Статья: На другом конце ружья

– Ружье! Ружье! Ружье! – лает Манчи, прыгая туда-сюда в пыли.

– Лучше б вы успокоили свое чучело, – говорит ружье. Лицо говорящего от нас скрыто. – Вы ведь не хотите, чтоб с ним приключилась беда?

– Тихо, Манчи! – говорю я.

Он поворачивает ко мне морду.

– Ружье, Тодд? Пиф-паф!

– Знаю. Заткнись.

Он умолкает, и наступает тишина.

Ну, если не считать моего Шума.

– Я вроде только что задала щенкам вопрос, – говорит голос, – и теперь жду ответа, ага.

Я оглядываюсь на девчонку. Она пожимает плечами, но я замечаю, что руки у нас обоих подняты.

– Что? – переспрашиваю я ружье.

Оно сердито хмыкает.

– Грю, кто вам разрешил жечь чужие мосты, а?

Я молчу, девчонка тоже.

– Думаете, я вам палкой угрожаю?! – Ружье дергается.

– За нами гнались! – наконец заявляю я, не придумав ничего получше.

– Гнались, говоришь? – переспрашивает ружье. – И кто ж за вами гнался?

А вот тут я попадаю в тупик. Что опасней – сказать правду или соврать? На чьей стороне винтовка – на нашей или на мэра? Не сдадут ли нас Прентиссу в качестве подарка? Или этот человек ведать не ведает о Прентисстауне?

Мир – опасное место, если ты знаешь слишком мало.

Например – почему здесь так тихо?!

– Про Прентисстаун мне известно, не волнуйся, – говорит ружье, читая мой Шум с неприятной точностью и снова щелкая затвором. – Если вы оттуда…

И тут девчонка подает голос. После этого она перестает быть для меня «девчонкой» и становится Виолой.

– Он спас мне жизнь.

Я спас ей жизнь.

Говорит Виола.

Забавное ощущение.

– Да что ты? – говорит ружье. – А откуда тебе знать, что он ради тебя старался, а не ради себя?

Девчонка – Виола – смотрит на меня и морщит лоб. Моя очередь пожимать плечами.

– Хотя нет. – Голос меняется. – Нет-нет, я ничего дурного в мальчишке не вижу. Ты ведь еще щенок, а?

Я коекак сглатываю.

– Через двадцать девять дней я стану мужчиной.

– Нечем тут гордиться, щенок. Учитывая, откуда ты родом.

А потом он опускает ружье.

Вот почему было так тихо.

Он – женщина.

Он – взрослая женщина.

Нет, он – старуха.

– Раз уж ты такой сообразительный, хватит говорить про меня «он». – Женщина все еще целится в нас. – И эта старуха, кстати, легко может вас пристрелить.

Она смотрит на меня пристально, мастерски читая мой Шум, как умел только Бен. Выражение ее лица то и дело меняется, словно она меня оценивает – точьвточь как делал Киллиан, пытаясь понять, вру я или нет. Впрочем, Шума у этой женщины нет, такшто она может хоть песенку про себя петь, а я и знать не буду.

Она поворачивается к Виоле и меряет ее таким же длинным взглядом.

– Вот так щенки! – восклицает старуха, снова поворачиваясь ко мне. – Тебя прочесть легко, как младенца. – Потом она обращается к Виоле. – А твоя история позапутанней будет, да?

– Я бы с удовольствием все рассказала, если бы вы перестали в нас целиться, – говорит Виола.

От удивления даже Манчи поднимает на нее глаза. Я поворачиваюсь к Виоле с разинутым ртом.

Со скалы доносится хихиканье. Старуха смеется. На ней кожаная одежда, поношенная и насквозь пропыленная, шляпа с полями и высокие сапоги – чтобы ходить по грязи. Как бутто она самый обычный фермер.

Но она все еще целится в нас из ружья.

– Вы сбежали из Прентисстауна, так? – спрашивает она, снова заглядывая в мой Шум. Скрыть от нее ничего нельзя, такшто я рисую в воображении все, от чего мы сбежали, и что случилось на мосту, и кто за нами гнался. Старуха видит – я знаю, что видит, – но только стискивает губы и немножко щурится.

– Ну что ж, – говорит она наконец, беря винтовку в одну руку и пробираясь к нам. – Врать не буду: то, что вы взорвали мой мост, меня не порадовало. Грохот я услыхала еще на ферме, так-то. – Она спускается с последнего камня, встает неподалеку от нас, и от ее мощной взрослой тишины я, сам того не замечая, немного пячусь. – С другой стороны, на другой берег мы не ходили уже больше десяти лет. Я оставила мост на всякий случай. – Старуха еще раз окидывает нас внимательным взглядом. – И кто теперь скажет, что я была не права?

Мы все еще стоим с поднятыми руками, потомушто от такой чего угодно можно ждать, верно?

– Я щас задам один вопрос и повторять его не буду, – говорит старуха, снова поднимая ружье. – Оно мне понадобится?

Мы с Виолой переглядываемся.

– Нет, – говорю я.

– Нет, мэм, – отвечает Виола.

Мэм? думаю я.

– Это то же самое, что «сэр», красавчик. – Старуха закидывает винтовку за плечо. – Только про леди. – И приседает к Манчи. – А тебя как?

– Манчи! – лает тот в ответ.

– А, ну да, как же иначе! – Старуха треплет его за уши. – Ну а вы, щенки? – спрашивает она, не глядя на нас. – Вас как матушки окрестили?

Мы с Виолой опять переглядываемся. Называть свои имена не очень-то хочется, но старуха всетаки опустила ружье – честный обмен.

– Я Тодд. Она Виола.

– Чистая правда, – говорит старуха. К этому времени она уже уложила Манчи на спину и чешет ему пузо.

– Скажите, как еще можно перебраться через реку? – спрашиваю я. – Другие мосты есть? Те люди…

– Я Матильда, – перебивает меня старуха, – но так меня зовут только чужие, а вы называйте Хильди. Быть может, в один прекрасный день вы заслужите право пожать мне руку.

Я снова смотрю на Виолу. Если у человека нет Шума, как понять, что он сумасшедший?

Старуха хохочет.

– Смешной ты, пострел! – Она встает, а Манчи перекатывается обратно на живот и поднимает на нее влюбленные глаза. – Отвечая на твой вопрос: в паре дней езды отсюдова вверх по течению есть брод, а до мостов еще очень далеко – что в одну, что в другую сторону.

Старуха снова окидывает меня уверенным и ясным взглядом, едва заметно улыбаясь. Видимо, она опять читает мой Шум, но никакого прощупывания, как обычно бывает с другими, я не чувствую.

Пока она смотрит, до меня доходит сразу несколько вещей, и я начинаю соображать, что к чему. Похоже, Прентисстаун и впрямь изолировали из-за Шума, так? Потомушто передо мной стоит живая и здоровая женщина, которая смотрит на меня по-доброму, однако близко не подходит и всех гостей из моих краев встречает заряженным ружьем.

А если я заразный, то Виола почти наверняка заразилась и в эту самую секунду, пока мы разговариваем, уже умирает, и вряд ли мне будут рады в том поселении, скорей всего, мне велят держаться подальше, и тогда конец, верно? Мое путешествие закончилось, хотя я даже не успел сообразить куда иду.

– О, тебе и впрямь не будут рады, – говорит старуха. – Никаких «вряд ли» и «скорей всего». Но… – Тут она подмигивает, ей богу, подмигивает. – Нельзя умереть от того, чего не знаешь.

– Поспорим? – отвечаю я.

Старуха отворачивается и идет обратно к каменистой тропинке, по которой спустилась со скалы. Мы провожаем ее взглядом до самой вершины.

– Идете, нет? – спрашивает она таким тоном, бутто уже звала нас, и мы ее задерживаем.

Я смотрю на Виолу, и та объясняет старухе:

– Нам надо попасть в поселение. – Виола косится на меня. – Рады нам там или нет.

– Попадете, не волнуйтесь, – отвечает старуха, – для начала вам, щеняткам, надо поесть и выспаться. Это и слепой увидит.

Мысль о еде и отдыхе так греет душу, что на секунду я даже забываю о винтовке. Но только на секунду.

– Надо идти дальше, – тихо говорю я Виоле.

– Я даже не знаю, куда мы идем, – так же тихо отвечает мне она. – А ты? Только честно.

– Бен сказал…

– Так, щенятки, слушай меня: вы сейчас пойдете на мою ферму, хорошенько подкрепитесь и выспитесь – постель, правда, мягкой не будет, обещаю. А уж завтра утром отправимся в поселение. – Она произносит это слово нарочито громко и вытаращив глаза, как бутто высмеивает нас.

Мы по-прежнему не двигаемся с места.

– Хорошо, смотрите на это так, – продолжает старуха. – У меня есть ружьишко. – Для наглядности она им помахивает. – Но я прошу вас пойти.

– Почему мы отказываемся? – шепотом спрашивает Виола. – Давай просто посмотрим.

Мой Шум удивленно вскидывается.

– Посмотрим на что?

– Я бы не отказалась от ванны. И от отдыха.

– Я тоже, – говорю я. – Но за нами гонятся люди, которых одним сломанным мостом не остановишь, и к тому же мы ничего о ней не знаем. Вдруг она убийца или еще кто.

– Да вроде нет. – Виола кидает на старуху быстрый взгляд. – Немного тронутая, но это, кажется, не опасно.

– Кажется! Да что тут может казаться? – Если честно, я уже немного злюсь. – Люди без Шума вапще никем не кажутся.

Виола вдруг морщится и стискивает зубы.

– Брось, я не про тебя…

– Вечно ты… – Она умолкает и трясет головой.

– Что вечно? – шепотом спрашиваю я.

Виола только злобно щурится на меня и поворачивается к старухе.

– Подождите! Я только возьму вещи. – Голос у нее сердитый.

– Эй! – удивленно вскрикиваю я. Что, уже забыла, как я спас ей жизнь? – Погоди, нам велели идти по дороге. Мы должны попасть в поселение!

– Дороги – не всегда самый быстрый способ попасть в нужное место, – говорит старуха. – Вы еще не поняли?

Виола молча поднимает с земли сумку и хмурится, хмурится. Она готова идти – с первым попавшимся бесшумным человеком, – готова бросить меня по первому сладкому зову.

И она забыла то, о чем я не хотел говорить вслух.

– Я не могу пойти, Виола, – цежу я сквозь стиснутые зубы, ненавидя себя и краснея от стыда (даже пластырь отваливается). – Я носитель микроба. Я опасен.

Она оборачивается и ядовито произносит:

– Может, тогда тебе вообще не стоило сюда идти?

Я разеваю рот.

– Ты чего, серьезно? Вот так возьмешь и просто уйдешь?!

Виола отворачивается, но ответить не успевает: ее перебивает старуха.

– Щеночек, – говорит она, – если ты волнуешься, что заразишь подругу, мы с ней пойдем впереди, а ты поодаль. Тебя твой пес будет охранять.

– Манчи! – лает Манчи.

– Его дело, – говорит Виола и начинает взбираться на скалу, к старухе.

– Еще раз: меня зовут Хильди, а не «старуха», – говорит женщина.

Виола поднимается на вершину, и они, не сказав больше ни слова, уходят.

– Хильди, – повторяет Манчи.

– Заткнись.

Выбора у меня нет, так? Приходится топать за ними.

И вот мы шагаем по узкой, заросшей кустами тропинке, Виола и старуха Хильди впереди, мы с Манчи за милю от них, – навстречу неизвестно каким новым опасностям. Я постоянно оглядываюсь, опасаясь увидеть мэра, мистера Прентисса-младшего и Аарона.

Ну, не знаю. Как тут вапще можно что-то знать? Чем думали Бен и Киллиан – как я должен был к этому подготовиться? Согласен, за постель и горячую еду не жалко и под пулю пойти, но, может, это ловушка… И поделом нам, тупицам.

За нами погоня, мы должны бежать.

Хильди могла нас заставить, но почему-то не заставила, а попросила. И Виола говорит, что она хорошая… только откуда ей знать? Или бесшумные люди умеют читать мысли друг друга?

Ну, теперь поняли? Здесь сам черт ногу сломит.

Да и вапще, какая разница, что говорит Виола?

– Ты только посмотри на них, – говорю я Манчи. – Быстро они спелись. Прям не разлей вода!

– Хильди, – повторяет Манчи. Я замахиваюсь на него, но шлепнуть не успеваю: он припускает вперед.

Виола и Хильди о чем-то разговаривают: до меня доносится только неясное бормотание, ни слова не разобрать. Будь они нормальными Шумными людьми, мы бы сейчас спокойно болтали, и неважно, далеко я иду или рядом. Никаких тайн и секретов. Все бы тараторили без умолку, хотели бы они того или нет.

И никто бы не чувствовал себя изгоем. Никого бы не бросили одного при первом удобном случае.

Мы идем дальше.

И я начинаю думать.

И заодно позволяю им уйти подальше.

Я думаю, думаю…

Может, раз уж мы нашли Хильди, она и позаботится о Виоле? Спелись они только так, не то что со мной. Вдруг Хильди поможет ей вернуться на родину, потомушто я, очевидно, не могу. Мне вапще можно жить только в Прентисстауне, верно? Я носитель опасного микроба, который легко убьет ее и всех остальных, меня не пустят в новое поселение, а спать уложат в хлеву, с овцами и картошкой.

– Вот и все, правда, Манчи? – Я останавливаюсь и тяжело дышу. – Здесь нет никакого Шума, только мой. – Стираю пот со лба. – Нам некуда идти. Вперед нельзя, назад тоже.

Я сажусь на камень, постепенно сознавая, в каком ужасном положении я оказался.

– Нам некуда идти. Нечего делать.

– Нечего, Тодд, – говорит Манчи, виляя хвостом.

Так нечестно.

Нечестно, и все.

Тебе заказана дорога в твой единственный дом.

И ты всегда будешь один, до самого конца.

Почему ты так поступил со мной, Бен? Чем я это заслужил?

Вытираю рукавом глаза.

Вот бы Аарон и мэр пришли и забрали меня.

Скорей бы все это закончилось.

– Тодд? – лает Манчи, подходя вплотную ко мне и нюхая мое лицо.