада. Восточная часть европейского континента и в середине ХХ в. оставалась экономической периферией ее западной части. За исключением Чешских земель страны, вступившие на путь форсированной индустриализации по советскому образцу, составляли регион сельского типа с высоким аграрным перенаселением и низкими показателями грамотности. Причем если в преимущественно аграрных Польше и Венгрии существовал значительный промышленный потенциал, то балканские государства – Югославия, Болгария, Румыния и Албания – классифицировались как типично крестьянские.

«Перед социализмом» в сельском хозяйстве было занято: 25,6% населения Чехословакии (1934 г.), но 53,0% населения Венгрии (1930 г.), 60,6% - Польши (1931 г.), 76,9% - Румынии (1930 г.), 80,0% - Болгарии (1935 г.), 76,3% - Югославии (1936 г.). В промышленности (включая строительство) работало соответственно 38,3% в Чехословакии, 24,1% в Венгрии, 19,4% в Польше, 7,7% в Румынии, 8,0% в Болгарии, 9,9% в Югославии3. К индустриальным по состоянию на середину ХХ в. принято относить, как в отечественной, так и западной литературе, только Чехословакию и ГДР; Венгрия и Польша считаются странами, находившимися на начальной стадии промышленного развития; Румыния, Болгария, Югославия и Албания – на старте социалистических преобразований были аграрными.

В городах проживало свыше половины всего населения тоже только в Чехословакии (51,5% в 1950 г.) и ГДР (70,9% в 1950 г.), тогда как в остальных странах региона – менее трети: Болгария – 24,7% (1946 г.), Венгрия – 36,6% (1949), Польша – 36,2% (1949 г.), Румыния – 23,4% (1948), Югославия – 20,8% (1948)4.

В общественных отношениях и культуре, во взглядах и ценностях, в образе жизни народов ЦЮВЕ доминировал традиционализм, господствовал доиндустриальный тип сознания. Социальный статус обеспечивался механизмами наследования, иерархическая структура общества оставалась незыблемой, а семейное предприятие было наиболее распространенным типом организации производства. Структура общества, экономика которого переживала период стагнации, после завершения второй мировой войны принципиально не отличалась от существовавшей на момент образования национальных государств после первой мировой войны. Процессы модернизации первой половины прошедшего века оказались по существу «замороженными».

На этом фоне осуществление программы социалистической индустриализации как основы «перехода к современности» и экономического соревнования с Западом приобрело для стран региона историческое значение. Темпы и результаты послевоенного промышленного подъема были действительно впечатляющими. Уже к началу 1960-х годов страны ЦЮВЕ перешли в категорию промышленных: свыше половины их населения стало жить на доходы от несельскохозяйственной деятельности. Был сломлен вековой социальный уклад, и восточноевропейское общество превратилось в составную часть современного мира, следуя теперь тенденциям его эволюции. Наиболее отчетливо это проявилось в скачкообразном росте с конца 1940-х годов межпоколенной мобильности - важнейшем показателе открытости социальной структуры. Общественное положение человека больше не определялось его социальным происхождением, о чем свидетельствовал целый ряд западных и восточноевропейских исследований5.

В период форсированной индустриализации в Восточной Европе сформировался особый, характерный для данного типа развития, режим социальных перемещений. Он просуществовал до конца 1980-х годов. Однако основные тенденции и направления социальной динамики восточноевропейского и западноевропейского общества на протяжении всех этих десятилетий принципиально не различались, что также подтверждено эмпирически6.

Социалистическая индустриализация опиралась на многочисленные и дешевые трудовые ресурсы, которыми располагали страны региона. Например, в Польше в предвоенные годы примерно треть мужчин трудоспособного возраста, занятых в сельском хозяйстве, относилась к категории «избыточной» рабочей силы7. Рост промышленного производства привел к ликвидации аграрной перенаселенности села, как и городской безработицы. Более того, в него было вовлечено практически все женское население. Увеличение занятости служило главным фактором экстенсивного индустриального развития в годы первых пятилеток.

Быстрый промышленный подъем сопровождался переходом к полной занятости. Одновременно обнаружился острый дефицит квалифицированных кадров, особенно специалистов высшего уровня. Поэтому период строительства «основ социализма» вошел в историю прежде всего как время массовой восходящей социальной мобильности. Ее определяют как «исключительную», «беспрецедентную». Эта ситуация отчетливо контрастировала с межвоенной. Тогда даже в относительно более развитых на общерегиональном фоне Польше и Венгрии крестьянство и сельскохозяйственных рабочих отделяли от остального общества практически непреодолимые социальные барьеры. Эти группы общества были обречены на повторение жизненных судеб предшествующих поколений.

Традиционная крестьянская культура основывалась на тесной связи производственной активности с семейной жизнью, крайне ограниченных социальных и пространственных перемещениях, изоляции индивида от внешнего мира. Само крестьянское общество слабо регулировалось универсальными социальными механизмами, «заработавшими» только в результате индустриализации. Она сняла преграды на пути общественных перемещений, а социальная дистанция, отделяющая сельскохозяйственное население от несельскохозяйственного резко сократилась. На рубеже 1940-1950-х годов в странах региона сложились небывалые возможности изменения веками сложившегося порядка. Как писал У.Коннор, крестьянин по-прежнему оставался крестьянином, но ни он, ни его сын больше не считали, что последний обречен на неизбежное наследование этого статуса8.

Вместе с тем общественная система советского типа по своей сути недалеко ушла от традиционной, построенной по принципу семьи или крестьянского сообщества с характерными для них солидарными связями и коллективистским началом. Поэтому главным компонентом советской модели развития стало обобществление, или «коллективизация» всех видов материальной и интеллектуальной собственности. Она охватила практически все аспекты жизни Восточной Европы, позволив быстро и относительно безболезненно трансформировать преимущественно крестьянские общества в индустриальные и городские.

«Стержень» социальной мобильности периода индустриализации составил переток крестьянства в промышленный рабочий класс. Быстрый рост его рядов шел на крупных предприятиях тяжелой индустрии, возникших в те годы. В результате первой Великой трансформации в выигрышном положении оказались все рабочие, занятые несельскохозяйственным трудом, в целом те семьи, в которых увеличилось количество членов, включившихся в общественное производство. Однако «выигрыш» исчислялся не только материальными показателями. Ощущение резко возросших шансов восходящей мобильности, неизвестных прежде профессиональных карьер, открывшихся возможностей достижения престижных позиций охватило все общество, особенно его молодое поколение. Это ощущение сохранялось у восточноевропейской молодежи из низовых, наименее привилегированных слоев населения до середины 1960-х годов.

Действительно, большинство (в Польше в 1957 г. 64%) сыновей крестьян, переселившихся в города, оценивали свое экономическое положение как высокое. Среди оставшихся жить и работать в селе к этой категории относилось всего 16%9. Но принципиальное отличие периода социалистической индустриализации от межвоенного периода заключалось в том, что сельская молодежь стран региона в городах раньше могла рассчитывать лишь на низшие социальные позиции или пополнение отряда городских безработных. Теперь же миграция в города служила способом социального продвижения выходцев из крестьянской среды.

Для болгарского крестьянина заветной мечтой было стать «гражданином», тем более превратиться в промышленного рабочего: престиж индустриального труда в годы соцмодернизации значительно превосходил престиж труда сельскохозяйственного. С работой на промышленном предприятии связывались гораздо большие профессиональные и жизненные перспективы, возможность выбора своего собственного пути, не существовавшая у традиционного крестьянства. Поэтому на протяжении всего периода индустриализации условиям труда и даже быта рабочие не предавали особенно большого значения. Для бывших крестьян главным оставался сам переезд в город10.

Даже рабочие во втором поколении (сыновья рабочих) считали, что их социальный статус выше, чем у родителей, принадлежавших к той же группе общества. Преобладало убеждение, что позиции рабочего класса улучшились по сравнению с довоенным периодом. Многие в те годы ожидали дальнейшего улучшения своего социального положения. Но еще больше было тех, кто рассчитывал на лучшее будущее детей, то есть следующего поколения. И чем ниже положение человека в социальной иерархии, тем чаще и сильней проявлялось у него это желание и надежда. Оно характерно, по данным польских социологов, для 92% неквалифицированных рабочих и всего трети интеллигенции11.

Энтузиазм периода массовых перемещений отражал объективную реальность тех лет, ее изменение по сравнению с предшествующим периодом. Так, если в 1930 г. в Венгрии треть рабочих мужского пола составляли выходцы из крестьянских семей, то в 1962-1964 гг. доля их достигла двух третей. Последующее ее сокращение вызвано уменьшением удельного веса и численности самого сельскохозяйственного населения в странах региона.

Что же касается шансов образовательного продвижения, то они оценивались обществом однозначно позитивно. Более 40% (согласно результатам того же исследования) считало, что практически все молодые и способные люди имеют теперь возможность получить высшее образование. Модель социального продвижения путем получения все более высоких уровней образования превратилась в доминирующую.

В 1950-е годы в социальных перемещениях участвовала главным образом мужская половина восточноевропейского общества. В следующее же десятилетие в них включилась и его более консервативная – женская - половина. «Женскую нишу» в системе разделения труда составляла непроизводственная сфера. В 1960-е годы начала возрастать доля женщин в среде высокообразованных специалистов, а в 1970-е годы они даже более активно, чем мужчины, пополняли этот слой общества.

Образовательная мобильность строилась уже не на групповой, то есть коллективной, а на индивидуальной основе. Человек путем повышения своей квалификации пытался перейти к более сложным видам трудовой деятельности. Профессии, не требующие образования и квалификации, в период форсированного экономического роста считались наименее престижными. И это несмотря на политику радикального перераспределения заработков, урезавшихся у работников умственного труда в пользу рабочих.

Польский социолог В.Нароек подчеркивает, что «индивидуальное продвижение уже не было чем-то исключительным и для людей амбициозных превратилось в обычное дело»12. Наиболее энергичные, целеустремленные личности полностью использовали открывшиеся перед ними возможности социального выбора, которых они прежде были лишены. На фоне массовой восходящей мобильности даже стабильное, неизменное положение индивида воспринималось им самим и окружающими его людьми как отсутствие жизненного успеха, удачи.

По состоянию на 1961 г. 42% опрошенных польских горожан считали, что занимают более высокие социальные позиции по сравнению с их отцами, когда они были в том же возрасте13. Тогда же завершается эпоха мобилизационного социализма в его сталинской версии, а вместе с ней – процесс формирования общественной системы советско-социалистического типа. Второй, позднесоветский период развития – время консолидации этой системы. Но это и время выработки национальных вариантов восточноевропейского пути развития и назревания дезинтеграционных тенденций внутри восточного блока.

В 1960-е годы в странах региона еще оставались невысокими социальные барьеры, разделяющие работников умственного и физического труда, формирующиеся отряды интеллигенции и рабочего класса. Однако программа социалистической индустриализации была уже в основном выполнена, и социальные перемещения – самые интенсивные за всю историю народов региона – исчерпали свой потенциал. Глубокие изменения в экономике и профессиональной структуре населения, вызванные индустриальным ростом, коллективизацией сельского хозяйства и национализацией основных отраслей промышленности, фактически подошли к концу. За сравнительно короткий период времени индустриализация поглотила избыток рабочей силы, существовавший в аграрном секторе стран региона. Возникла новая социальная структура восточноевропейского общества, перешедшего в категорию индустриального. Специфика этого перехода проявляется не только в общих для всех стран тенденциях социального развития. Не менее любопытны и его национальные особенности.

По подсчетам Х.Доманьского, социальная мобильность в странах региона пережила свой пик в 1948-1952 гг. В те годы в Чехии, Венгрии и Словакии свой профессиональный статус сменило 38-39% мужского населения. Поляки и болгары обладали в те годы относительно меньшей готовностью к социальным перемещениям, в которых приняло участие соответственно 27 и 21% мужчин14. Нации, принадлежавшие на старте соцмодернизации к числу крестьянских, дольше сопротивлялись ее воздействию. Напротив, наиболее индустриально развитое чешское общество лидировало по темпам и масштабам происходивших изменений. «Второе рождение» в годы первых пятилеток пережили в Чешских землях промышленные регионы, сформировавшиеся еще столетие назад как центры угледобычи, металлургии и тяжелого машиностроения. Чехия вместе с Восточной Германией приняла на себя роль «кузницы социализма», способствуя проведению индустриализации остальных стран региона. «Современные» чехи демонстрировали наивысшую степень открытости переменам, выразившуюся в максимальном уровне их социальной мобильности. Чешское общество первым в регионе завершило программу не только в строительства «основ социализма», как четыре десятилетия спустя - программу создания «основ капитализма».

Противоположный полюс на начальном этапе послевоенной модернизации составляли гораздо более инерционные крестьянские общества Болгарии, Румынии и Югославии, Албании с их минимальными на общем фоне показателями потенциальной мобильности населения. Болгария, например, оставалась страной мелких сельскохозяйственных производителей на протяжении всей первой послевоенной декады – решающей для осуществления индустриализации других стран региона. Ощутимые социальные перемещения у болгар произошли со значительным временным сдвигом по отношению к народам высокого и среднего уровня развития. Эти перемещения датируются болгарскими исследователями серединой 1950-х – серединой 1970-х. В большинстве же других стран Восточной Европы они завершились примерно на десятилетие раньше15.

К семидесятым годам в странах социалистической системы происходит относительное выравнивание структуры занятости. Так, если в 1950 г. в промышленности и строительстве Румынии работало 14,2% активного населения, а Венгрии – 22%, то в 1970 г. это соотношение достигло 30,8:34%16. Социальные различия, существовавшие между народами региона до начала радикальных социально-экономических преобразований периода индустриализации, практически «стираются». Тогда же наступает стабилизация социальной структуры: специалисты уже не отмечают крупных ее изменений. Она сохраняет основные свои параметры вплоть до распада системы социализма. Социальная структура 1970-х годов характеризуется как все более «закрытая», а 1980-х – как «жесткая», или ригидная. В условиях «герметизации» высококвалифицированных групп населения интеллигенция пополняется главным образом за счет самовоспроизводства, превращаясь в «наследственную». Однако свыше половины ее как правило составляли «выходцы из народа» - люди рабочего или крестьянского происхождения. Конечно, в Чехословакии среди специалистов выше была доля потомственных рабочих, тогда как, например, в Румынии – бывших крестьян. Социологические исследования начала 1980-х годов продемонстрировали уже не намечающиеся, как два десятилетия назад, а отчетливо выраженные барьеры, отделяющие сельскохозяйственное население от остальных его групп, работников умственного труда от занятых трудом физическим, высококвалифицированных специалистов, управленцев, служащих от остальных работников нефизического труда.

В условиях перехода ко второму этапу восточноевропейского пути развития задачи экономического роста отходят на второй план, уступая место социокультурным преобразованиям. Это время формирования крупногородских и высокообразованных слоев населения. Тогда же качественно изменяются стандарты материального потребления, значительно ослабляется идеологическое давление, существовавшее в годы становления коммунистического режима и мобилизационного типа развития. Восточноевропейское общество переходит от изоляции по отношению к внешнему миру, прежде всего Западу, к усилению контактов с ним.

Однако основы общества индустриального, современного типа в Восточной Европе были заложены на протяжении первых 15-20 послевоенных лет. Именно в эти годы совершился ускоренный и решительный «разрыв с прошлым» - преодоление социально-экономической отсталости и переход от аграрного общества к индустриальному. Массовые восходящие перемещения выходцев из крестьянской и рабочей среды в условиях экономических преобразований периода мобилизационного социализма приобрели характер вынужденный, если не принудительный. Однако эти преобразования породили у самого восточноевропейского человека огромные – и в сильной мере оправдавшиеся - надежды и ожидания. Классы и социальные группы, которые традиционно относились в странах региона к «низшим», именно в этот период «форсированного эгалитаризма» получили доступ к образованию вплоть до высших его уровней, к квалифицированному труду, высоким заработкам, к вершинам социальной иерархии.

Важнейшим результатом межцивилизационного по своему значению перехода стран региона от преимущественно аграрного, крестьянского общества к индустриальному явилось формирование восточноевропейского рабочего класса. Вместе с интеллигенцией, или госслужащими, он составил массовую основу общества восточноевропейского типа. Два социальных субъекта представляли данный регион и данную общественную систему. Рабочий класс можно считать социальным итогом первого этапа восточноевропейского пути развития, интеллигенцию – второго. Оба этих этапа, пришедшиеся на период социализма, связаны с последовательным преодолением важнейших цивилизационных барьеров, отделяющих Восточную Европу от современного мира. Индустриализация, или промышленная революция совершилась на первом этапе этого исторического перехода, урбанистическая, или городская и образовательная революции – на втором его этапе. Третий барьер межцивилизационного значения – демографический, связанный с изменением режима естественного воспроизводства населения, «взят» уже на третьем этапе восточноевропейского пути развития, в результате второй Великой трансформации.

Многочисленный рабочий класс, к которому принадлежало свыше половины экономически активного населения, возник на «раннем» этапе социалистической модернизации как основа новой социальной структуры. Его положение - престиж и материальный уровень – соответствовало его роли ведущей силы в процессах перехода к обществу индустриального типа. Восточноевропейский рабочий обладал некоторыми общими характеристиками, связанными со спецификой рассматриваемого пути общественного развития.

Так, социокультурный облик рабочего§ 2. Переход к постиндустриальному развитию.

Интеллигенция


Восточноевропейский рабочий класс как социально-исторический феномен современности просуществовал в странах региона примерно полтора поколения. Не дольше оказался жизненный век его социального собрата – восточноевропейской интеллигенции. Хотя она возникла на новой социальной основе, «из народа», но ориентировалась на культурные образцы традиционной, досоциалистической интеллигенции. Рабочий класс периода социализма обладал несомненной спе