Реферат: Приложеніе къ журналу «Нива» на 1915 г

ПОЛНОЕ СОБРАНIЕ СОЧИНЕНIЙ

И. А. БУНИНА

__________________________________________________________________


ТОМЪ ПЯТЫЙ


ИЗДАНIЕ Т-ва А. Ф. МАРКСЪ:: ПЕТРОГРАДЪ


Приложеніе къ журналу «Нива» на 1915 г.

// обложка


Артистическое заведенiе Т-ва А. Ф. Маркс, Измайл. просп., № 29


// 2


ДЕРЕВНЯ

I.

Прадѣда Крàсовыхъ, прозваннаго на дворнѣ Цыганомъ, затравилъ борзыми ротмистръ Дурново. Цыганъ отбилъ у него, своего господина, любовницу. Дурново приказалъ вывести Цыгана въ поле, за Дурновку, и посадить на бугрѣ. Самъ же выѣхалъ со сворой и крикнулъ: «Ату его!». Цыганъ, сидѣвшій въ оцѣпенѣніи, кинулся бѣжать. А бѣгать отъ борзыхъ не слѣдуетъ.

Дѣду Красовыхъ почему-то дали вольную. Онъ ушелъ съ семьей въ городъ — и скоро прославился: сталъ знаменитымъ воромъ. Нанялъ въ Черной Слободѣ хибарку для жены, посадилъ ее плести на продажу кружево, а самъ, съ какимъ-то мѣщаниномъ Бѣлокопытовымъ, поѣхалъ по губерніи грабить церкви. Года черезъ два его поймали. Но и на судѣ онъ велъ себя такъ, что долго повторяли его отвѣты судьямъ: стоитъ себѣ, будто бы, въ плисовомъ кафтанѣ, при серебряныхъ часахъ, въ козловыхъ сапожкахъ, нахально играетъ скулами, глазами и почтительнѣйше сознаётся даже въ самомъ малѣйшемъ изъ своихъ несмѣтныхъ дѣлъ:

— Такъ точно-съ. Такъ точно-съ.

А родитель Красовыхъ былъ мелкимъ шибаемъ. Ѣздилъ по уѣзду, жилъ одно время въ Дурновкѣ, — завелъ-было шинокъ и лавочку, — но прогорѣлъ, запилъ, воротился въ городъ и вскорѣ умеръ. Послужилъ по лавкамъ, торгашили и сыновья его, Тихонъ и Кузьма, почти однолѣтки. Тянутся, бывало, въ телѣгѣ съ рѣзнымъ передкомъ, съ рундукомъ посередкѣ, и заунывно орутъ:

— Ба-абы, това-ару! Ба-абы, това-ару!

Товаръ — зеркальца, мыльца, перстни, нитки, платки, иголки, крендели — въ рундукѣ. А въ телѣгѣ все, чтò добыто: дохлыя кошки, яйца, холсты, тряпки…


// 3


Но, проѣздивъ нѣсколько лѣтъ, братья однажды чуть ножами не порѣзались, — по слухамъ, изъ-за барышей, — и разошлись отъ грѣха. Кузьма нанялся къ гуртовщику, Тихонъ снялъ постоялый дворишко на шоссе при станціи Ворголъ, верстахъ въ пяти отъ Дурновки, и открылъ кабакъ и «черную» лавочку, «торговлю мелочного товару чаю сахору тобаку сигаръ и протчего».

Годамъ къ сорока борода Тихона уже походила на серебро съ чернью. Но красивъ, высокъ, строенъ былъ онъ попрежнему: лицомъ строгъ, смуглъ, чуть-чуть рябъ, въ плечахъ широкъ и сухъ, въ разговорѣ властенъ и рѣзокъ, въ движеніяхъ быстръ и ловокъ. Только брови стали сдвигаться все чаще да глаза блестѣть еще острѣй, чѣмъ прежде: дѣло того требовало!

Неутомимо гонялъ онъ за становыми — въ тѣ глухія осеннія поры, когда взыскиваютъ подати и идутъ по деревнѣ торги за торгами. Неутомимо скупалъ у помѣщиковъ хлѣбъ на корню, снималъ у нихъ и у мужиковъ землю — по частямъ, не гребуя даже полнивой. Жилъ онъ долго съ нѣмой кухаркой, — «нѣмая-то ничего не разбрешетъ!» — имѣлъ отъ нея ребенка, котораго она приспала, задавила во снѣ, потомъ женился на пожилой горничной старухи-княжны Шаховой. А женившись, взявъ приданаго, «доконалъ» потомка обнищавшихъ Дурново, полнаго, ласковаго барчука, лысаго на двадцать пятомъ году, но съ великолѣпной каштановой бородой, — «прогрессиста», какъ острили помѣщики, намекая на прогрессивный параличъ. И мужики такъ и ахнули отъ гордости, когда взялъ онъ дурновское имѣньице: вѣдь чуть не вся Дурновка состоитъ изъ Красовыхъ!

Ахали они и на то, какъ это ухитрялся онъ не разорваться: торговать, покупать, чуть не каждый день бывать въ имѣньи, ястребомъ слѣдить за каждой пядью земли… Ахали и говорили:

— Да вѣдь съ нами, чертями, добромъ-то и не подѣлаешь ничего! Зато и хозяинъ! Нѣту справедливѣе!

А убѣждалъ ихъ въ этомъ самъ же Тихонъ Ильичъ. Въ добрую минуту наставлялъ:

— Живемъ — не мотаемъ, попадешься — обротаемъ. Но по справедливости. Я, братъ, человѣкъ русскій.

Въ злую, блестя глазами, отрѣзàлъ:

— Свинья! Справедливѣй меня человѣка нѣтъ!

«Свинья, да не я», — думалъ мужикъ, отводя глазà отъ его взгляда.

И покорно бормоталъ:


// 4


— Господи! Да ай мы не знаемъ?

— Знаешь, да забылъ. Мнѣ твоего даромъ не надо, но имѣй въ виду: своего я тебѣ трынки не отдамъ! Вонъ у меня братъ: злодѣй мнѣ, пьянчужка, а и то бы помогъ, кабы пришелъ да поклонился. Передъ истиннымъ Богомъ, помогъ бы! Но баловать, — нѣтъ, замѣть, не побалую. Я, братъ, не хохолъ безмозглый.

А Настасья Петровна, ходившая по-утиному, носками внутрь, переваливаясь, — отъ постоянной беременности, все кончавшейся мертвыми дѣвочками, — желтая, опухшая, съ рѣдкими бѣлесыми волосами, стонала, поддакивала:

— Охъ, и простъ же ты, посмотрю я на тебя! Чтò ты съ нимъ, глупымъ, трудишься? Конпаньонъ онъ тебѣ? Ты его уму-разуму учишь, а ему и горя мало. Ишь ноги-то разставилъ, — эмирскій бухаръ какой!

«Страшная охотница» до свиней и птицы была она — и Тихонъ Ильичъ сталъ выкармливать поросятъ, индюшекъ, куръ, гусей: за станціей былъ казенный прудъ. Пуще же всего пристрастился онъ къ ссыпкѣ хлѣба. Осенью возлѣ двора его, стоявшаго однимъ бокомъ къ шоссе, другимъ къ станціи, стономъ стоналъ скрипъ колесъ: обозы сворачивали и сверху и снизу. А на дворѣ ночевали лошадники, шибаи, птичники, крендельщики, косники, богомолки. И поминутно визжалъ блокъ то на двери въ кабакъ, гдѣ отпускала Настасья Петровна, то на двери въ лавку, — темную, грязную, крѣпко пахнущую мыломъ, сельдями, махоркой, мятнымъ пряникомъ, хомутиной, керосиномъ. И поминутно раздавалось въ кабакѣ:

— У-ухъ! И здорова же водка у тебя, Петровна! Ажъ въ лобъ стукнула, пропади она пропадомъ.

— Сахаромъ въ уста, любезный!

— Либо она у тебя съ нюхальнымъ табакомъ?

— Вотъ и вышелъ дуракомъ!

А въ лавкѣ было еще люднѣе:

— Ильичъ! Хунтикъ ветчинки не отвѣсишь?

— Ветчинкой я, братъ, нонѣшній годъ, благодаря Богу, такъ обезпеченъ, такъ обезпеченъ!

— А почемъ?

— Дешевка!

— Хозяинъ! Деготь у васъ хорошій есть?

— Такого дегтю, любезный, у твоего дѣда на свадьбѣ не было!

— А почемъ?

И казалось, что никогда и не было у Красовыхъ иного разговору, кромѣ толковъ, чтò почемъ: почемъ ветчинка, почемъ тесъ, почемъ крупа, почемъ деготь…


// 5


Потеря надежды на дѣтей и закрытіе кабаковъ были крупными событіями. Тихонъ Ильичъ явно постарѣлъ, когда уже не осталось сомнѣній, что не быть ему отцомъ. Сперва онъ пошучивалъ.

— Нѣтъ-съ, ужъ я своего добьюсь: — говорилъ онъ знакомымъ. — Безъ дѣтей человѣкъ — не человѣкъ. Такъ, обсѣвокъ какой-то…

Потомъ даже страхъ сталъ нападать на него: что же это, — одна приспала, другая мертвыхъ рожаетъ! И время послѣдней беременности Настасьи Петровны было тяжкимъ временемъ. Тихонъ Ильичъ томился, злобился; Настасья Петровна тайкомъ молилась, тайкомъ плакала и была жалка, когда потихоньку слѣзала по ночамъ, при свѣтѣ лампадки, съ постели, думая, что мужъ спитъ, и начинала съ трудомъ становиться на колѣни, съ шопотомъ припадать къ полу, съ тоской смотрѣть на иконы и старчески, мучительно подниматься съ колѣнъ. Прежде она передъ сномъ надѣвала туфли, кофточку, молилась разсѣянно, а помолясь, любила перебрать знакомыхъ, поругать ихъ. Теперь передъ образомъ стояла простая баба въ короткой бумазейной юбкѣ, въ бѣлыхъ шерстяныхъ чулкахъ и въ рубашкѣ, не закрывавшей шеи и по-старушечьи полныхъ рукъ. Съ дѣтства, не рѣшаясь даже самому себѣ признаться, не любилъ Тихонъ Ильичъ лампадокъ, ихъ невѣрнаго церковнаго свѣта: на всю жизнь осталась въ памяти та ноябрьская ночь, когда въ крохотной, кособокой хибаркѣ въ Черной Слободѣ тоже горѣла лампадка, — такъ смирно и ласково-грустно, — чуть двигались тѣни отъ цѣпей ея, было мертвенно-тихо, на лавкѣ, подъ святыми, неподвижно лежалъ отецъ, закрывъ глаза, поднявъ острый носъ и сложивъ на груди большія лилово-восковыя руки, а возлѣ него, за окошечкомъ, завѣшеннымъ красной тряпкой, съ буйно-тоскливыми пѣснями, съ воплями и не въ ладъ орущими гармониками, проходили годные… Теперь лампадка горѣла постоянно. И Тихонъ Ильичъ чувствовалъ, что ведетъ Настасья Петровна какое-то таинственное дѣло съ невѣдомыми силами.

Кормили возлѣ постоялаго двора лошадей владимирскіе коробочники — и въ домѣ появился «Новый полный оракулъ и чародѣй, предсказывающій будущее по предложеннымъ вопросамъ съ присовокупленіемъ легчайшаго способа гадать на картахъ, бобахъ и кофе». И Настасья Петровна надѣвала по вечерамъ очки, катала изъ воска шарикъ и начинала кидать его на круги оракула. А Тихонъ Ильичъ искоса поглядывалъ. Но отвѣты получались все грубые, зловѣщіе или безсмысленные.


// 6


— «Любитъ ли меня мой мужъ?» — спрашивала Настасья Петровна.

И оракулъ отвѣчалъ:

— «Любитъ, какъ собака палку»

— «Сколько дѣтей будетъ у меня?»

— «Судьбой назначено тебѣ умереть, худая трава ùзъ поля вонъ».

Тогда Тихонъ Ильичъ говорилъ:

— Дай-ка я кину…

И загадывалъ:

— «Затѣвать ли мнѣ тяжбу съ извѣстною мнѣ особою?»

Но и ему выходила чепуха:

— «Считай во рту зубы».

И оракула смѣнилъ Чугунокъ.

Дурновскій мужикъ Чугунокъ, — небольшой, кряжистый, съ необыкновенно высокой и плотной грудной клѣткой, съ живыми коричневыми глазами на широкомъ смугломъ лицѣ, — былъ мужикъ хорошій и хозяйственный, но со странностями: онъ теноромъ пѣлъ пѣсни, и пѣлъ чаще всего съ бабами и по-бабьи, былъ большой балагуръ и сплетникъ, лѣчилъ заговорами и настоями, могъ сбѣгать обыденкой въ городъ — «не отставалъ отъ тройки!» — и велъ знакомство съ колдунами, которыми споконъ вѣку полна Басовка, деревушка верстахъ въ трехъ отъ Дурновки. И вотъ этого-то Чугунка и заставалъ Тихонъ Ильичъ на какихъ-то таинственныхъ переговорахъ съ Настасьей Петровной, сразу обрывавшихся при его появленіи. Заставалъ — и мгновенно дѣлалъ видъ ничего не замѣтившаго человѣка, прикидывался, что ничего не знаетъ о бутылочкахъ съ наговорной водой, которыя то и дѣло доставлялъ Чугунокъ Настасьѣ Петровнѣ. Въ глубинѣ-то души и онъ надѣялся, что Чугунокъ поможетъ.

Но и отъ Чугунка мало было проку. Разъ, заглянувъ въ пустую кухню, Тихонъ Ильичъ увидалъ жену возлѣ люльки кухаркина ребенка. Пестренькій цыпленокъ, попискивая, бродилъ по подоконнику, стучалъ клювомъ въ стекла, ловя мухъ, а она сидѣла на нарахъ, качала люльку и жалкимъ, дрожащимъ голосомъ пѣла старинную колыбельную пѣсню:


Гдѣ мой дитятко лежитъ?

Гдѣ постелюшка его?

Онъ въ высокомъ терему,

Въ колыбелькѣ расписной.

Не ходите къ намъ никто,

Не стучите въ терему!

Онъ уснулъ, започивалъ,


// 7


Темнымъ пологомъ покрытъ,

Расцвѣченною тафтой…


И такъ измѣнилось лицо Тихона Ильича въ эту минуту, что, взглянувъ на него, Настасья Петровна не смутилась, не оробѣла, — только заплакала и, сморкаясь, тихо сказала:

— Отвези ты меня, Христа ради, къ угоднику…

И Тихонъ Ильичъ повезъ ее въ Задонскъ. Но дорòгой думалъ, что все равно Богъ долженъ наказать его за то, что онъ, въ суетѣ и хлопотахъ, только подъ Свѣтлый день бываетъ въ церкви, — живетъ, какъ татаринъ. Да и лѣзли въ голову кощунственныя мысли: онъ все сравнивалъ себя съ родителями святыхъ, тоже долго не имѣвшими дѣтей. Это было не умно, но онъ уже давно замѣтилъ, что есть въ немъ еще кто-то — глупѣй его. Передъ отъѣздомъ онъ получилъ письмо съ Аѳона: «Боголюбивѣйшій благодѣтель Тихонъ Ильичъ! Миръ вамъ и спасеніе, благословеніе Господне и честный Покровъ Всепѣтой Богоматери отъ земного Ея жребія, св. горы Аѳонской! Я имѣлъ счастіе слышать о вашихъ добрыхъ дѣлахъ и о томъ, что вы съ любовію удѣляете лепты на созиданіе и украшеніе храмовъ Божіихъ, на келліи иноческія. Нынѣ хижина моя пришла отъ времени въ такое ветхое состояніе…» И Тихонъ Ильичъ послалъ на поправку этой хижины красненькую. Давно прошло то время, когда онъ съ наивной гордостью вѣрилъ, что и впрямь до самаго Аѳона дошли слухи о немъ, хорошо зналъ, что ужъ слишкомъ много аѳонскихъ хижинъ пришло въ ветхость — и все-таки послалъ. Но не помогло и это, закончилась беременность прямо мỳкою: передъ тѣмъ, какъ родить послѣдняго мертваго ребенка, стала Настасья Петровна, засыпая, вздрагивать, стонать, взвизгивать и разражаться воплемъ и слезами. Ею, по ея словамъ, мгновенно овладѣвала во снѣ какая-то дикая веселость, соединенная съ невыразимымъ страхомъ: то видѣла она, что идетъ къ ней по полямъ, вся сіяя золотыми ризами, Царица Небесная и несется откуда-то стройное, все растущее пѣніе; то выскакивалъ изъ-подъ кровати чертенокъ, неотличимый отъ темноты, но ясно видимый зрѣніемъ внутреннимъ, и начиналъ такъ звонко, лихо, съ перехватами, отжаривать на губной гармоникѣ плясовую, что сердце отрывалось и летѣло куда-то въ бездну, въ пропасть… Легче было бы спать не въ духотѣ, на перинахъ, а на воздухѣ, подъ навѣсомъ амбаровъ. Но Настасья Петровна боялась:

— Подойдутъ собаки и голову нанюхаютъ…

Монополія была солью на рану. Когда пропала надежда на дѣтей, все чаще стало приходить Тихону Ильичу въ голову:


// 8


«Да для кого же вся эта каторга, пропади она пропадомъ?» Но думы думами, а жизнь жизнью! И стали трястись отъ злобы руки, болѣзненно сдвигаться и подниматься брови, косить верхнюю губу — особенно при фразѣ, не сходившей съ языка: «имейте въ виду». Попрежнему онъ молодился — носилъ щеголеватые опойковые сапоги и расшитую косоворотку подъ двубортнымъ пиджакомъ. Но борода сѣдѣла, рѣдѣла, путалась…

А лѣто, какъ нарочно, выдалось жаркое, засушливое. Совсѣмъ пропала рожь. И наслажденіемъ стало жаловаться покупателямъ.

— Прекращаемъ-съ, прекращаемъ-съ! — съ радостью, отчеканивая каждый слогъ, говорилъ Тихонъ Ильичъ о своей винной торговлѣ. — Какъ же-съ! Министру захотѣлось поторговать!

— Охъ, посмотрю я на тебя! — стонала Настасья Петровна. — Договоришься ты! Загонятъ тебя, куда воронъ костей не таскалъ!

— Не испугаете-съ! — отрѣзàлъ Тихонъ Ильичъ, вскидывая бровями. — Нѣтъ-съ! На всякій ротокъ не накинешь платокъ!

И опять, еще рѣзче чеканя слова, обращался къ покупателю:

— И ржица-съ радуетъ! Имѣйте въ виду: всѣхъ радуетъ! Ночью-съ, — вѣрите ли: ночью-съ! — и то видать. Выйдешь на порогъ, глянешь по мѣсяцу въ поле: сквозитъ-съ, какъ лысина! Выйдешь, глянешь: блистаетъ!

— А ты судись! — крикнулъ однажды случившійся при такомъ разговорѣ дурновскій Трифонъ, старикъ, извѣстный своей дерзостью, злостью и тѣмъ, что онъ неустанно, всю жизнь судился съ кѣмъ попало и по самымъ ничтожнымъ поводамъ, — очень худой и высокій, съ бѣгающими зелеными глазами, съ рѣденькой сѣдой бородкой, въ длинной рубахѣ и большихъ лаптяхъ на тонкихъ ногахъ, крѣпко искрещенныхъ оборками по онучамъ.

И это было такъ неожиданно, что Тихонъ Ильичъ слегка опѣшилъ.

— Съ кѣмъ же это я судиться-то буду? — спросилъ онъ, поднявъ брови.

— Съ обидчиками! — крикнулъ Трифонъ и стукнулъ палкой въ землю. — Съ злодѣями! Съ пахарями!

Тихонъ Ильичъ покачалъ головою.

— Охъ, мало тебя, чорта двужильнаго, драли! — сказалъ онъ съ сожалѣніемъ.

— Брешешь! — крикнулъ Трифонъ. — Много! На десятерыхъ хватитъ! Да не поддамся! До царя дойду! Ну, вотъ и норови по-моему…


// 9


Въ Петровки Тихонъ Ильичъ пробылъ четверо сутокъ въ городѣ на ярмаркѣ и разстроился еще больше — отъ думъ, отъ жары, отъ безсонныхъ ночей. Обычно отправлялся онъ на ярмарку съ большой охотой. Въ сумерки подмазывали телѣги, набивали ихъ сѣномъ; къ одной, въ которой ѣхалъ староста, привязывали лошадей или коровъ, назначенныхъ къ продажѣ; въ другую, въ которой ѣхалъ самъ хозяинъ съ работникомъ-старикомъ, клали подушки, чуйку. Выѣзжали поздно и, поскрипывая, тянулись до разсвѣта. Сперва вели дружественные разговоры, курили, разсказывали другъ другу страшныя старинныя исторіи о купцахъ, убитыхъ въ дорогѣ и на ночевкахъ; потомъ Тихонъ Ильичъ укладывался спать — и такъ приятно было слышать сквозь сонъ голоса встрѣчныхъ, чувствовать, какъ зыбко покачивается и какъ будто все подъ гору ѣдетъ телѣга, ерзаетъ щека по подушкѣ, сваливается картузъ и холодитъ голову ночная свѣжесть; хорошо было и проснуться до солнца, розовымъ росистымъ утромъ, среди матово-зеленыхъ хлѣбовъ, увидать вдали, въ голубой низменности, весело бѣлѣющій городъ, блескъ его церквей, крѣпко зѣвнуть, перекреститься на отдаленный звонъ и взять вожжи изъ рукъ полусоннаго старика, по-дѣтски ослабѣвшаго на утреннемъ холодкѣ, блѣднаго какъ мѣлъ при свѣтѣ зари… Теперь Тихонъ Ильичъ отослалъ телѣги со старостой, а самъ поѣхалъ на бѣгункахъ. Ночь была теплая, свѣтлая, розово-лунная; ѣхалъ онъ шибко, но сильно усталъ; огоньки на ярмаркѣ, въ острогѣ и больницѣ, чтò при въѣздѣ въ городъ, видны въ степи верстъ на десять, и казалось, что до нихъ никогда не доѣдешь, до этихъ дальнихъ, сонныхъ огоньковъ. А на постояломъ дворѣ на Щепной площади было такъ жарко, такъ кусали блохи и такъ часто раздавались голоса у воротъ, такъ гремѣли въѣзжавшія на каменный дворъ телѣги и такъ рано заорали пѣтухи, заворковали голуби и побѣлѣло за открытыми окнами, что онъ и глазъ не сомкнулъ. Мало спалъ и вторую ночь, которую попробовалъ провести на ярмаркѣ, въ телѣгѣ: ржали лошади, горѣли огни въ палаткахъ, кругомъ ходили и разговаривали, а на разсвѣтѣ, когда такъ и слипались глаза, зазвонили въ острогѣ, въ больницѣ — и надъ самой головой подняла ужасный ревъ корова…

— Каторга! — поминутно приходило въ голову за эти дни и ночи. — Бьюсь, путляюсь, гибну въ пустякахъ, въ бѐзтолочи!

Ярмарка, раскинувшаяся по выгону на цѣлую версту, была, какъ всегда, шумна, безтолкова. Грудами лежали метла, косы, жбаны, лопаты, колеса. Стоялъ нестройный гомонъ, ржаніе лошадей, трели дѣтскихъ свистулекъ, марши и польки гремя-


// 10


щихъ на каруселяхъ оркестріоновъ. Бездѣльная, говорливая толпа мужиковъ и бабъ валомъ валила съ утра дò-вечеру по пыльнымъ, унавоженнымъ переулкамъ между телѣгами и палатками, лошадьми и коровами, балаганами и съѣстными, откуда несло вонючимъ чадомъ сальныхъ жаровенъ. Какъ всегда, была пропасть барышниковъ, придававшихъ страшный азартъ всѣмъ спорамъ и сдѣлкамъ; безконечными вереницами, съ гнусавыми напѣвами тянулись слѣпые и убогіе, нищіе и калѣки, на костыляхъ и въ телѣжкахъ; медленно двигалась среди толпы гремящая бубенчиками тройка исправника, сдерживаемая кучеромъ въ плисовой безрукавкѣ и въ шапочкѣ съ павлиньими перьями… Покупателей было много. Но все кончалось лишь пустословіемъ. Подходили сизые цыгане, евреи изъ Юго-Западнаго края, — сѣролицые, рыжіе, запыленные, въ парусиновыхъ балахонахъ и сбитыхъ сапогахъ, — загорѣлые мелкопомѣстные дворяне въ поддевкахъ и картузахъ, становой съ урядникомъ, богачъ-купецъ Сафоновъ, — старикъ въ чуйкѣ, тучный, бритый, съ сигарой; подходилъ красавецъ-гусаръ князь Бахтинъ съ женой въ англійскомъ костюмѣ, или дряхлый севастопольскій герой Хвостовъ, — высокій и костистый, съ крупными чертами темнаго морщинистаго лица, въ длинномъ мундирѣ и обвислыхъ штанахъ, въ сапогахъ съ широкими носками и въ большомъ картузѣ съ желтымъ околышемъ, изъ-подъ котораго были начесаны на виски крашеные волосы мертваго бураго цвѣта… Всѣ корчили изъ себя знатоковъ, толковали о мастяхъ, ладахъ, разсказывали о своихъ лошадяхъ. Мелкопомѣстные врали и хвастались; Бахтинъ не унижался до разговора съ Тихономъ Ильичемъ, хотя тотъ почтительно вставалъ передъ нимъ и говорилъ: «подходящая-съ лошадка для вашего сіятельства». Бахтинъ только откидывался назадъ, глядя на лошадь, сдержанно улыбался въ усы съ подусниками и намеками перекидывался съ женой, поигрывая ногой въ рейтузѣ вишневаго цвѣта. А Хвостовъ, дошаркавъ до лошади, косившей на него огненнымъ глазомъ, останавливался такъ, что казалось, что онъ падаетъ, поднималъ костыль и въ десятый разъ спрашивалъ глухимъ, ничего не выражающимъ голосомъ:

— Сколько просишь?

И всѣмъ надо было отвѣчать. Отъ скуки Тихонъ Ильичъ купилъ книжечку: «Ой, Шмуль до Ривке, сборникъ модныхъ сценокъ, каламбуровъ и разсказовъ изъ похожденій нашихъ еврейчиковъ» — и, сидя на телѣгѣ, много разъ принимался за нее. Но только-что онъ начиналъ: «Каздому, гишпада, жвѣстна,


// 11


што мы, жидочки, вжасно любимъ гешефтъ…», какъ кто-нибудь окликалъ. И Тихонъ Ильичъ поднималъ глаза и отзывался, но черезъ силу, стискивая челюсти.

Онъ очень загорѣлъ, похудѣлъ и поблѣднѣлъ, запылился, чувствовалъ смертельную тоску и слабость во всемъ тѣлѣ. Онъ разстроилъ желудокъ, да такъ, что начались корчи. Пришлось сходить въ больницу. Но тамъ онъ часа два ждалъ очереди, сидѣлъ въ гулкомъ коридорѣ, нюхая противный запахъ карболки, и чувствовалъ себя не Тихономъ Ильичемъ, а такъ, какъ будто онъ былъ въ прихожей хозяина или начальника. И, когда докторъ, похожій на дьякона, красный, свѣтлоглазый, въ кургузомъ черномъ сюртукѣ, пахнущемъ мѣдью, сопя, приложилъ холодное ухо къ его груди, онъ поспѣшилъ сказать, что «животъ почти прошелъ», и только по робости не отказался отъ касторки. А воротясь на ярмарку, проглотилъ стаканъ водки съ перцемъ, съ солью и опять сталъ ѣсть колбасу и подрукавный хлѣбъ, пить чай, сырую воду, кислыя щи — и все не могъ утолить жажды. Звали знакомые «пивкомъ освѣжиться» — и онъ шелъ. Оралъ хромой квасникъ:

— Вотъ квасокъ, попыриваетъ въ носокъ! По копейкѣ бокалъ, самый главный лимонадъ!

И онъ останавливалъ квасника.

— Во-отъ морожено! — теноромъ кричалъ лысый потный мороженщикъ, брюхатый старикъ въ красной рубахѣ.

И онъ — какъ мальчишка! — ѣлъ съ костяной ложечки мороженое, почти снѣгъ, отъ котораго жестоко ломило въ вискахъ.

Пыльный, истолченный ногами, колесами и копытами, засоренный и унавоженный выгонъ уже пустѣлъ, — ярмарка разъѣзжалась. Но Тихонъ Ильичъ, точно на зло кому-то, все держалъ и держалъ на жарѣ и въ пыли непроданныхъ лошадей, все сидѣлъ на телѣгѣ. Точно не болѣзнью былъ подавленъ онъ, а картиной великой нищеты и великаго убожества, споконъ вѣку владѣвшихъ и городомъ этимъ и всѣмъ уѣздомъ его. Господи Боже, чтò за край! Черноземъ на полтора аршина, да какой! А пяти лѣтъ не проходитъ безъ голода. Городъ на всю Россію славенъ хлѣбной торговлей, — ѣстъ же этотъ хлѣбъ дòсыта сто человѣкъ во всемъ городѣ. А ярмарка? Нищихъ, дурачковъ, слѣпыхъ и калѣкъ, — такихъ безобразныхъ, что смотрѣть страшно и тошно, — прямо полкъ цѣлый!..

Домой Тихонъ Ильичъ ѣхалъ въ солнечное жаркое утро по Старой большой дорогѣ. Ѣхалъ сперва городомъ, базаромъ, мимо собора, черезъ мелкую и кисло-вонючую отъ


// 12


кожевенныхъ заводовъ рѣчку, а за рѣчкой — въ гору, черезъ Черную Слободу. На базарѣ онъ когда-то служилъ вмѣстѣ съ братомъ въ лавкѣ Маторина. Теперь на базарѣ всѣ кланялись ему. Въ Слободѣ прошло его дѣтство: тутъ, на полугорѣ, среди вросшихъ въ землю мазанокъ съ прогнившими и почернѣвшими крышами, среди навоза, который сушатъ на солнцѣ для топки, среди мусора, золы и тряпокъ, великою радостью было для него съ крикомъ, свистомъ гонятся за нищимъ, давно выгнаннымъ со службы учителемъ уѣзднаго училища, злымъ старичкомъ-онанистомъ, чтò зиму и лѣто ходилъ въ валенкахъ, подштаникахъ и короткомъ пальто съ облѣзлымъ бобровымъ воротникомъ, будучи извѣстенъ городу подъ странной кличкой: «Собачій Пистолетъ». Теперь и слѣда на было той мазанки, гдѣ родился и росъ Тихонъ Ильичъ. На ея мѣстѣ стоялъ новый тесовый домикъ со ржавой вывѣской надъ входомъ: «Духовный портной Соболевъ». Все прочее было въ Слободѣ по-старому: свиньи и куры по переулочкамъ; высокіе шесты у воротъ, а на шестахъ — бараньи рога; бѣлыя большія лица кружевницъ, выглядывающихъ изъ-за горшковъ съ цвѣтами, изъ крохотныхъ окошечекъ; босые мальчишки съ одной помочей черезъ плечо, запускающіе бумажнаго змѣя съ мочальнымъ хвостомъ; бѣлобрысыя тихія дѣвочки, играющія возлѣ завалинокъ въ любимую игру — похороны куколъ… А на горѣ, въ полѣ, онъ перекрестился на кладбище, за оградой котораго, среди старыхъ деревьевъ, была когда-то страшная могила богача и скряги Зыкова, провалившаяся въ ту же минуту, какъ только засыпали ее. И, подумавъ, повернулъ лошадь къ воротамъ кладбища.

У этихъ большихъ бѣлыхъ воротъ постоянно сидѣлъ и позванивалъ въ колокольчикъ съ ручкой и мѣшечкомъ косой монахъ въ черной рясѣ и рыжихъ сапогахъ, — очень сильный, лохматый и свирѣпый на видъ, пьяница, съ необыкновеннымъ мастерствомъ ругавшійся матерно. Теперь монаха не было: на его мѣстѣ сидѣла и вязала чулокъ старуха, похожая на старуху изъ сказки, — въ очкахъ, съ клювомъ, съ провалившимися губами, — одна изъ вдовъ, живущихъ въ пріютѣ при кладбищѣ.

— Здорòво, бабка! — ласково крикнулъ Тихонъ Ильичъ, привязывая лошадь къ столбу у воротъ. — Можешь мою лошадь постеречь?

Старуха встала, низко поклонилась и прошамкала:

— Могу, батюшка.

Тихонъ Ильичъ снялъ картузъ, еще разъ, подкатывая глаза


// 13


подъ лобъ, перекрестился на картину Успенія Богородицы надъ воротами и прибавилъ:

— Много васъ тутъ теперь?

— Цѣлыхъ двѣнадцать старушекъ, батюшка.

— Чтò жъ, часто ругаетесь?

— Часто, батюшка…

И Тихонъ Ильичъ не спѣша пошелъ среди деревьевъ и крестовъ, по аллеѣ, ведущей къ старой деревянной церкви, когда-то окрашеной охрой. На ярмаркѣ онъ постригъ волосы, подровнялъ и укоротилъ бороду — и очень помолодѣлъ. Молодили его и худоба, загаръ, — бѣлѣли нѣжной кожей только выстриженные треугольнички на вискахъ. Молодили воспоминанія дѣтства и молодости, новый парусиновый картузъ. Лицо его было задумчиво. Онъ съ грустью глядѣлъ по сторонамъ… Какъ коротка и безтолкова жизнь! И какой миръ и покой вокругъ, въ этомъ солнечномъ затишьѣ, въ оградѣ стараго погоста! Горячій вѣтеръ проносился по верхушкамъ свѣтлыхъ деревьевъ, сквозившимъ на безоблачномъ небѣ, до времени порѣдѣвшимъ отъ зноя, волновалъ по камнямъ, памятникамъ ихъ прозрачную, легкую тѣнь. А когда затихалъ, жарко пригрѣвало солнце цвѣты и травы, сладко пѣли птицы въ кустахъ, въ сладкой истомѣ замирали на горячихъ дорожкахъ пышноцвѣтныя бабочки… На одномъ крестѣ Тихонъ Ильичъ прочелъ:


Какіе страшные оброки

Смерть собираетъ отъ людей!


Но ничего страшнаго не было вокругъ. Онъ шелъ, даже какъ бы съ удовольствіемъ замѣчая, что кладбище растетъ, что появилось много новыхъ отличныхъ мавзолеевъ среди тѣхъ старинныхъ камней въ видѣ гробовъ на ножкахъ, тяжкихъ чугунныхъ плитъ и огромныхъ, грубыхъ и уже гніющихъ крестовъ, которыми полно оно. «Скончалась 1819 года Ноября 7 въ 5 часовъ утра» — такія надписи было жутко читать, нехороша смерть на разсвѣтѣ ненастнаго осенняго дня, въ старомъ уѣздномъ городѣ! Но рядомъ свѣтилъ среди деревьевъ своей бѣлизной мраморный ангелъ, съ очами, устремленными въ голубое небо, и на черно-зеркальномъ гранитѣ подъ нимъ были выбиты золотыя буквы: «Блаженны мертвые, умирающіе въ Господѣ!». На желѣзномъ, радужномъ отъ непогоды и времени, памятникѣ какого-то коллежскаго ассесора можно было разобрать стихи:


Царю онъ честно послужилъ,

Сердечно ближняго любилъ,

Былъ уважаемъ отъ людей…


// 14


И стихи эти показались Тихону Ильичу лживыми… Но здѣсь и ложь трогала. Ибо — гдѣ правда? Вотъ въ кустахъ валяется человѣческая челюсть, точно сдѣланная изъ грязнаго воска, — все, чтò осталось отъ человѣка… Но все ли? Гніютъ цвѣты, ленты, кресты, гробы и кости въ землѣ, — все смерть и тлѣнъ! Но шелъ далѣе Тихонъ Ильичъ и читалъ: «Такъ и при воскресеніи мертвыхъ: сѣется въ тлѣніи, возстаетъ въ нетлѣніи»… «Милый сынъ нашъ, память о тебѣ не умретъ въ сердцахъ нашихъ вовѣки!..»

Все строже сдвигая брови, онъ снималъ картузъ и крестился. Онъ былъ блѣденъ и еще слабъ послѣ болѣзни, онъ вспоминалъ свое дѣтство, молодость, Кузьму… Онъ шелъ въ тотъ дальній уголъ кладбища, гдѣ были похоронены всѣ его близкіе — отецъ, мать, сестра, умершая еще дѣвочкой… Надписи трогательно и мирно говорили о покоѣ и отдыхѣ, о нѣжности къ отцамъ, матерямъ, мужьямъ и женамъ, о любви, которой какъ будто нѣтъ и не будетъ на землѣ, о той преданности другъ другу и покорности Богу, о тѣхъ горячихъ упованіяхъ на жизнь будущую и свиданіе въ иной, блаженной странѣ, которымъ вѣришь только здѣсь, и о томъ равенствѣ, чтò даетъ только смерть, — тѣ минуты, когда мертваго нищаго цѣлуютъ въ уста послѣднимъ цѣлованіемъ, какъ брата, сравниваютъ его съ царями и владыками, говорятъ надъ нимъ самыя мудрыя, самыя великія и торжественныя слова… А тамъ, въ дальнемъ углу ограды, въ кустахъ бузины, дремлющихъ на припекѣ, тамъ, гдѣ когда-то были могилы, а теперь только холмы и впадины, заросшіе травой и бѣлыми цвѣтами, увидалъ Тихонъ Ильичъ свѣжую дѣтскую могилку, крестъ, а на крестѣ — двустишіе:


тише, листья, не шумите,

мово Костю не будите! —


и, вспомнивъ своего ребенка, задавленнаго во снѣ нѣмой кухаркой, заморгалъ отъ навернувшихся слезъ…

По шоссе, идущему мимо кладбища и пропадающему среди волнистыхъ полей, никто никогда не ѣздитъ. Шагаетъ по шоссе только какой-нибудь легконогій босякъ, малый въ розовой слинявшей рубахѣ, въ порткахъ изъ разноцвѣтныхъ заплатъ. Ѣздятъ же по пыльному проселку, рядомъ. По проселку поѣхалъ и Тихонъ Ильичъ. Навстрѣчу ему пронеслась сперва ободранная извозчичья пролетка, — лихо носятся уѣздные извозчики! — а въ пролеткѣ — охотникъ изъ банковскихъ чиновниковъ: у ногъ — пѣгая легавая собака, на колѣняхъ — ружье въ чехлѣ, на ногахъ —


// 15


высокіе болотные сапоги, хотя болотъ въ уѣздѣ никогда и не бывало. Потомъ пронырялъ по пыльнымъ ухабамъ молодой почтарь, высоко взгромоздившійся на старинный велосипедъ съ двумя колесами, изъ которыхъ одно было огромное, а другое, то, чтò сзади, крохотное. Онъ испугалъ лошадь, и Тихонъ Ильичъ сердито стиснулъ зубы: въ работники бы этого лодаря! Полдневное солнце палило, вѣтеръ дулъ горячій, безоблачное небо становилось грифельнымъ. И, думая о краткости и безтолковости жизни, все сердитѣе отвертывался Тихонъ Ильичъ отъ пыли, летѣвшей по дорогѣ, все озабоченнѣе косился на тощіе, до времени подсыхающіе хлѣба.

Мѣрнымъ шагомъ, съ высокими посошками, шли толпы замученныхъ усталостью и зноемъ богомолокъ. Онѣ отвѣшивали Тихону Ильичу низкіе, смиренные поклоны, но поклоны эти казались ему жульническими.

— Смиренницы! А грызутся, небось, на ночевкахъ, какъ собаки! — бормоталъ онъ.

Подымая тучи пыли, гнали лошаденокъ пьяные мужики, возвращавшіеся съ ярмарки, — чуть не по десятку на каждой подводѣ, — рыжіе, сивые, черные, бѣлобрысые, но всѣ одинаково безобразные, тощіе и лохматые. И, обгоняя ихъ гремящія телѣги, Тихонъ Ильичъ моталъ головой:

— У, нищеброды, пропади вы пропадомъ!

Одинъ, въ изорванной на ленты ситцевой рубахѣ, спалъ, колотился, какъ мертвый, лежа на спинѣ, закинувъ голову, задравъ окровавленную бороду и распухшій въ засохшей крови носъ. Другой бѣжалъ, догонялъ сорванную вѣтромъ шапку, споткнулся — и Тихонъ Ильичъ съ злобнымъ наслажденіемъ вытянулъ его кнутомъ. Попалась телѣга, полная рѣшетъ, лопатъ и бабъ; сидя къ лошади спинами, онѣ тряслись и подпрыгивали; у одной на головѣ былъ новый дѣтскій картузикъ козырькомъ назадъ, другая пѣла, набивъ ротъ калачомъ, третья махала руками и съ хохотомъ орала вдогонку Тихону Ильичу:

— Дядя! Чеку потерялъ!

И онъ придержалъ лошадь, далъ себя обогнать и вытянулъ кнутомъ и бабу…

За заставой, гдѣ свернуло шоссе въ сторону, гдѣ отстали гремящія телѣги и охватила тишина, просторъ и зной степи, опять почувствовалъ онъ, что все-таки самое главное на свѣтѣ — «дѣло». Съ великимъ презрѣніемъ подумалъ онъ о помѣщикахъ, форсившихъ на ярмаркѣ жалкими троечками… Эхъ, и нищета же кругомъ! До тла разорены мужики, трынки


// 16


не осталось въ оскудѣвшихъ усадьбишкахъ, раскиданныхъ по уѣзду… Хозяина бы сюда, хозяина!

— Да не ты, братъ, хозяинъ-то! — зло ухмылялся онъ самому себѣ. — Самъ нищій, шальной, неудѣльный!

На полпути было Ровное, большое однодворческое село. Суховѣй проносился вдоль пустыхъ улицъ, по лозинкамъ, спаленнымъ жарою. У пороговъ ерошились, зарывались въ золу куры. Грубо торчала на голомъ выгонѣ церковь дикаго цвѣта. За церковью блестѣлъ на солнцѣ мелкій глинистый прудъ подъ навозной плотиной — густая желтая вода, въ которой стояло стадо коровъ, поминутно отправлявшее свои нужды, и намыливалъ голову голый мужикъ. Онъ тоже по поясъ вошелъ въ воду, на груди его блестѣлъ мѣдный крестикъ, шея и лицо были черны отъ загара, а тѣло поразительно блѣдно и бѣло.

— Разнуздай-ка лошадь-то, — сказалъ Тихонъ Ильичъ, въѣзжая въ прудъ, пахнущій стадомъ.

Мужикъ кинулъ мраморно-синеватый обмылокъ на черный отъ коровьяго помета берегъ и, съ сѣрой головой, стыдливо закрываясь, поспѣшилъ исполнить приказаніе. Лошадь жадно припала къ водѣ, но вода была такъ тепла и противна, что она подняла морду и отвернулась. Посвистывая ей, Тихонъ Ильичъ покачалъ картузомъ:

— Ну, и водица у васъ! Ужли пьете?

— А у васъ-то ай сахарная? — ласково и весело возразилъ мужикъ. — Тыщу лѣтъ пьемъ! Да вода чтò — вотъ хлѣбушка нѣтути…

И пришлось промолчать: вѣдь и въ Дурновкѣ вода не лучше и тоже нѣтъ хлѣбушка… Да и не будетъ… За Ровнымъ дорога опять пошла среди ржей, но какихъ! Тощихъ, слабыхъ, почти безъ колоса, переполненныхъ васильками… А возлѣ Выселокъ, подъ Дурновкой, тучей сидѣли на дуплистой корявой ракитѣ грачи съ раскрытыми серебристыми клювами: отъ Выселокъ осталось въ этотъ день только одно званіе — только черные остовы избъ среди мусора! Мусоръ курился молочно-синеватымъ дымкомъ, кисло воняло гарью… И мысль о пожарѣ молніей пронизала Тихона Ильича. «Бѣда!» — подумалъ онъ, блѣднѣя. Ничего-то у него не застраховано, все можетъ въ одинъ часъ слетѣть…

Съ этихъ Петровокъ, съ этой памятной поѣздки на ярмарку Тихонъ Ильичъ началъ попивать — и таки-частенько, не допьяну, но до порядочной красноты лица. Однако это ничуть не мѣшало дѣламъ, да не мѣшало, по его словамъ, и здоровью. «Водка кровь полируетъ», — говорилъ онъ; и, правда, видъ у него сталъ еще болѣе крѣпкій, чѣмъ прежде.


// 17


Жизнь свою онъ и теперь нерѣдко называлъ каторгой, петлей, золотою клѣткой. Но шагалъ онъ по своей дорогѣ все увѣреннѣе, не обращая вниманія на погоду и дорогу. Будни воцарились въ его домѣ, и нѣсколько лѣтъ прошло такъ однообразно, что все слилось въ одинъ рабочій день. А новыми крупными событіями оказалось то, чего и не чаяли, — война съ Японіей и революція.

Слухи о войнѣ начались, конечно, бахвальствомъ. «Казакъ желтую-то шкуру скоро спуститъ, братъ!» Но оно тлѣло такъ недолго, это слабое подобіе прежнихъ бахвальствъ. Скоро послышались иныя рѣчи.

— Своей земли дѣвать некуды! — строгимъ хозяйственнымъ тономъ говорилъ Тихонъ Ильичъ, кажется, впервые за всю свою жизнь разсуждая не о дурновской, а о всей русской землѣ. — Не война-съ, а прямо безсмыслица!

Сказывалось и другое, исконное — быть на сторонѣ тѣхъ, кто одолѣваетъ. И въ восхищеніе приводили вѣсти о страшныхъ разгромахъ русской арміи:

— Ухъ, здòрово! Такъ ихъ, мать ихъ такъ!

Восхищали и побѣды революціи, восхищали убійства:

— Какъ далъ этому самому министру подъ жилу, — говорилъ иногда Тихонъ Ильичъ въ пылу восторга: — какъ далъ — праху отъ него не осталось!

Но нарастала и тревога. Какъ только заговорили о землѣ, стала просыпаться злоба. «Все жиды работаютъ! Все жиды-съ, да вотъ еще лохмачи эти — студенты!» Болѣе всего раздражало Тихона Ильича то, что соціалъ-демократомъ называетъ себя сынъ дьякона въ Ульяновкѣ, семинаристъ, околачивавшійся безъ дѣла у отца. И непонятно было: всѣ говорятъ — революція, революція, а вокругъ — все прежнее, будничное: солнце свѣтитъ, въ полѣ ржи цвѣтутъ, подводы тянутся на станцію… Непонятенъ былъ въ своемъ молчаніи, въ своихъ уклончивыхъ рѣчахъ народъ.

— Скрытенъ-съ онъ, народъ-то! Прямо жуть, какъ скрытенъ! — говорилъ Тихонъ Ильичъ.

И, забывъ о «жидахъ», прибавлялъ:

— Положимъ, что и музыка-то вся эта не хитрая-съ. Правительство смѣнить да земелькой поровнять — это вѣдь и младенецъ пойметъ-съ. И, значитъ, дѣло ясно, за кого онъ гнетъ, — народъ-то-съ. Но, конечно, помалкиваетъ. И надо, значитъ, слѣдить, да такъ норовить, чтобъ помалкивалъ. Не давать ему ходу! Не то держись: почуетъ удачу, почуетъ шлею под