Статья: Поворот темы 15 страница
том, что материал может быть так и не опубликован. Должны ли мы поступиться
возможностью сделать добро во имя написания статьи или написанием статьи -
во имя достижения конкретного добра?
Полагаю, такая постановка вопроса в некотором роде некорректна. Помню,
в «Комсомольской правде» однажды была затеяна на газетной полосе дискуссия:
если тонут одновременно физик и рабочий, а у читателя есть возможность
спасти только одного, кого надо спасать? Посыпались письма, мнения
разделились, нашлись доводы и за ученого, и за рабочего, а потом вдруг
кто-то сообразил, что сама постановка вопроса безнравственна. Так не будем
повторять той же ошибки. Пожарник должен тушить пожары, хирург — резать, а
журналист — писать, и если кто-то из вышеперечисленных не выполнит своих
обязанностей, нет смысла в его профессиональном существовании, поскольку все
«сгорит» к богу в рай. Но, с другой стороны, каждый из них не может не
совершать добрые поступки сверх всяких профессиональных «норм» и требований,
а потому пожарник выносит из горящего дома не только девочку, но и ее
любимую кошку, рискуя жизнью; врач оперирует в самолете или в подъезде дома,
хотя по «нормам» мог бы этого не делать; а журналист несется за тридевять
земель, чтобы помочь семнадцатилетнему юноше по имени Сережа, не размышляя о
том, что важнее — глобальное выступление в газете на тему о взаимоотношениях
родителей и детей по поводу ранней любви или душевный покой одного Сергея.
Короче говоря, не надо ставить в очередь заботы профессиональные и заботы
общечеловеческие. Одни вытекают из других, и что в нашем деле первично, а
что вторично, не подлежит обсуждению. Уж коли мы, как говорится, втянулись в
«дискуссию», для нас не дол-жно быть иного решения, как спасать одновременно
и физика, и рабочего, хоть душа вон.
Прежде всего, не вижу ничего дурного в том, что мы действуем как
«рядовые граждане», потому что это и необходимо, и прекрасно.
В холле «Комсомольской правды» на обелиске высечены имена шестнадцати
журналистов «Комсомолки», погибших в Великую Отечественную войну с
удостоверениями газеты, но как рядовые солдаты. Их смерть, жизнь и работа
остаются для нас примером и в мирное время. Мы всегда обязаны помнить, что
для журналистов никто не пишет «особых» законов, не придумывает «особой»
морали. Мы должны и работать и жить, принимая решения, и как газетчики, и
как рядовые граждане. Такой подход к работе — основа основ журналистики;
впрочем, вряд ли кто из нас воспринимает наше дело иначе.
Однако в сравнении с другими рядовыми гражданами мы несколько лучше
вооружены: у нас есть реальная возможность газетного вмешательства и
разоблачения зла, и эта угроза дамокловым мечом висит над
«заинтересованными» лицами и даже инстанциями. Зная это, а также зная, что
это знают все «заинтересованные», мы получаем преимущество для более
решительных и бескомпромиссных действий.
Провокация газетным выступлением — тоже оружие журналиста, тоже
нормальная, с моей точки зрения, форма его активного вторжения в жизнь.
Только пользоваться этим оружием следует осторожно, то есть профессионально.
Категорически нельзя позволять «личному» перехлестывать через край и сводить
с помощью газеты личные счеты. Надо всегда помнить, что мы работаем в
редакции как представители и выразители общественного мнения, а потому нам
следует постоянно ощущать свою ответственность перед читательскими массами.
Сотрудники отдела писем, например, получив чью-то жалобу и проверив ее с
помощью собкора «на месте», пересылают в соответствующую инстанцию, составив
«сопроводиловку», в которой выражают свое отношение к факту, то есть, по
сути дела, отношение редакции. Нет ни статьи, ни публикации, и между тем
«меры приняты»! Что это, как не форменная провокация газетным выступлением?
Возможно, слово «провокация» лучше заменить каким-то другим, например
«угроза», но суть от этого не изменится. Очерки-сты, по-моему, тоже могут
писать «сопроводиловки», звонить по телефонам и лично ходить по инстанциям
независимо от того, намерены или нет писать материал, — разумеется, с
санкции руководителей газеты, от имени которой они действуют, или, по
крайней мере, поставив руководство в известность. Впрочем, граница между
провокацией написания статьи и ее реальным опубликованием столь подвижна,
что даже это мое громогласное рассуждение на тему о некоторых наших
профессиональных «секретах», окажись оно доступно потенциально
«заинтересованным» лицам, вряд ли способно их успокоить.
Приведу короткий пример. Ко мне обратилась в Горьком, когда я собирал
материал об ударничестве на заводе «Красное Сормово», некая Валя М.,
технический работник заводоуправления: помогите с жильем! Супруг Вали,
Владимир, пошел работать монтажником на строительство Сормовской ТЭЦ по
объявлению, напечатанному в «Горьковской правде»: всем семейным в течение
трех лет гарантировали получение квартир. Но миновали три года, и уже
четвертый на исходе — квартиры нет, как говорится в таких случаях, и
«неизвестно». В один из дней я за-ехал на ТЭЦ, и, потрясенный моим визитом,
начальник стройуправления выдал мне официальный документ: квартира М. будет
дана в очередном квартале. Потом я вернулся в Москву, занялся своими
обычными делами, но в рабочий кондуит записал: «Квартира М. обещана таким-то
в первом квартале». Миновало время, и я позвонил из редакции начальнику
стройуправления. Как понимаю, он там решил, что все забыто, и потому еще
более, нежели в первый раз, был потрясен, услышав мой голос. Затем я
подстраховал дело вторым звонком из редакции, но уже в горисполком, намекнув
в разговоре, что история может приобрести «фельетонный характер». Через
неделю мне официально сообщили из Горького, что квартиру М. дали. Ни слова
благодарности от М. я, естественно, не получил, — они, может, и не знали о
моих усилиях, — но, если учесть, что ни одно доброе дело не остается
безнаказанным, я был рад хотя бы тому, что история не принесла мне
неприятностей.
«Эпопея» семьи М., (как и борьбы против «холодного дома»),
свидетельствует о том, что, если уж журналист берется за добрые дела, должен
к ним относиться не как к чему-то мимоходному и «междупрочному», а как к
занятию, требующему усилий, последовательности, настойчивости и ума. Это не
два пальца, небрежно поданные для рукопожатия, это вся рука, протянутая в
помощь.
Возникает вопрос: а почему бы в самом деле не вы-ступить в газете по
поводу квартирных дел семьи Вали М., не воплотить угрозу публикации в
реальность? Разве мало в этой истории типичного, назидательного и полезного
для всех? Ответ мой таков: я бы, возможно, и выступил, будь у меня
концепция, вникни я основательно в дело и разберись в деталях. Писать же, не
ощутив в полной мере проблемы, неприлично. Как говорил Г. Фиш, «тут нельзя
обойтись анафемой, тут нужен анализ». Но я был занят ударничеством на
«Красном Сормове», а следом по графику шла работа над повестью «Остановите
Малахова!» — короче говоря, как ни велик соблазн, разорваться невозможно.
Значит ли это, что, не вмешиваясь по каким-то причинам в попутное дело
серьезно, журналист может вообще миновать его?
Перехожу к еще одному уроку «Холодного дома». Когда я упорно и
настойчиво посещал его, «портя жизнь» сотрудникам и некоторым организациям,
я совершенно не надеялся на публикацию, во всяком случае на скорую. Но
понимал: увиденное мною и прочувствованное, так или иначе, осядет в памяти и
рано или поздно реализуется, увидит свет. Это осознание грело меня и давало
дополнительные силы. Гражданская война с «холодным домом» не теряла, таким
образом, профессионального оттенка. Удалось же мне спустя шесть лет после
опубликования в «Комсомольской правде» очерка «Семеро трудных» написать и
напечатать документальную повесть на том же материале без единой
дополнительной встречи с прежними героями! Но даже если бы ни строки т о г д
а, ни строки п о с л е, если бы все осталось только в моей памяти и умерло
бы вместе со мной, я не пожалел бы о силах, потраченных на борьбу с
«холодным домом». Эта эпопея закалила меня и сформировала мой образ
мышления, развивала самосознание, накапливала ту боль, которая, возможно,
прозвучала много позже в звуке сирены, описанной мною в «Малахове». И все же
не о настойчивости журналиста я веду сейчас разговор, не о его упорстве,
которые являются только с р е д с т в а м и для достижения цели, я говорю о
самой ц е л и: делать конкретное добро.
Закончу официальной справкой, которую я взял у товарищей по газете. Она
покажется, возможно, длинной, несколько сухой, но в ней квинтэссенция нашего
разговора. Итак, за пять месяцев одного только года (с января по май
включительно) в результате вмешательства журналистов «Комсомольской правды»,
без написания и публикации материалов, были приняты соответствующими
инстанциями следующие меры:
трудоустроено — 78 человек,
объявлены поощрения — 13 гражданам,
восстановлено на работе — 26 человек,
восстановлено на учебе — 7 человек,
восстановлены стипендии — 12 людям,
сняты незаслуженные взыскания — с 6 человек,
возвращены из мест заключения — 7 человек,
вручены награды — 18 людям,
предоставлена жилплощадь — 77 семьям
(где-то здесь и мои М.),
поставлены на очередь по жилью — 39 семей,
оказана материальная помощь — 29 людям,
предоставлено мест в детсадах и яслях — 12 детям,
госпитализировано — 23 больных,
пересмотрен размер пенсий — 7 пенсионерам,
отправлены на принудлечение — 26 алкоголиков,
опротестовано решений народных судов и отменено
постановлений органов прокуратуры — 101,
сняты с работы — 126 человек,
понижены в должности — 17 человек,
лишены производственных премий — 19 человек,
объявлено административных взысканий — 272 людям,
партийных взысканий — 36 членам партии,
комсомольских взысканий — 45 членам ВЛКСМ,
возбуждено уголовных дел — 81,
осуждены народными судами — 34 человека,
осуждены товарищескими судами — 16 человек,
отчислены с учебы — 15 человек,
лишены родительских прав — 8 отцов и матерей,
направлены в спец. ПТУ — 13 подростков.
Разумеется, все это не врачевание, это — фельдшеризм, который глубоко
не выясняет причин болезней, который лечит всего лишь по внешним симптомам и
проявлениям заболевания. Но если не в каждом фельдшере заложен врач, то в
каждом враче пусть присутствует добрый фельдшер! Когда человеку б о л ь н о,
хороши бы мы были, не облегчив боль, если бы позволили страдать, дожидаясь,
пока кто-то обнаружит причину заболевания, найдет кардинальный способ
лечения и решит проблему глобально!
На этом, пожалуй, и закончим разговор о конкретном добре и зле.
«При исполнении»
Я кладу в чемодан книгу. Непременно беру с собой книгу. Какую? Нет, не
просто для чтения, хотя и это неплохо. Для работы. Принцип подбора книг
может быть разный. Отправляешься, к примеру, на Дальний Восток, почему бы не
взять с собой чеховский «Сахалин»? Едешь писать об ударничестве — и берешь
томик В.И. Ленина со статьей «Как организовать соревнование». Путь газетчика
в колонию для несовершеннолетних — и в чемодан ложится «Трудная книга» Г.
Медынского или «Записки из Мертвого дома» Ф. Достоевского,. Командировка на
БАМ — очень кстати будет «Мужество» В. Кетлинской. Едешь разбираться в
конфликте или писать о каком-нибудь трудном деле, связанном с чьей-то
безнравственностью или даже преступлением, то что поможет тебе сохранить
холодное перо при горячих мыслях? Что даст душевное равновесие и умерит твой
пыл в изложении обстоятельств дела, подскажет верную тональность — и в
статье, и в поведении на месте? Мне лично — тургеневские «Записки охотника»
или «Вечное безмолвие» Д. Лондона.
Журналист, собирающий материал, — это ищейка, идущая по следу. След
может вывести и на положительный материал, и на негативный, не в том вопрос;
состояние газетчика — всегда в напряжении, зрение обострено, слух
насторожен, затраты умственной и физической энергии повышенные. Короче
говоря — стресс. А. Шпеер, четверть века отдавший следственной работе, в
документальной повести «Уголовное дело» прекрасно описывает это состояние.
Следователь выезжает на место совершения преступления, положим, убийства: он
едет в автобусе, прижав портфельчик к груди, ему наступают на ноги, толкают,
поругивают, и никто не видит, что едет следователь. И вот дом, где случилось
несчастье. Взволнованная толпа, с трудом сдерживаемая милиционером.
Появляется человек с портфельчиком, прижатым к груди. Как, по каким приметам
и признакам люди догадываются, что прибыл самый главный представитель
власти? Следователь и слова никому не успел сказать, ни жеста не сделал,
глазами не повел, а толпа мгновенно расступается, образуя коридор для
прохода, и милиционер уже держит под козырек, и следователь принимает все
это как должное, потому что находится «при исполнении служебных
обязанностей».
С нами, журналистами, происходит нечто подобное. Час или сутки назад мы
шли по коридору собственной редакции, никем не замеченные, нас по-следними
словами ругали на планерке, мы униженно одалживали друг у друга трешки, мы
были такими, «как все». Но вот, оформив командировку, мы оказываемся в
дороге, и что-то меняется в нашей психологии, в голосе, в походке, во
взгляде, и окружающие это прекрасно чувствуют. И нам ничего не стоит
одернуть любого хама, решительно вмешаться в уличный конфликт, потребовать в
гостинице тишины, выступить на совещании в присутствии любого местного
начальства, защитить женщину от хулигана, навести порядок на дискотеке,
словно у нас дипломатическая неприкосновенность.
Мы тоже находимся «при исполнении», что дает нам дополнительные силы и
решительность. Командировочное удостоверение, лежащее в боковом кармане
пиджака, как золотой червонец, гарантировано всем достоянием печатного
органа. И конечно же, не сами по себе мы становимся сильными, мы сильны
газетой, которую представляем. Но и сколько дополнительной ответственности
тяжелым грузом ложится на наши плечи! Мы не можем позволить себе в
командировке ни одного глупого слова, ни одного необдуманного поступка,
никаких фривольных или сом-нительных знакомств, ни вспышек злобы, ни вспышек
радости.
Постоянное ощущение взнузданности, пришпоренности. Живем, как под
стеклянным колпаком. Возможностей — тысяча, но и отвечать — за все!
Каким образом сбрасывать лишнее напряжение?
Я, например, достаю в таких случаях томик стихов:
Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановою
От занавески до дивана.
Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую
И край стены за книжной полкой.
Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка...
… Теперь, кажется, можно с головой хоть в омут.
Сбор материала
Поведение
Из человеческих качеств я, безусловно, сохранил бы во время сбора
материала по крайней мере одно: п о р я д о ч н о с т ь. Другие — в
зависимости от конкретной обстановки. Можно позволить себе быть хитрым,
глупым, доверчивым, подозрительным, мягким, злым, наивным, ехидным — любым,
если хочешь вернуться домой не с пустым блокнотом.
Я бы сказал, что мы похожи на актеров, входящих в роль по «системе
Станиславского», если бы не одно пикантное соображение. Дело в том, что
актерский талант — это прежде всего талант перевоплощения, который впрямую
не зависит от личных качеств исполнителя. Для того чтобы сыграть умного
героя, актеру не обязательно быть интеллектуалом. В журналистике подобное
невозможно. Нам никто не пишет текстов и не ставит мизансцен. Мы сами себе и
режиссеры, и драматурги, и исполнители. И потому, собирая материал, все
подчиняя этой цели, можем прикинуться кем угодно, оставаясь при этом умными,
принципиальными, честными, великодушными, стоящими на четких
мировоззренческих позициях, и во всех случаях жизни — порядочными. Именно
эти качества, сочетаемые с любой временной маской, должны быть гарантом
чистоты наших помыслов, а нам самим они дают возможность не заходить слишком
далеко. Добавлю к сказанному, что журналист, действующий прямолинейно,
какого бы ума и таланта он ни был, обрекает себя на великие трудности,
которые, увы, не всегда преодолимы.
Можно ли сделать из этого вывод, что для достижения цели — сбора
материала — «все средства хороши»? Нет, такого вывода делать не надо.
Способность журналиста к перевоплощению только тогда хороша, когда он имеет
дело непосредственно с источником сведений, — во-первых; совершенно не
годится, когда он общается с людьми, никакого отношения к сведениям не
имеющим, — во-вторых; и когда способность эта ограничена определенными
рамками — в-третьих. Так, например, нам необходимо умерять наш апломб, какую
бы роль мы ни играли, потому что мы действуем не только от своего имени, но
и от имени газеты, — правда, при этом никогда не терять достоинства.
Со мной произошел однажды такой случай. Едва я перешел из «Литературки»
на работу в «Комсомоль-скую правду», как вскоре отправился в командировку в
один областной город. Прежде всего я решил явиться в горком комсомола, так
как тема была непосредственно связана с деятельностью городской
комсомольской организации. Если идти в горком, то к кому? Разумеется, к
«первому». Пришел. Попросил секретаршу доложить. Она доложила и сказала:
«Посидите». Я присел. Жду в приемной пять минут, десять, двадцать, даже
интересно стало — заиграл апломб. Наконец через полчаса мне предложили
войти. Не подавая руки секретарю горкома и еле сдерживая волнение, я сказал:
«Мне ничего от вас не нужно, визит мой предполагался как визит вежливости.
Но я обескуражен вашим приемом, а потому заявляю, что иду жаловаться первому
секретарю обкома!» И, развернувшись, сразу направился в обком, благо он
находился в том же здании. Пришел. Попросил секретаршу доложить. Она
доложила и сказала: «Посидите, пожалуйста». И я просидел в приемной у
«первого» сорок минут! Убежден, что секретарь горкома предвосхитил мой
приход. И правильно сделал. Отличный урок на всю жизнь! Конечно,
командированные — не гости, они люди занятые, ведущие счет времени, но и
«хозяева» тоже не бездельники, этого нельзя забывать.
У журналиста не должно быть никаких престижных требований, он вполне
может обойтись без люкса в гостинице, без стула в президиуме, без «особого»
места в машине, без подобострастия в глазах окружающих, без «пропустить!»,
«немедленно выполнять!», «предоставить!» и т. д. Конечно, нельзя ронять
марку нашей «фирмы», но и превозносить ее ни к чему. Возможно, я говорю
банальные вещи, и кое-кто заметит, что это АВС журналистики, — но таблицу
умножения мы тоже знаем, однако нужно еще уметь ею пользоваться.
Если бы кто-нибудь подсчитал, сколько рекламаций на поведение
журналистов ежегодно приходит в газеты! Сколько из-за этого срывается
публикаций! Сколько гибнет прекрасных замыслов, верных тем и беспроигрышных
фактов! Сколько добра остается несделанным и сколько зла — ненаказанным!
Говоря о поведении журналиста в командировке, я преследую, таким образом, и
сугубо меркантильную цель, потому что наше ровное и достойное поведение -
гарантия не только успешного сбора материала, но и его нормального
прохождения на газетную полосу. Если нам удается так вести себя в
командировке и если нам н е м е ш а ю т работать — это уже помощь, а уж если
п о м о г а ю т — считайте, за нас работают!
Тактика и стратегия
Общую задачу, то есть стратегическую, мы решаем, думаю, в зависимости
от привезенной концепции: она помогает очертить круг лиц, с которыми надо
встретиться, и сумму сведений, которые необходимо получить. Что же касается
очередности встреч и методов получения сведений, то эта задача -
тактическая, а тактику диктует журналисту конкретная обстановка.
Приведу пример. Мне пришлось собирать материал для очерка под названием
«Извините!», впоследствии опубликованного в «Комсомольской правде».
Ф а к т был такой. Некий М-ский, главный врач сан-эпидстанции
небольшого подмосковного города, имел постоянные трения с городским
начальством, а в итоге был уволен с работы. За что? За то, что принципиально
отказывался принимать объекты, построенные с нарушением санитарных норм.
К о н ц е п ц и я (в сжатом виде). На людях типа М-ского, подчиняющихся
только закону, не умеющих «входить в положение» и решительно говорящих
лицам, требующим от них покорности и смирения, непробиваемое «извините!»,
держится в стране порядок, хотя эти люди и неудобны для окружающих.
С т р а т е г и ч е с к а я з а д а ч а. Подтвердить кон-цепцию суммой
конкретных сведений, для чего: встретиться с теми, кому М-ский «мешал жить»;
выяснить, почему они шли на нарушение законов, чем руководствовались и
какими располагают доводами; осмотреть объекты, введенные в строй вопреки
позиции М-ского, опросить людей, живущих в домах, принятых без подписи
М-ского; выяснить мотивы, которыми руководствовался М-ский, ведя борьбу за
законность; проверить и уточнить эти мотивы у родственников и друзей
М-ского, а также узнать, легко ли, трудно ли жилось ему в быту; добыть
доказательства неправомерной деятельности городского начальства, то есть
незаконные акты о приемке объектов, и т. д.
Т а к т и ч е с к а я з а д а ч а. Начать с подробного разговора с
М-ским; затем познакомиться с документами, находящимися в его распоряжении;
потом явиться в горисполком к главному архитектору, у которого должны
храниться все акты, и внимательно их просмотреть; обойти два-три жилых дома
и поговорить с жильцами; затем повторить обход с участием городского
начальства и М-ского, с непременным заходом в те же квартиры и т. д.,
определяя методы и способы получения сведений в каждом конкретном случае.
И вот, представьте, у городского архитектора я натыкаюсь на акт о
приемке 70-квартирного дома, в котором стоит поддельная подпись главного
врача санэпидстанции; во всяком случае, М-ский категорически утверждает, что
как член приемочной государственной комиссии этого акта никогда не
подписывал, сколько его ни заставляли. Документ «убийственный». Вместе с
архитектором, держа под мышкой всю толстую папку, куда был вшит акт,
немедленно отправляюсь к председателю горисполкома. Так и так, говорю,
полюбуйтесь и решайте, что будем делать. Председатель исполкома смотрит на
документ, потом на часы и отвечает, что время уже позднее: давайте, мол,
завтра утром соберем совещание и разберемся детально. Возражений с моей
стороны нет. На моих глазах папка препровождается в сейф, и я ухожу со
спокойной совестью.
Утром следующего дня все «заинтересованные» в сборе, они сидят в
кабинете председателя исполкома и ждут меня. Начинается совещание.
Председатель достает из сейфа папку, передает мне и предлагает высказаться.
Я говорю о том, что, к сожалению, еще имеются факты прямого нарушения
закона, даже преступления, и с этими словами листаю папку, дабы
продемонстрировать поддельный акт. Слева направо листаю, справа налево -
акта нет! Поворачиваюсь к председателю исполкома и спрашиваю: «Простите, а
где акт?» — «Какой?» — спокойно говорит он, глядя на меня невозмутимым
взором. «Да тот, — отвечаю, — который мы вчера с вами смотрели здесь же, в
кабинете, в присутствии архитектора!» — «Когда смотрели? — спокойно говорит
председатель и поворачивается к главному архитектору: — Разве мы что-нибудь
вчера смотрели?» Архитектор недоуменно пожимает плечами: «Вы что-то путаете,
товарищ корреспондент».
Участники совещания делают общее движение, как в театре при открытии
занавеса. У меня темнеет в глазах и появляется единственное желание: тихо
отойти в угол кабинета, зарядить автомат и оттуда — несколькими короткими
очередями. Но я беру себя в руки. Стараюсь скрыть волнение, собираю в кейс
бумаги, ранее выложенные на стол. Делаю это медленно, чтобы собраться с
мыслями. В кабинете стоит торжествующее молчание, все смотрят на меня. Я
встаю. Искусственно улыбаюсь. Потом слышу свой собственный голос: «Вы плохо
знаете нынешних журналистов, дорогие товарищи. Нет, не такие мы простаки.
Еще вчера вечером я снял фотокопию с документа, она у меня в чемодане. Но
делать здесь мне больше нечего!» — и обнаруживаю себя уже в дверях кабинета.
«Да что вы, что вы! — кричит председатель. — Мы пошутили! Товарищ
Аграновский, вот он, акт, пожалуйста!» Документ у меня в руках. И совещание
продолжается...
Я чуть было не проиграл. Почему? Плохо продумал тактику. Мне бы хоть на
секунду предположить, что возможно подобное, и я действительно снял бы
фотокопию со злополучного акта.
Однако описанная ситуация влечет за собой еще один вывод. Тактический
просчет журналиста не трагедия, как бы драматически ни выглядела картина. В
конце концов обошелся бы я и без этого акта: доказательств неправомерной
деятельности приемщиков зданий было предостаточно, поскольку поиск шел в
правильном направлении. А вот просчет стратегический — гроб всему замыслу: и
потеря всех доказательств, и невозможность докопаться до истины. Копаешь,
копаешь, а вылезешь на поверхность — да куда же ты копал, дорогой товарищ
стратег, в какую сторону?
Методы
Из-под пера журналиста могут выходить два типа материалов: критические
и положительные. Впрочем, деление это весьма условное, хотя бы потому, что
положительные очерки нередко содержат элементы критики, критические -
элементы позитивные, а с некоторого времени родилась формула: «критика
положительным примером» в том смысле, что не стоит ругать собственную плохую
жену, если с тем же эффектом можно похвалить хорошую у соседа. Я уж не
говорю о том, что даже «чистая» критика не должна быть наотмашь, особенно в
тех случаях, когда мы ищем причины негативных явлений, ставим проблему,
рассматриваем ее со всех сторон.
И тем не менее, говоря о методах сбора материала, я каждый раз буду
акцентировать внимание на том, какой материал имеется в виду: позитивный или
негативный. На стратегической задаче это обстоятельство, возможно, почти не
сказывается, но с тактикой журналиста и его поведением происходят некоторые
метаморфозы.
Так, например, собирая материал с намерением «хвалить», мы,
естественно, оказываемся в ситуации, при которой чувствуем себя желанными
гостями тех, к кому являемся, а они становятся гостеприимными хозяевами.
Подобная психология вносит коррективы в общие принципы нашего поведения.
По-человечески теплея, мы позволяем себе расслабиться и расковаться: можем
пойти в гости к герою, отобедать с вином, с кем-то пооткровенничать — короче