Доклад: Джули & Джулия. Готовим счастье по рецепту 8 страница

Помимо устриц и барашка в луковом соусе, Сэм вполне мог угощать своих гостей еще одним блюдом – аспиком из яиц. Аспик из яиц – это яйца‑пашот в желе. Технически, если верить словам Джулии – а во всем, что касается аспиков, ей лучше верить, – само слово «аспик» обычно обозначает готовое блюдо, а «желе» означает само желе, в котором лежат яйца или что‑то еще. В случае с аспиком из яиц – а это был мой первый аспик – желе готовилось из телячьих ножек. Думаю, если бы Сэм делал желе, то непременно таким же способом. Точнее, кто‑то другой сделал бы это за него. Трудно представить, чтобы Сэм сам варил желе из телячьих ног. Ведь, как выяснилось, когда готовишь желе из телячьих ног, на кухне пахнет, как в кожевенной мастерской. Если верить моему небольшому опыту, то и на вкус желе, как кожа в кожевенной мастерской.

Сначала надо замочить и отдраить эти ноги, одним словом, сделать все, чтобы они не так сильно воняли, а затем очень долго варить их на медленном огне вместе с соленой свиной шкуркой, пока все желирующие вещества из ножек и шкурки не перейдут в бульон. Когда бульон застынет, он превратится в очень твердое желе, которое вполне может удержать в своих резиновых лапах яйцо‑пашот, или куриную печень, или отварную говядину, или все, что придет вам в голову.

Полагаю, можно с уверенностью сказать, что, когда я бралась за свою кулинарную эскападу, ни одна живая душа – ни я, ни читатели моего блога, ни, разумеется, Эрик – не предполагала, что дело дойдет до аспика из яиц. И это хорошо, потому что аспик из яиц способен заставить похолодеть даже самую отважную душу.

Листочки эстрагона, выложенные крест‑накрест поверх белоснежных яиц, напоминали меловые кресты на дверях домов, где жили зараженные чумой. Но нас, то есть Эрика, Гвен и меня, это не смутило, и одним движением вилки мы разрушили наш аспик из яиц. Видимо, желе получилось не таким твердым, как положено, – оно скользило по тарелке и превращалось в непристойную лужицу. Оно было скользкое, как шелковое белье, только вот шелковое белье никогда не выглядит так отвратительно. Растерзанные яйца‑пашот предстали перед нашими глазами в виде месива, и это было совсем не похоже на то, что обычно помещают на обложку журналов о гастрономии.

К тому же у всего этого был легкий привкус копыт.

Крис первой выразила свой протест в ответ на мой рассказ об аспиках. «Неужели нельзя было просто пропустить эти аспики?!!! Я больше не выдержу!!!» Крис у нас в Проекте зарекомендовала себя как довольно истеричная дама. Но в том, что касается аспиков, не у нее одной была такая реакция.

Изабель предложила не есть приготовленные аспики, а как‑нибудь законсервировать их, как произведения искусства. Читатель под именем RainyDay2 написал: «Когда Джулия сочиняла „Искусство французской кухни“, аспики были последним писком. Все что угодно считалось „изысканным“, стоило только сделать из этого заливное (в те времена все французское считалось a‑ля мод, даже пудели…). Но сейчас‑то какой смысл мучиться?»

Читатель по имени Стиволино поддержал начинание, и все, кто время от времени почитывал мой блог (я в шутку стала называть их почитателями), хором затянули: не хотим больше читать об аспиках, и точка.

Признаться, и я ввязалась в Проект вовсе не для того, чтобы учиться готовить идеальные яйца в желе. Конечно же нет. По правде говоря, я уже не помню, почему вообще его начала. Вспоминая те несколько дней до начала Проекта, я помню лишь, что плакала в вагонах метро, сидела за своей перегородкой в офисе, записывалась к доктору, и еще помню, как неотвратимо приближалось что‑то с ноликом на конце. Помню то чувство, словно идешь по бесконечному коридору, вдоль которого тянутся запертые двери. Потом я повернула ручку, она поддалась, и перед глазами какая‑то темень, а потом – бац! – и я уже чахну над плитой в полночь на ярко освещенной кухне, взмокшая и промасленная. Я не стала другим человеком, нет; я оставалась тем же самым человеком, которого вдруг забросили в какую‑то параллельную реальность, где все вращается вокруг Джулии Чайлд. Я не помню момент перехода – странно все‑таки устроена память, – но в одном я не сомневалась: я вдруг очутилась в каком‑то совсем другом месте. Старая вселенная сдалась под гнетом энтропии. В том старом мире я была всего лишь скоплением атомов, принявших форму посредственной секретарши, которая боролась с деградацией. Но здесь, во вселенной Джулии, законы термодинамики работали во всю мощь. Энергия здесь никогда не пропадала, она переходила из одного состояния в другое. Здесь я брала масло, сливки, мясо и яйца и превращала их во вкусную еду. Здесь мой гнев, отчаяние и ярость алхимически преобразовывались в надежду и маниакальный восторг. Здесь при помощи раздолбанного ноутбука и слов, что приходили мне в голову в семь утра, я могла дать людям то, что они хотят, а может, даже то, что им необходимо.

Но я не могла понять природу движущей мной силы. Это был не вызов, который я ненароком сама себе бросила: я в жизни не реагировала на «слабо». И уж точно не Джулия Чайлд. Год назад Джулия значила для меня еще меньше, чем Дэн Эйкройд, а это, поверьте, кое о чем говорит. Теперь же она стала центром моего существования, но даже Джулия, при всем моем уважении, не могла служить рычагом, приводящим в движение целую вселенную! И на протяжении всего этого времени, до возникновения Великой Аспиковой Дилеммы, я нахожу радость в том, что удовлетворяю нужды моих почитателей. Этого достаточно, чтобы проживать каждый день и не задаваться вопросом, с чего это вдруг моя жизнь стала такой странной. Удивительно, как легко ко всему привыкаешь.

Но потом мои читатели вынесли вердикт – больше никакого аспика. Застыв вместе со мной на краю великих темных Аспиковых болот – в общей сложности девяти рецептов, – читатели дали мне добро: не лезть в эти дебри.

Они хотели как лучше. Но я пребывала в ужасной растерянности. Читатели останутся со мной, если я откажусь от аспиков; мало того, бесконечные описания вареных копыт и всевозможных продуктов в холодном желе станут серьезным испытанием их преданности. Но я знала, как должна поступить. Меня неумолимо влекло вперед, причем не по собственной воле (кто по собственной воле станет готовить аспик?), а по воле людей, которые во мне нуждались (по крайней мере, мне стало казаться, что в этой параллельной вселенной мои читатели во мне нуждаются, по неизвестной мне причине). Меня влекла какая‑то непреодолимая сила, та, что кроется где‑то за горизонтом или в недрах земли. Она пугает меня, но сопротивление бесполезно.

Аспик из яиц, спровоцировавший приступ читательского отвращения и последовавший за ним экзистенциальный кризис, предназначался в качестве так называемой закуски для ужина на День благодарения, который, слава богу, удался, не считая закуски. Его приготовление заняло несколько дней – не потому, что он готовится так долго, а потому, что перед каждым шагом мне надо было заново собираться с духом. Сначала я приготовила само желе, и этот запах, о котором я уже упоминала, заставил меня покинуть кухню и отбил охоту готовить, по меньшей мере, на сутки. Затем желе нужно было остудить, снять жир, а это, скажу я вам, еще то удовольствие. В бульон нужно добавить взбитые белки и, медленно помешивая на маленьком огне, дождаться появления пузырьков и осветления бульона. При этом надо держать кастрюлю на краешке конфорки, чтобы бульон кипел с одной стороны. Каждые пять минут нужно поворачивать кастрюльку на четверть круга, пока не обойдешь полный круг – все четыре стороны света. Затем нужно процедить бульон через марлю, выложенную в дуршлаг, белок очистит бульон от мути, а комочки останутся на марле.

Именно такие манипуляции мог бы проделывать наш друг Сэм, если бы запасы в сундуках иссякли, а на руках у него осталась бы горсточка золотоносного песка. Но, как ни странно, это сработало. И все же, проделав такую колоссальную работу, мне бы хотелось получить результат, который не вонял бы так сильно рогами и копытами. Мне стало настолько обидно, что пришлось зайти на eBay и накупить себе там винтажных шмоток в утешение.

Потом настала очередь варить яйца. Я все еще не стала мастером по варке яиц‑пашот; к тому же эти яйца нельзя утопить в сырном соусе – они будут лежать на виду, покрытые прозрачным желе из телячьих копыт, поэтому выглядеть должны красиво. Сделать их красивыми удалось тоже не сразу.

Затем мне предстояло соединить яйца и желе по всем правилам. Тут главное не забыть, какой слой идет за каким. Вначале на дно каждой формочки наливается тонкий слой подогретого желе. По крайней мере, так говорится в книге. У меня были маленькие прозрачные стеклянные формочки, подаренные на Рождество. У меня есть и настоящие формочки для заливного, но одну из них забрал себе Эрик и держал в ней мыло для бритья. Эрик бреется по‑старинке, с помощью мыла и помазка, поскольку такой совет он вычитал в журнале GQ, а Эрик слушается GQ во всем, что касается техники бритья. Впрочем, я тоже иногда пользуюсь его мылом, ему, видите ли, не подходит дешевый крем за полтора доллара, и он покупает дорогущее средство от Kiehl.

Короче говоря, разлив первый слой по формочкам, я отправила их в холодильник для застывания. Затем вскипятила воду в маленькой кастрюльке и бросила в кипяток горсть листиков эстрагона всего на несколько секунд, после чего воду слила, листики обсушила и убрала в холодильник. После того как листики остыли, а желе почти затвердело, предстояло выложить эстрагоновые крестики поверх желе. Меня так взбесила эта возня с крошечными листиками, что после того, как я закончила эту процедуру и отправила формочки обратно в холодильник, мне срочно потребовалось утешение, и я посмотрела две серии подряд «Баффи – истребительницы вампиров»: сначала ту, где Ксандером овладел демон, а затем ту, где Джайлз, обретя подростковую гиперсексуальность, занимается сексом с мамой Баффи, чтобы снять проклятие.

В День благодарения мне пришлось встать в шесть утра, чтобы покончить, наконец, с этими чертовыми яйцами. Я снова подогрела желе и положила в охлажденные формочки поверх каждого крестика из эстрагоновых листьев по яйцу‑пашот. Яйца следовало класть наименее красивой стороной вверх. В моем случае этот совет был бессмысленным. Затем яйца нужно было залить жидким желе и снова поставить в холодильник для финальной стадии охлаждения. Было восемь утра, и хотя мне еще предстояло приготовить праздничный ужин – жареного гуся с капустой, луком и зеленой фасолью, а еще суфле, – голова моя закружилась от счастья. По сравнению с чертовыми яйцами в желе оставшаяся готовка казалась мне похожей на викторианский пикничок с кружевными зонтиками, белыми платьицами, игрой в вист и корзинками, которые носят слуги.

Так и вышло. По крайней мере, все прошло гладко, как я и рассчитывала. Может, и не совсем, но, в любом случае, к шести часам, когда явилась Гвен, я просто летала, хоть и была измучена приготовлением своего первого аспика и весь день пила только диетическую колу. Но все равно летала, хоть и умирала с голоду.

Гвен вежливая и заботится о моих чувствах. Она попробовала аспик из яиц и сразу же поняла, что больше никогда в жизни есть его не будет, но, тем не менее, проявила благородство и сказала:

– Джули, ты тут ни при чем – это просто блюдо такое. – Такая она, Гвен, – сама доброта. Мне хотелось ей верить, я кивнула в знак согласия, но в голове зазвенел знакомый голосок: он твердил, какими «неотразимо изысканными» могут быть аспики, и мне стало стыдно.

Но у аспика из яиц есть одно преимущество: если начать с него ужин на День благодарения, все остальные блюда в сравнении с ним покажутся невероятной вкуснятиной. Поэтому когда мои гости прикончили изумительного сочного гуся с хрустящей корочкой, чернослив, фаршированный паштетом из утиной печенки, капусту с каштанами, стручковую фасоль и лук в сливочном соусе, об аспике уже никто не вспоминал, и никто даже не возразил, когда я заявила, что после ужина займусь приготовлением шоколадного суфле – абсолютно безумная мысль, бредовое порождение больного ума. Затем, скормив аспик кошкам, которые остались весьма довольны, мы устроились на диване для ежегодного праздничного просмотра фильма «Настоящая любовь» – традиция, заложенная в тот год, когда мой братец жил с нами в Бэй‑Ридж. Мы тогда еще придумали игру на основе фильма: выпивать рюмочку каждый раз, когда кто‑нибудь произнесет слово из трех букв. (Правда, вот эта традиция не прижилась, и если вы видели фильм, то поймете почему.) Жирная пища и вино подействовали на Эрика как снотворное, и через двадцать минут после начала фильма он заснул на том эпизоде, где убивают Гари Олдмана. Но мы с Гвен продержались до не менее впечатляющей сцены убийства Джеймса Гандольфини и так напились, что ей пришлось заночевать на диване и на завтрак съесть порцию яиц ан‑кокот в качестве лекарства от похмелья.

Есть две разновидности друзей: те, кто вдохновляет тебя на самое лучшее и прекрасное, и те, кто не прочь вываляться с тобою в грязи. Гвен из второй категории. Она как чертик на моем плече. Салли воодушевляет меня на поиски в себе внутреннего благородства, призывает любить себя и относиться к своему телу, как к храму. Мечтает, чтобы я перестала так много пить и обратилась к психологу. Наверное, мне нужно больше времени проводить с ней. Но в трудные времена, когда на улице ледяной дождь, а на кухне яйца в желе, мне почему‑то не верится в лучшее и не хочется идти в спортзал вместе с Салли, мне хочется откупорить бутылку спиртного, распечатать пачку «Мальборо» и тусануться с кем‑нибудь, кто согласен объедаться сливочным соусом и смотреть повторы сериалов по телику. В отличие от Гвен, мне повезло, что я всего лишь секретарша из дурного района, которая любит водку и сигареты, а не бисексуальная стриптизерша, нюхающая кокаин. Ведь чем больше вероятность потенциальной катастрофы, тем ярче проявляется талант Гвен по растлению невинных.

Не хочу вводить вас в заблуждение. Гвен вовсе не развратница, не способная контролировать себя, не Фальстаф, принявший облик симпатичной языкастой маленькой блондиночки, которая умеет одеваться (и я говорю это как человек, чей язык несет в себе почти бездонные запасы яда). Просто она умеет подстраиваться под ситуацию. Если мне хочется напиться, обожраться вкусностей, посмотреть четыре серии «Баффи» подряд и выкурить столько, что на следующий день чувствуешь себя пепельницей, Бог свидетель, она со мной. Если бы она дружила с Салли, возможно, они вместе поступили бы в аспирантуру или записались в школу бикрам‑йоги. Но она дружит со мной.

Наверное, если вспомнить, какой сомнительный совет я ей дала по поводу ситуации с Митчем, еще непонятно, кто на кого плохо влияет. Но я все же склонна стоять на своем.

Наступил декабрь. Как‑то раз я назначала Бонни встречу по электронной почте, и до меня вдруг дошло, что более четверти Проекта уже пройдено. И еще до меня дошло, что я даже не знаю, сколько рецептов уже позади. В тот вечер я поспешила домой, чтобы подсчитать в книге те маленькие галочки, которыми я отмечала освоенные рецепты, – они выглядели как дорожка из хлебных крошек. (Вообще‑то, хлебных крошек там тоже хватало, как, впрочем, и остатков другой еды, забившейся в корешок: от нее даже слипались страницы.) Как выяснилось, встревожилась я не зря.

– Эрик, я не успеваю.

– Что?

– Как «что»? Мой Проект в срок! Ты что, с Луны свалился?

С ручкой в руке я сидела над открытой книгой и на полях спортивной странички «Таймс» подсчитывала в столбик свои достижения. На столе лежали два лососевых стейка, купленных за неприличную сумму в турецкой лавке рядом с офисом, и ждали, когда их обжарят и обмакнут в соус а‑ля мутард – это что‑то вроде поддельного (Джулия говорит «похожего», но я люблю называть вещи своими именами) соуса холландез, в который для интереса подмешана горчица. Рядом с рыбой съежился пакет слегка подвядшего бельгийского цикория, который я собиралась подрумянить на сливочном масле. Не слишком сложное меню. Не то что фуа‑де‑воляй‑ан‑аспик [29]– пример того, что жизнь могла бы потребовать от меня куда больше напора, храбрости и других хороших качеств!

Из гостиной на полную громкость звучали новости. В раковине покачивалась устрашающая гора посуды, а Эрик как ни в чем не бывало сидел на кухонной табуретке с ноутбуком на коленях и играл в «сапера». Он проигрывал.

– Я растолстела до размеров кашалота, и все ради чего? Год жизни потратила зря! Черт. Проклятье! БУДЬ ВСЕ ПРОКЛЯТО!

С годами у Эрика выработалась защитная тактика – выборочный слух. Эта эволюционная особенность была мне знакома – у моего отца точно такая же. Ее преимущества налицо – не приходится выслушивать каждый истерический припадок жены, и оттого экономится много времени. Однако и я в ответ овладела техникой соответствующего увеличения громкости, которая оказалась весьма эффективным методом борьбы с такой глухотой. В случае если Эрик все же решит отреагировать, то окажется в весьма невыгодном положении, так как не слышал половины моих жалоб и потому не будет знать, как лучше ответить, чтобы истерика прекратилась. К тому же, поскольку он меня не слушал, моральное преимущество на моей стороне. Вот так и работает теория Дарвина, друзья мои.

– Ничего ты зря не потратила. Я с этим не согласен.

– Значит, с тем, что я разжирела, как кит, ты согласен? Неужели все так плохо? (Вот видите?)

– Что? Нет! У тебя все получится. Сколько ты уже освоила?

– Сто тридцать шесть рецептов. Считая сегодняшний вечер, сто тридцать восемь.

– Вот видишь? Больше четверти уже сделано. Ты просто умница!

– Да нет же, нет и нет. У меня впереди аспики! Мне придется очистить от костей утку. Можешь хотя бы представить такое – у целой утки отделить мясо от костей? Куда уж там. Твоя голова слишком уж занята новостями и «сапером», чтобы тратить время на какую‑то ерунду, даже если эта ерунда для твоей жены важнее всего на свете!

Наша кошка Максина воспользовалась тем, что я отвлеклась, и взгромоздилась прямо на «Искусство французской кухни». Книга соскользнула со стола и полетела на пол вместе с перепуганной жирной кошкой. Максина удрала с раздраженным и униженным видом; задняя обложка книги оторвалась от корешка. Когда я подняла книгу и отыскала рецепт соуса а‑ля мутард, Эрик уже скрылся, прихватив с собой ноутбук и оставив после себя ауру обиды и злости. Мое ощущение морального превосходства растворилось в тумане.

Мне расхотелось этим заниматься. Лосось с соусом а‑ля мутард и жареный цикорий получились хуже некуда – почему‑то из‑за цикория у лосося усилился противный рыбный привкус, а цикорий в сочетании с рыбой еще больше горчил. У нас с Эриком не было секса уже месяц, и что‑то подсказывало мне, что и сегодня засуха вряд ли кончится. Но остановиться я все же я не могла.

Гвен и Митч общались на деловой почве почти год, разговаривали по телефону, но лишь после того, как он приехал в Нью‑Йорк на съемки рекламы и увидел ее, между ними завязался роман. В то утро именно она открыла ему дверь.

– Знаменитая Гвен, как я полагаю, – произнес он с улыбкой и, подойдя к ее столу, стал стягивать перчатки с роскошной медлительностью профессионального убийцы.

– Мм… да?

– Наконец‑то мы увиделись. Митч из лос‑анджелесского представительства. – Он протянул руку.

Митч был не слишком высок и даже не слишком хорош собой, если присмотреться, хотя темные волосы и были по‑модному растрепаны, а пальто выглядело таким дорогим и роскошным, что Гвен невольно захотелось к нему прикоснуться. Ничего себе пальтишко, учитывая, что он из Лос‑Анджелеса и надевает его не больше двух раз в год – когда зимой приезжает в Нью‑Йорк. Гвен воскликнула «ой! здрасьте! рада встрече!», но вышло это громче и писклявее, чем ей бы хотелось.

– Фил говорил, что ты похожа на молодую Рене Зельвегер. – Гвен, которая всю жизнь обожала Рене Зельвегер по причинам, мне непонятным, которая не раз слышала это сравнение от своего босса Фила, того самого, что кусает ее за плечо, на этот раз ограничилась гримасой. Митч продолжил: – Ничего он не понимает. По мне, так ты вылитая Мэгги Гилленхол.

– О, прекрати. – Щеки Гвен раскраснелись.

– Не думай, что я всем подряд говорю, будто они на кинозвезд похожи. Нет, серьезно – я работал с Мэгги. Вы с ней как близнецы. – И пристально вглядываясь, склонился над ее столом. – Только ты уменьшенный ее близнец, близняшка‑эльф.

Гвен понимала, что улыбается как идиотка, но ничего не могла с этим поделать.

– Что ж, от Фила не стоит ожидать целомудренных суждений о красотках. – Его большие темные глаза улыбались ей, и он, казалось, занимает гораздо больше пространства в узкой комнате, несмотря на свой небольшой рост. – Он у себя?

Когда они с Филом вышли из кабинета и отправились на съемки, Митч помахал ей ручкой и подмигнул, и на этом их многозначительное общение закончилось. Гвен хоть и была слегка очарована им, прямо как Бриджет Джонс (как ни досадно), но не придала этому разговору особого значения.

Однако через три дня ей пришло сообщение от Митча.

– Очень жаль, мини‑Мэгги, что у меня не было возможности напоить тебя и сделать с тобой все, что заблагорассудится. Не собираюсь повторять эту ошибку при следующем визите в Нью‑Йорк.

Он не оставил Гвен ни единого шанса.

Насколько я понимаю, секс по телефону всегда был маргинальным занятием, которому предавалась относительно небольшая, специфическая группа одиноких и несчастных людей. Но с рождением Интернета радости анонимного неконтактного секса стали доступны широким массам. Теперь достаточно щелкнуть мышкой, чтобы найти десятки и сотни сайтов, посвященных единственной цели: чтобы молодые люди обоих полов, независимо от убеждений, выбрали киберсекс не от безысходности, а в качестве одного из многих способов удовлетворения, доступных в нашем безграничном мире. Я, конечно, не социолог, поэтому прошу прощения, если ошибусь, но мне кажется, что большинство этих сверхсовременных потребителей сексуальных удовольствий не слишком часто выбирают секс по телефону. На мой взгляд, тому есть простое объяснение: написанный текст намного сексуальнее.

Вот, к примеру, мы с Эриком до сих пор вместе благодаря сексуальности письменного слова. Учась в колледже, мы жили в разных штатах, и на нашу долю выпало немало полуночных звонков с шепотом и вздохами. Но огонек не погас только благодаря письмам. Весь первый курс я прожила словно в тумане, вновь и вновь переживая похожее на пытку ожидание – увидеть конверт в почтовом ящике. Потом весь день я таскала его в рюкзаке, пока, наконец, не наступал вечер, и тогда, лежа в постели, я разбирала мелкий почерк и те слова, что были зачеркнуты, затем писала трепетный ответ и снова мучилась до прихода следующего письма. Удивительно, как я сессию не провалила.

Поэтому я могу понять, что было на душе у Гвен, когда они с Митчем начали свою страстную интернет‑переписку. Если вы когда‑нибудь занимались чем‑то подобным – а если вы не замужем и не женаты, работаете в офисе и вам нет сорока лет, ответ почти стопроцентно «да», – вы поймете, что практически невозможно сопротивляться сочетанию продуманности и спонтанности, которые предоставляет интернет‑общение. К тому же в двадцать первом веке ответы приходят почти мгновенно, и перед этим совершенно невозможно устоять. В ответ на случайное признание коллеги можно придумать остроумный выпад, в котором изящнейшим образом сочетается смелость и видимое безразличие, выбирая при этом каждое слово, каждое сокращение. Все мысли о работе исчезают, стоит лишь погрузиться в эту литературную головоломку, но как бы вы ни старались, в ту самую секунду, когда вы нажмете на кнопку «отправить», сожаление не замедлит себя ждать: вам начинает казаться, что вы слишком по‑детски или претенциозно пошутили или употребили слишком вульгарное или же двусмысленное слово. Вам станет уже не до профессиональных обязанностей, потому что вы будете представлять, как он сидит в своем офисе за четыре тысячи миль и испытывает те же муки творчества, что и вы недавно, если только он, страшно подумать, решил не отвечать? Вы будете испытывать муки проклятых, пока его иконка снова не возникнет на вашем экране:

– Знаешь, что случается с такими бессовестными обезьянками, как ты, Мэгги? Им устраивают порку.

А когда он вскользь упоминает, что женат уже восемь лет, вас уже так глубоко затянуло, что такие мелочи кажутся незначительными.

Приготовление фуа‑де‑воляй‑ан‑аспик принесло мне гораздо меньше страданий, чем аспик из яиц, прежде всего потому, что достаточно было один раз попробовать желе из телячьих копыт, чтобы понять, что готовый желатин и бульон из банки и есть лучший способ приготовить аспик, если твое имя Джули, а не Джулия. (Вообще‑то, меня тоже зовут Джулия, но никто и никогда меня так не называл, видимо, я для этого имени слишком несерьезная. Джулии бывают отважными, похожими на древнегреческих богинь и даже немного грозными; Джули – это чирлидерша образца семидесятых с двумя хвостиками и в коротких шортах. Никому и в голову не взбредет в шутку кокетничать в Интернете с девушкой по имени Джулия. Правда, со мной тоже никто никогда в Интернете не кокетничал, но, видимо, имя тут ни при чем – просто мне скоро тридцать и во мне десять фунтов лишнего веса, заработанных на одном только сливочном масле.)

В случае с фуа‑де‑воляй‑ан‑аспик в желе погружается куриная печень, которую сперва обжаривают на масле с луком‑шалотом, затем тушат в коньяке и дают остыть. Холодную печень опускают в желе; поверх каждого кусочка можно положить ломтик трюфеля, если вы можете себе это позволить и при этом не остаться без крыши над головой. Я не могла, поэтому обошлась без трюфелей и просто охладила блюдо до застывания. На ужин мы с Эриком и Гвен съели фуа‑де‑воляй‑ан‑аспик с гарниром из конкомбр о бер, то есть из печеных огурцов.

– Конкомбр? Не нужен нам никакой конкомбр! – заявил Эрик, когда я поставила перед ним тарелку. Гвен таращилась на свою с немым ужасом. В тот вечер она позвонила мне и попросила разрешения прийти на ужин; у нее выдался ужасный день на работе. И хотя я намеревалась нарядиться в какое‑нибудь неприличное белье и, наконец, соблазнить своего мужа, я согласилась, потому что с тех пор, как началась вся эта катавасия с Митчем, Гвен частенько впадала в депрессию. Ее депрессии были настоящими, похожими на грозовую тучу, и я по сравнению с ней выглядела жалким любителем. Теперь бедняжка, должно быть, недоумевала, зачем обратилась за помощью к друзьям, которые, как ей было известно, попытаются подбодрить ее аспиком и печеными огурцами.

Эрик первым взялся за дело и предпочел начать с аспика. Съев один кусочек, он пожал плечами.

– Угу.

Воодушевленные такой реакцией, мы с Гвен также отважились попробовать.

Ну что сказать о фуа‑де‑воляй‑ан‑аспик? Это блюдо оказалось совсем даже не гадким. Только вот зачем есть куриную печень холодной да еще и в желе, когда можно съесть ее горячей и без всякого желе?

Конкомбр о бер лежал на тарелке и ждал – обмякший, бледный, в крапинках мелко порезанной петрушки.

– Ну, Эрик, давай, ты первый, – сказала я.

Эрик поддел вилкой полоску огурца и робко откусил кусочек. Его глаза округлились, лицо ничего не выражало, прямо как у ребят из «Южного парка» перед тем, как они выдадут что‑нибудь эдакое. Трудно было угадать, что у него на уме.

– Ну как? – хором спросили мы с Гвен.

– Угу.

Я тоже попробовала кусочек.

– Угу!

– Так вкусно или нет? – Гвен тоже откусила кусочек и тоже сказала: – Угу!

Ну что сказать о печеных огурцах? Это было просто откровение! Они не становятся вялыми и на вкус остаются огурцами. Только вкуснее, потому что огурцы я не люблю.

После ужина я проводила Гвен вниз до самой двери, а Эрик тем временем мыл посуду.

– Спасибо за огурцы. Они удались!

– Не за что. Домой доберешься? – я придержала входную дверь.

– Конечно, вот мой автобус. – Она вышла на холодную улицу и помахала автобусу, который как раз выезжал из‑за угла. Он остановился, и она побежала. Но прежде чем сесть в автобус, обернулась и крикнула:

– Он приезжает! Митч. Завтра вечером.

Смутно помню выражение ее глаз, когда она посмотрела на меня, прежде чем сесть в автобус, – отчасти панический страд, отчасти глупая радость.

И я ощутила укол зависти.

Поднявшись наверх, я сняла спортивные штаны, футболку и кроссовки и соблазнительно встала в дверях кухни в лифчике и трусах, которые в кои‑то веки были из одного комплекта.

– Дорогой, может, домоешь посуду завтра?

– Видимо, придется – горячая вода кончилась. – Эрик вымыл руки, повернулся, смерил меня взглядом от пяток до макушки и произнес: – Мне нужно проверить почту, – после чего подхватил ноутбук и в последующие сорок пять минут читал новости на сайте Си‑эн‑эн.

Я чувствовала себя куриной печенью в желе.

Я работаю секретарем в государственной компании и потому прекрасно знаю значение слова «тягомотина». Взять хотя бы заполнение закупочных бланков. Но хотите узнать, что такое настоящая тягомотина? Это блюдо под названием пуле ан желе аль эстрагон[30].