Учебное пособие: Архитектура Москвы 1920-х годов

--PAGE_BREAK--

4.Коммуна и человек. Жилые дома и клубы
Теперь перейдем к конкретным постройкам в Москве 1920-х годов. В первую очередь надо было решать жилищную проблему. Жилищное строительство после нескольких лет разрухи и гражданской войны возобновилось только в 1923-1924 годы, и сводилось, в основном, «к достройке и восстановлению домов, разрушенных во время войн», или к приспособлению фабричных корпусов и освобождённых военных казарм под квартиры рабочих. Доходные дома, покинутые владельцами, передавались в собственность заводам и советским учреждениям, которые были обязаны следить за своевременным ремонтом здания и «невселением» посторонних. С 1922 года юридически к рабочим домам-коммунам приравнивались все дома, закреплённые за Райсоветами. Выделялись «коммуны красной молодежи», располагавшиеся в бывших студенческих общежитиях, фабричных корпусах и рабочих казармах. Нужно было срочно строить свои дома будущего.

В 1926 году Моссовет объявил конкурс на проект дома-коммуны на 750-800 жильцов. Первую премию получил Г.Я. Вольфензон и его соавторы С.Я. Айзикович и Е. Волков, построившие в 1926-1927 годах дом-коммуну на улице Лестева. Это П-образное в плане сооружение, в центральной части которого располагались столовая, детские ясли, детский сад, зал собраний, комнаты для групповой работы. На плоской крыше должен был находиться солярий, а в боковых корпусах – общежития и отдельные квартиры на две-три комнаты, с кухнями. По тому же принципу (и также по заказу Моссовета) был построен хавско-шаболовский жилой комплекс (1929-1931 годы, Н.Н. Травкин, Б.Н. Блохин и др. архитекторы группы АСНОВА). Всего было запроектировано 24 пяти-шестиэтажных жилых корпуса, детский сад и котельная. Главные жилые комнаты выходят на южную сторону, а северные фасады лишены балконов и почти ничем не примечательны – сюда выходят кухни и ванные.

Более радикально к вопросам быта подошел И.С. Николаев в своем знаменитом студенческом доме-коммуне на ул. Орджоникидзе (1929). Здесь все личное, индивидуальное сведено к минимуму. Здание включает два самостоятельных объёма: вытянутую на 200 м восьмиэтажную «пластину» с 1 тысячей двухместных, аскетически обставленных «спальных кабин», трёхэтажный корпус для дневного пребывания с вестибюлем, столовой, залами для занятий и связывающий их санитарный корпус с душевыми кабинами и раздевалкой, где каждый жилец обязан был принимать душ и переодеваться. Жилые комнаты превратились в спальные ячейки 2,7 х 2,4 м.

Отмена личного касалась и отношений между мужчиной и женщиной. В 1928 году в статье о строительстве соцгородов «Мощные базы нового быта: СССР строит жизнь, достойную человека» Луначарский напишет, что «в социалистическом городе семья старого типа окажется совершенно отмененной. Разумеется, будет по этому поводу и шипение относительно «свободы любви», «разврата» и т.д. Но мы пойдем мимо всего этого шипения, помня те великие заветы социалистических учителей о новых свободных формах отношений между полами, которые неразрывно связаны с социализмом». Предполагалось, что семья разрастется до 1000–3000 человек. Луначарский утверждал, что «только такая «семья» в полторы – три тысячи человек представляет собой экономный в отношении общественного хозяйства и достаточно культурный широкий человеческий коллектив». А инженер Н.С. Кузьмин, проектируя коммуну в Анжеро-Судженске, разработал концепцию НОБ (Научной Организации Быта), согласно которой он разделил население коммуны на возрастные группы и составил круговую диаграмму «график жизни». Бытовой процесс для каждой возрастной группы Кузьмин расчленил на семь разделов: «1. отдых, сон, восстановление сил; 2. питание; 3. половая жизнь; 4. воспитание детей; 5. культурное, физическое развитие; 6. хозяйственное и санитарно-гигиеническое обслуживание; 7. медицинское обслуживание». Для каждой возрастной группы было составлено расписание ежедневных занятий. Бытовой процесс взрослых начинался с пробуждения по сигналу радиоцентра коммуны, 5 минут отводилось утренней гимнастике, на умывание уходило 10 минут; 5 минут были, по желанию, зарезервированы на прием душа, 5 – на одевание, 3 минуты на поход в столовую, завтрак занимал 15 минут и т.д. В соответствии с этим графиком должна была быть осуществлена архитектура дома-коммуны: «Встали рабочие после сна, ушли из спальни. Кровати откидываются <...> Площади спален рассчитывались исходя из графика движения и оборудования этих комнат. Оборудование следующее: откидные к стенам кровати, стол, тумбочки и шкафы для халатов. График движения: рабочий встал (по зову радио из радиоцентра, регулирующего жизнь коммуны), откинул кровать, прошел к своему шкафу, надел халат и туфли и вышел в гимнастическую комнату, где он может сделать гимнастику, принять душ, умыться и надеть чистый, заранее приготовленный специальным персоналом, верхний костюм».

Против подобного подхода выступал Тео ван Дусбург: «Представьте себе, что градостроительство и строительство жилья будут сведены только к тому, что наиболее экономичным образом удовлетворяет наши материальные жизненные потребности. Для любой практической потребности тогда, например, будет точно подсчитано количество необходимых кубических метров, и все лишние пространства будут беспощадно отсечены. Архитектурная форма станет полностью зависимой от наших движений, рассчитанных с помощью системы Тейлора. Не приведет ли это к абсолютной жесткости и стерилизации нашей жизни? Не придают ли функционалисты слишком большое значение нашим материальным жизненным функциям?» (журнал «Строительная промышленность»). А в 1934 году уже и бывшие единомышленники критикуют Кузьмина – М.Я. Гинзбург, ранее неоднократно предоставлявший архитектору слово на страницах журнала «Советская архитектура», пишет о его проекте: «Безупречный конвейер, по которому течет здесь нормированная жизнь, напоминает прусскую казарму».

Некоторые уступки еще не наступившему коммунизму и новому быту были сделаны в жилом доме Наркомфина (1928-1930 годы; М.Я. Гинзбург, И.Ф. Милинис, инж. Л.С. Прохоров). Это, пожалуй, один из самых знаменитых памятников конструктивизма в Москве. Комплекс включал шестиэтажный жилой дом и соединённый с ним переходом на уровне второго этажа корпус, в котором размещались детский сад и столовая. Вдоль сквозных коридоров на втором и пятом этаже располагаются двухэтажные квартиры (кухня в нижнем ярусе, спальня наверху). Весь объём жилого корпуса поднят над землёй на круглых столбах, чем обыгрываются возможности каркасной конструкции. Обобществленный быт проявляется в оборудовании столовой и детского сада, однако имеются и отдельные квартиры.

Несколько особняком стоит собственный дом архитектора К.С. Мельникова, построенный им в 1927-1929 годах в Кривоарбатском переулке. Казалось бы, строить собственный особняк в социалистической стране – безумная, «буржуазная» идея, которую лишь чудесным образом удалось осуществить. Однако дело обстоит не совсем так. Строительство личного особняка Мельникова рассматривалось в том же ключе, что и строительство поселка Сокол – как проект новых домов для трудящихся. Во всех официальных документах он значился как опытно-показательное сооружение. Кроме того, в основу планировки дома положено все то же самое понятие нового быта. Стоит обратить внимание на то, что спальня – третье по величине помещение в доме (после гостиной и мастерской хозяина), и она предназначена для совместного сна всех членов семьи. Конечно, тут сказался и повышенный интерес самого архитектора к проблеме сна – так, он планировал построить санаторий «Сонная соната» и парк «Зеленый город», в котором располагались бы 12 корпусов для сна на 4000 спящих. На созданном им пропагандистском плакате по этому поводу были надписи «Сон – лечебный фактор! Думающий иначе – больной», «Спать должно по цехам», «Лечить сном вплоть до изменения характера». Однако в архитектуре его особняка подчеркивается идея именно совместного сна. Была и общая туалетная комната, где стояли шкафы с одеждой всех членов семьи. Таким образом приоритет отдавался не личному, но общественному, – мастерская была самой большой комнатой в доме, и у каждого была собственная рабочая комната. Кроме того, задачам эпохи – экономии строительного материала и ускорения строительства отвечает необычная конструкция дома – два цилиндра, врезанные один в другой. А «ковровая» кладка внешних стен, обладающих множеством шестигранных отверстий, позволяет менять функциональность внутренних помещений.

Среди других жилых домов, построенных в Москве в 1920-е годы – Студенческие общежития МВТУ в Анненгофской роще (1920 год, Б.Н. Блохин, Б.В. Гладков, А. Зальцман), Студенческий городок в Дорогомилове (1929-1930 годы, Б.Н. Блохин, Б.В. Гладков, А. Зальцман), Студенческий городок во Всехсвятском (1929-1930 годы, Б.Н. Блохин, Б.В. Гладков, А. Зальцман Жилой дом общества «Динамо» с клубом и магазином (1928-1932 годы, И.А. Фомин, А.Я. Лангман), Жилой дом кооператива «Крестьянская газета» (1927-1930 годы, Н.А. Ладовский), Жилой дом Госстраха на М. Бронной (1926-1927 годы, М.Я. Гинзбург), Дом-коммуна на ул. Лестева (1926-27 годы, Г.Я. Вольфензон, С.Я. Айзикович, Е. Волков), Студенческий дом-коммуна (1929 год, И.С. Николаев).

Вторым важнейшим направлением после жилой застройки в 1920-е годы было строительство клубов. Каковы задачи клубного строительства? Вот как их сущность сформулировал профсоюз коммунальных рабочих в положении «К разработке проектов наших клубов»:

1.                 «Клуб есть место, где рабочие должны получить знание, культурные развлечения и отдых.

2.                 Клуб, как лаборатория, должен быть приспособлен к нашим поколениям (взрослые рабочие, молодежь и пионеры). Нельзя забывать и физкультурников.

3.                 Клуб – не строгий храм какого-то божества, в нем надо добиться такой обстановки, куда бы рабочего не тащить, а он сам бы бежал туда мимо дома и пивной. Таким образом не следует строить клуб только для политических занятий клуб должен, если сумеет, показать, как надо строить новый быт.

4.                 Несмотря на то, что в клубе должен быть зрительный зал со сценой, на 800-900 человек и малый зал человек на 100-150, он не должен походить на театр или кино, в смысле распланировки помещений надо иметь в виду различные кружки…

5.                 Так как члены нашего союза по роду своей работы в большинстве вынуждены работать в одиночку, необходимо создать такую обстановку, которая говорила бы о мощи коллектива и рабочего класса.

6.                 Индустриализация – база социализма, поэтому некоторые моменты творчества архитектуры желательно соединить с индустриализацией…».

Для Лефовцев и всех сторонников новой эстетики строительство клубов было еще и потому важным делом, что они видели в клубе антитезу театру. В 1924 году в статье «Не в театре, а в клубе!» О. Брик писал: «Театр бьется в своей коробке и не может из нее вылезть. Не помогают никакие конферансье, никакие прохождения через публику, выезды «на местах», злободневные вставки и т. п. вылазки крепко замурованного рампой актера. Пробовали взрывать «изнутри». Неудачно. Динамитчики-взрыватели добросовестно растрачивали свои запасы динамита, – но результат получился неожиданный: вместо взрыва – блестящий фейерверк во славу все той же театральной твердыни (см. «Лес» Мейерхольда, «Гроза» Таирова и пр.). Да надо ли взрывать театр? Пусть стоит архивным памятником искусства и старины. Новая театральность сформируется без него и вне его, – не в специальных театральных коробках, а в гуще зрителей, – в клубе!». А в 1927 году Вит. Жемчужный определил основные задачи клуба так:

1.                 «Кузница пролетарской культуры.

2.                 Место, где формируется рабочая общественность.

3.                 Своеобразный дом отдыха, дающий ежевечернюю зарядку на следующий рабочий день».

Больше всего клубов в Москве создано К.С. Мельниковым. Первым был построен дом культуры им. И. Русакова (1927-1929 годы) на Стромынке для Союза транспортников МКХ. Три огромных консоли, впечатляющих каждого, кто подходит к зданию, являются балконами зрительного зала. По воспоминаниям архитектора, в то время от строителей требовали залы с одним амфитеатром, без ярусов и лож – считалось, что это демократично. В качестве компенсации пространственной упрощенности Мельников расчленил часть амфитеатра как бы на три ложи – так появилось и разделение, и общность. Кроме этого, эти балконы можно было отгораживать от зала специальными перегородками, создавая из них отдельные аудитории. Как ни странно, здание клуба не совсем подходит для театральной деятельности – для спектаклей там слишком маленькая глубина сцены.  Другое решение предложил архитектор для клуба кожевников «Буревестник» (1928-1930 годы). Там торжествовала идея изменяемости форм и функций – фойе можно было переоборудовать в бассейн. Происходить это должно было так: партер убирали, пол раскрывали, а ряды кресел в боковых частях зала становились трибунами. Однако это смелое предложение не было осуществлено – бассейн не построили, по выражению Мельникова, «из-за тугого младенчества техники». В 1990-х годах здание было отремонтировано. Хотя этот ремонт и вызвал многочисленные нарекания, – в частности из-за искажения интерьеров и упрощения рисунка оконных проемов, – но на данный момент «Буревестник» находится в самом хорошем состоянии из всех зданий К.С. Мельникова.

Клуб завода «Каучук» (1927-1929 годы) был построен в согласии с планом «Новая Москва» – на пересечении бульварного кольца «Г» с Плющихой. Отсюда необычная форма сектора в четверть круга, обращенного дугой к перекрестку. И в этом клубе была предусмотрена трансформация внутренних пространств – центральная часть могла подниматься до уровня балконов, высвобождая место для проведения массовых действ. Эта идея не была осуществлена, возможно, по техническим причинам, а возможно и потому, что массовые действа, эта важная идейная составляющая жизни 1920-х, были уже не к месту в 1930-е.

Другие клубы Мельникова в Москве – клуб Дорхимзавода с фабрикой-кухней (1927-1929 годы), клуб фабрики «Свобода» (1927-1929 годы).

Программным было строительство дворца культуры автозавода им. Лихачева (1931–1937 годы, братья Веснины) на месте Симонова монастыря. Это последнее по времени строительство рабочего клуба, и оно как нельзя лучше подходит для демонстрации приоритетов и намерений власти. Для постройки этого гигантского сооружения был наполовину снесен Симонов монастырь – взорвали пять из шести его церквей. Погибли Успенский собор, колокольня, надвратные церкви, Сторожевая и Тайнинская башни, были уничтожены все могилы на территории обители. От монастыря уцелела лишь южная стена с башнями, трапезная палата с церковью Сошествия Святаго Духа и хозяйственная постройка. Было уничтожено и монастырское кладбище (прах известных культурных деятелей, таких, как Д.В. Веневитинов, С.Т. Аксаков перенесли на Новодевичье кладбище). «Культурный Днепрострой» – так в печати называли строительство нового клуба. В центре западного фасада клубного корпуса, законченного в 1937 году, выстроена стеклянная полуротонда, над которой возвышается купол обсерватории – так архитекторы отметили место снесенного собора. Символика очевидна – там, где был очаг мракобесия, теперь очаг культуры. На месте старого святого места строится то, что свято для нового поколения людей. Общественность приветствовала открытие нового комплекса. К.Г. Паустовский писал о нем так: «Дворец культуры похож со стороны на глыбу черного хрусталя. Он сверкал радиусами белого цвета и раздвигал ночь – ночи приходилось прятаться в глухие башни Симонова монастыря, покрытые черными лишаями. В потолках сиял невидимый свет. Казалось, что обширное здание не имеет веса и опирается не на стены и колонны, а на просторные геометрические линии». Действительно, дворец культуры автозавода можно назвать одним из совершенных памятников московского конструктивизма; его внешний вид обращает на себя внимание четко выделенными объемами, а Т-образный план клубного корпуса позволил сгруппировать помещения по секторам с отдельными входами. Система лестниц, связывающая зал и фойе с гардеробом, кафе, бильярдной и служебными помещениями, добавляет выразительности пространственному решению интерьера. Впрочем, задуманный братьями Весниными комплекс не был достроен. Им пришлось отказаться от запланированного театра на 4000 мест и спортивного корпуса – к 1937 году стало ясно, что конструктивистская эстетика больше не отвечает пожеланиям «партии и народа».

Крайне интересным памятником является клуб имени Зуева, построенный в 1927–1929 годах по проекту И.А. Голосова. Союз коммунальников объявил конкурс на проект нового клуба, и голосовский был признан лучшим (он обошел, в частности, К.С. Мельникова, предложившего проект в виде пяти врезанных друг в друга цилиндров одного диаметра). А. Шадрин назвал здание Голосова «конструктивистским Парфеноном». Его эффектная, геометрически уравновешенная композиция как бы надета на стеклянный цилиндр угловой башни. Это отражение идеи Голосова о том, что архитектурное сооружение должно иметь доминанту – своеобразное композиционное ядро, вокруг которого концентрируется и которому подчиняется архитектурная масса, организованная в соответствии с определенным четко заданным ритмом. А ритм, в свою очередь, представляет собой чередование масс и элементов различной ценности. Угловая ротонда была любимым приемом классицизма, однако у Голосова подобная тема обретает новое звучание – геометрические формы – куб, параллелепипед, цилиндр – четче противопоставлены друг другу и по-новому организуют пространство вокруг дома. По Лесной улице должно было пройти новое Бульварное кольцо, куда и выходил бы торцевой фасад здания.

Кроме собственно клубов к числу культурно-развлекательных учреждений относится и планетарий, построенный М.О. Барщем и М.И. Синявским в 1927–1929 годах. Это высокое здание было изначально задумано как полемическое по отношению к стоящей рядом церкви Покрова в Кудрине (научное знание против «опиума для народа»). Церковь позже снесли, а храм науки остался стоять. Планетарий должен был стать частью целого образовательного комплекса, в который входили бы еще зоопарк, музей естественной истории и библиотека. Однако из запланированных построек возвели только планетарий. Купол планетария водружен на цилиндрический объем, разделенный на три яруса: в нижнем – гардероб и технические помещения, в среднем фойе, в третьем – зрительный зал на 1440 человек. Зал был перекрыт подвесной полусферой, на которую проецировалось звездное небо. Планетарий на Садово-Кудринской был тринадцатым по счету в мире. До того один планетарий был в Австрии, один в Италии и десять в Германии. Перед началом строительства архитектор Барщ путешествовал по среднеазиатским республикам, и в архитектуре здания прослеживается связь с мусульманскими культовыми постройками. Первому московскому планетарию В.В. Маяковский посвятил стихотворение «Пролетарка, пролетарий, заходите в планетарий»:

Кроме астрономических показов, после которых посетители оставляли в книге отзывов такие строки: «Сидя в Планетарии на сеансе, я вспоминаю, как трудящиеся, часто терпевшие поражение в борьбе с угнетателями, отступали, устремляя взоры на неведомое небо, где они надеялись найти избавление», тут шли феерические шоу (в частности «Салют Победы» после войны) и работала реактивная секция Стратосферного комитета Осоавиахима. С 1937 по 1940 годы работал Звездный театр, составленный из актеров разных театров. Им были поставлены три пьесы: «Галилей», «Джордано Бруно», «Коперник». Несколько лет назад планетарий был перестроен – его подняли на шестиметровую платформу, чтобы увеличить объем на два этажа. Это сильно изменило его облик и авторскую концепцию.

Отдельно стоит рассмотреть произведения так называемой промышленной архитектуры в Москве. Конструктивисты прославились тем, что сделали явственным каркас здания, его техническую, связанную не с человеком, а с машиной сущность, обнажили конструкцию, подчеркнув геометрические формы и систему опор. Такие приемы как нельзя лучше подходили для индустриальной архитектуры. Неслучайно первым памятником, возведенным в Москве после революции, стала радиобашня В.Г. Шухова – настоящая башня Третьего Интернационала. Было решено возвести новую радиобашню в связи с тем, что Ходынская радиостанция не справлялась с объемом радиограмм. А после того, как в мае 1920 года она временно вышла из строя, необходимость создания новой радиостанции стала особенно острой. Первоначальный проект предусматривал возведение башни высотой в 350 м. Однако из-за нехватки металла в молодой республике пришлось сократить высоту до 140 м. Материала все равно не хватало – по особому указанию Ленина на строительство было выделено 10 000 пудов железа из военных запасов. Четкий шестиярусный силуэт башни – гиперболоида вращения – стал как бы новым Иваном Великим советской Москвы. В течение нескольких лет здание башни было самым высоким не только в Москве (Иван Великий – 80 м), но и во всей стране (Исаакиевский собор в Санкт-Петербурге – 120 м). Башня сочетает в себе ажурность и легкость – на единицу ее высоты израсходовано в три раза меньше металла, чем на единицу высоты Эйфелевой башни в Париже. Строительство башни велось без лесов и подъемных кранов. Верхние секции по очереди собирались внутри нижней и при помощи блоков и лебедок поднимались друг на друга. Еще в 1896 году Шухов изобрел способ устройства сетчатых (стальная сетка с ромбовидными ячейками) гиперболоидных башен, и в том же году он построил свою первую сетчатую водонапорную башню на Нижегородской ярмарке (высотой в 32 м). Шаболовская башня была введена в строй 19 марта 1922 года и использовалась сначала для радиотелефонной связи центра с «местами», а с осени 1922 года стала использоваться и для радиовещания на центральные районы страны. Значение ее трудно переоценить, причем как практическое, так и символическое. Первая значительная постройка новой власти представляла собой символ научных достижений (радиотехника, передовые инженерные методы строительства), воплощенных в тянущемся ввысь здании – горделивое утверждение грядущей победы коммунизма на всей земле.

Важнейшим памятником технической архитектуры в Москве стал Комплекс ЦАГИ на улице Радио, строившийся группой архитекторов (А.В. Кузнецов, Б.В. Гладков, Г.Г. Карлсен, С.Н. Кожин, В.Я. Молчан, И.С. Николаев, А.С. Фисенко) с 1924 по 1931 год. Это здание снова связано с небесной сферой, правда, на этот раз не по своей символической форме, а по назначению. Комплекс строился для гидродинамических испытания самолетов и гидропланов. Кроме лабораторий, здесь находилась самая большая в мире аэродинамическая труба, где можно было испытывать не модели, а целые детали самолетов в натуральную величину. Кирпичные здания футляры организованы так, что горизонтали гидроканала противопоставлена вертикаль аэродинамической лаборатории. Своеобразным символом комплекса стал ветряк на вершине лаборатории.    продолжение
--PAGE_BREAK--