Доклад: Джули & Джулия. Готовим счастье по рецепту 10 страница
– Ничего, – тоскливо вздохнула я. – По крайней мере, ничего из того, что приготовила я. Мама мне не разрешает.
– Что?!
– Она купила корзину с закусками в магазине деликатесов.
Изабель тряхнула меня за плечи.
– Ну все, Джули. Беру дело в свои руки.
В чем Изабель не откажешь, так это в том, что язык у нее подвешен хорошо: она бы и лед эскимосам продала. Вдобавок она очень настырна. Весь вечер она обрабатывала маму, то подсаживаясь к ней у барной стойки, то подкарауливая в уголке на кухне. От нее было не скрыться.
– Так скажите, Элейн, вы гордитесь Джули и ее затеей? По‑моему, она просто богиня на кухне.
– Что?
– Без всяких сомнений. Вы же видели отзывы? Читатели просто обожают Джули! Она для них настоящее вдохновение!
– Ну да… наверное…
По правде говоря, мама даже и не задумывалась о том, что меня кто‑то читает. Сама она исправно читала мой блог, но воспринимала его скорее как историю болезни, пытаясь усмотреть в записях признаки надвигающегося безумия.
– Но вас это, конечно, не удивляет, ведь женщины из семьи Фостер всегда были такими – способными на все!
(Фостер – моя девичья фамилия. Среди женщин моего возраста и социально‑экономического статуса, которые умудрились выскочить замуж (таких немного), считается, что те, кто берет фамилию мужа, не иначе как природная аномалия.)
– Наверное… Но Изабель, я так за нее переживаю! Она такая упрямая, стоит ей вбить себе в голову какую‑нибудь идею, она начинает так надрываться…
– Бросьте, Элейн! У Джули всегда и все прекрасно получалось. Помните группу поддержки?
– Еще бы не помнила! В этом‑то все и дело! Она тогда похудела на двадцать фунтов и каждый вечер рыдала перед сном!
– Именно. Целый год она питалась одной жвачкой и кока‑колой, и мы все были уверены, что хорошим это не кончится, но все кончилось хорошо, а какие она научилась делать махи! Ей бы пойти в юношескую лигу. Кстати, вы в курсе, что Генри тоже читает блог?
Генри был моим бывшим из школы – одиннадцать лет назад я ушла от него к Эрику, и он все никак не мог меня за это простить. Маме он всегда очень нравился.
– Правда?
– Ага. Он тоже очень гордится Джули.
– Как мило.
– Ваша дочь просто молодчина. Готовит, чтобы искупить наши грехи! (Это была ее излюбленная новая фраза. Она даже хотела нанести ее на футболку.) – Изабель попробовала жареную креветку. – Неплохо. Для готовой магазинной еды неплохо.
Тут вмешался Хитклиф, не дав Изабель разрушить весь эффект от проделанной работы.
– Знаете, мне кажется, вся эта готовка не так уж вредна для психики Джули. Ну, учитывая, что это Джули. Сам видел, как она распотрошила дюжину артишоков и даже не взвизгнула ни разу. Даже странно.
– Но я читала о том, чем она занимается! Она слишком много на себя взвалила!
Хитклиф всегда умел положить конец спору – в этом отношении он просто гений.
– Мам. Ты вылитая бабушка, знаешь? Ты это специально?
И это сработало. В тот самый вечер мама согласилась, с многочисленными вздохами и закатыванием глаз, что если уж без этого совсем никуда, то ладно, пусть я приготовлю что‑нибудь на Новый год.
– Спасибо, Изабель.
– Не за что. Это самое малое, что я могу сделать, чтобы твой проект не загнулся. Но погоди, я сейчас тебе такое расскажу. – Она схватила меня за руку и потащила на родительскую террасу. Там было так тепло, а может, просто так казалось моей закаленной нью‑йоркскими ветрами коже. Правда, Изабель в своем тюлевом платье дрожала, подталкивая меня к креслу‑качалке. Вид у нее был загадочный. Усадив меня, она наклонилась и зашептала: – Помнишь тот сон, который мне приснился, про вибратор? Ну так представь, я была права, сон оказался вещий!
– Ой! Правда?
– Есть один парень… Джуд. Он играет на гитаре в панк‑группе из Бата, это в Англии. Мы познакомились на сайте фанатов Ричарда Хелла! Я раньше никогда не слышала их музыку, но потом прочитала тексты к песням, и знаешь, они просто потрясающие! А потом мне приснилась его музыка, как будто я слышала ее наяву! И спорим, все окажется именно так, как во сне?
– Мм… да.
– Он прислал мне свою фотографию и стихи, а одно стихотворение написал специально для меня, и знаешь, оно просто отпадное.
– Ну и?..
– И кажется, я хочу с ним встретиться.
Меня вдруг как будто сквозняк пробрал, и я оглянулась – не притаился ли Мартин в темном углу террасы в своем неприметном костюме, покуривая сигаретку?
– Но… то есть… ты же не собираешься?..
– Нет! Это моя мама так считает, что я должна просто поехать к нему, переспать с ним и тем самым избавиться от наваждения, но это же неправильно, правда?
Глядя на безумный блеск в ее глазах, я с неохотой признала, что план ее матери, вероятно, наиболее разумен в данной ситуации.
– Нет, я хочу с ним познакомиться, и если окажется, что он действительно такой классный, как я думаю, тогда нам с Мартином просто придется поговорить начистоту. А что будет дальше, посмотрим.
– Изабель…
– Эй, Изабель, нам пора, а то папу встретить не успеем. – В дверях возник Мартин, выглядывая из‑за косяка. Его взъерошенные волосы торчали, как колючки.
– Да, дорогой, сейчас. – Изабель сжала мою руку и ушла.
Я не знала, что и думать.
Вот так вышло, что в канун Нового года я приготовила телятину по‑орловски для одиннадцати двоюродных сестер, братьев, тетушек и дядюшек, которые наверняка подумали, что их и без того тронутая племянница, пожив в Нью‑Йорке, окончательно слетела с катушек.
Телятина по‑орловски – совершенно абсурдный рецепт. Нужно запечь телятину с овощами и грудинкой. Сохранить выделенный сок. Мы сделали это накануне и оставили мясо на ночь на столе – по‑моему, мы с ним слегка переусердствовали, как это часто бывает, когда я готовлю мясо по рецептам Джулии. Жалко, конечно, потому что фунт телятины стоит ни много ни мало, а пятнадцать девяносто девять. Потом ночью несколько раз просыпаешься в холодном поту, представляя ужасную картину – ваш золотистый ретривер добрался до жаркого за восемьдесят баксов. Благодаря этому стрессу удается сбросить часть того катастрофического количества калорий, которые предстоит поглотить с этим блюдом.
В день подачи нужно сделать субис – для этого рис слегка отваривают, а потом на медленном огне тушат со сливочным маслом и большим количеством нарезанного лука в течение примерно сорока пяти минут. При этом лук выделяет сок, и в этой жидкости готовится рис – это просто удивительно и похоже на химический эксперимент. Затем нужно приготовить дюксель – это не что иное, как мелко нарезанные грибы, обжаренные с луком‑шалотом на сливочном масле.
Из выделившегося при запекании телятины сока и молока готовится соус велюте на основе обжаренной муки. Затем велюте подмешивают в субис, процеживают субис через сито или измельчают в комбайне, добавляют дюксель и прогревают полученную смесь, слегка разбавив ее сливками. Как ни странно, это занимает все утро. В результате образуется огромная куча грязной посуды, которую моя мама терпеливо перемывает. Впрочем, так и должно быть, ведь на Рождество все мы мучаемся угрызениями совести.
Я нарезала телятину так тонко, как только могла, а потом снова слепила эти куски вместе, промазав каждый грибной начинкой. Подмешав немного сыра в теплый соус, я полила им телятину, которая стала похожа на маленькую мокрую бежевую табуретку. В довершение я посыпала ее сыром и полила растопленным сливочным маслом. Моя мама родом из Техаса, и жиром ее не напугаешь, но даже она пришла в ужас, подсчитав, сколько я набухала масла. Перед самой подачей на стол мы отправили жаркое в духовку на полчаса, чтобы оно прогрелось.
Если накормить такой телятиной скаковую лошадь, та тут же отбросит копыта от заворота кишок. Ну и хорошо. Какая разница, что мясо пережарено, если и без мяса там столько всякого дерьма? Жаркое довольно странно сочеталось с тушеными кабачками с сыром, консервированными чили, кукурузным соусом, индейкой и ореховым пирогом, но, в самом деле, какая разница?
Второго января мы улетели в Нью‑Йорк. В то утро перед отъездом я сидела за кухонным столом, пила кофе и предавалась легкой тоске, которую всегда приносит первое новогоднее утро. Вошел Хитклиф, потирая глаза; его рыжие волосы растрепались после сна. Вообще‑то, Хитклиф не любит рано вставать, и я не думала, что увижу его перед отъездом.
– Привет.
– Привет. Что‑то ты рано.
– Мама сказала, что до вашего отъезда надо всем вместе собраться на завтрак.
– А…
Он взгромоздился на стул, взял газету и сонно уставился на первую страницу. Потом я, должно быть, вздохнула, потому что он поднял глаза и с сонной улыбкой произнес:
– Что такое, сестренка?
– Не знаю. Надо возвращаться домой.
– Да брось ты. Все будет хорошо. Будешь опять готовить.
– Мне придется убить лобстера. Живьем порубить его на мелкие кусочки. Не знаю, смогу ли я…
– Джули, я своими глазами видел, как ты шарахнула о стол мышь, да так, что у той мозги вылетели, а потом ты скормила ее своему питону.
– Это ты во всем виноват.
– Ты вполне способна убить какое‑то там членистоногое. Соберись, сестренка.
Прилетая в Нью‑Йорк после Остина, ты словно оказываешься в пневматической трубе, в безвоздушном замкнутом пространстве, откуда нет выхода. И сколько бы Эрик ни твердил, как здорово, что мы снова увидим своих, кошек, я все равно пребывала в унынии. Ведь меня ожидал омар а‑ля американ.
Я и вправду не понимала, зачем это делаю. Мне вовсе не хотелось убивать лобстеров. И даже готовить их не хотелось. Пусть мои читатели будут разочарованы – переживут. Я часто разочаровываю людей и к этому уже привыкла. Как вообще случилось, что мое самомнение раздулось до столь абсурдных размеров, что я возомнила, будто моя писанина о Джулии Чайлд и о французской кухне кому‑то нужна? Брось, Джули. Ты всего лишь жалкая секретарша, которая жарит все подряд на сливочном масле, только и всего.
Но я не могла все бросить. Я не могла все бросить, потому что если бы я перестала готовить, то не смогла бы больше называться автором проекта «Джули/Джулия». Тогда бы у меня остались только моя работа, муж и коты. Я бы осталась тем, чем была раньше. Без Проекта я бы так и осталась секретаршей без перспектив, с пристрастием к сигаретам с ментолом, медленно деградирующей на пути к седине в волосах. Я никогда не смогла бы оправдать имя, с которым родилась, имя, которое носила и Джулия.
Забавно, но если бы я не была секретаршей, то мне не довелось бы познакомиться, пусть и по телефону, с одной удивительной женщиной:
– Здравствуйте! У меня свое дело в центре города, и я хотела узнать, могу ли претендовать на деловую субсидию.
– Посмотрим, чем можно помочь. По какому адресу вы находитесь? – Вообще‑то, субсидии – это не по моей части, но обычно, когда перенаправляешь людей в другой отдел, их потом целых полчаса посылают туда‑обратно, и в результате они снова оказываются у меня на линии, так и не добившись никакого толка, только на этот раз нервные и обозленные. Поэтому в неофициальные обязанности секретарей входит отвечать на все звонки, даже если они понятия не имеют, о чем речь.
– Мы находимся в зоне порта, и многие наши клиенты раньше работали в Центре международной торговли…
– Порт относится к зоне один – вам полагается полная субсидия. Вам нужно позвонить…
– Можно начистоту? – У женщины на том конце линии был низкий голос с хрипотцой, как будто она только что перестала смеяться. Признаться, она меня заинтриговала: работая в правительственном агентстве, не часто услышишь слова «можно начистоту».
– Мм… да, конечно.
– Я хозяйка садомазо‑клуба. Это единственный садомазо‑клуб в Нижнем Манхэттене. У нас есть одобрение полицейского департамента Нью‑Йорка.
– Полицейский департамент дает добро на такие дела?!
– Ну, шеф полиции сказал своим ребятам: «Если уж идти в садомазо‑клуб, то только в этот».
Я сидела разинув рот, а хозяйка тем временем призналась, что дело даже не в том, что ей нужны субсидии, – дела идут прекрасно, но просто ей захотелось расширить бизнес, и бухгалтер посоветовал позвонить нам…
– Это просто супер! – наконец отреагировала я, и голос мой прозвучал отнюдь не так невозмутимо и отстраненно, как я рассчитывала.
– Да!
Полагаю, позвонив в государственную компанию с ходатайством о субсидии, она меньше всего ожидала услышать восторженное «супер». Да и сколько нужно иметь смелости, чтобы позвонить сюда; что, если бы вместо меня она наткнулась на шизанутую Натали, которая носит браслет «Что бы сделал Иисус»? Хотя, пожалуй, те, кто из робкого десятка, садомазо‑клубы в Нижнем Манхэттене не открывают.
Несколько минут мы обсуждали причуды полиморфных извращенцев, и в конце концов она вспомнила случай – наверное, рассказывает об этом на всех вечеринках – о клиенте, который раз в неделю приходит в клуб, приносит три пары деревянных башмаков и видеозапись шоу «Риверданс».
– Он, полуголый, лежит на полу, а мы танцуем вокруг него ирландские танцы. Я не знаю ни одного па, и вообще я толстая негритянка. Выглядит это конченым идиотизмом. Но что я могу сказать – это моя жизнь. – Она громко рассмеялась, и я почувствовала укол зависти. Нет, я вовсе не мечтаю отплясывать голышом перед финансовыми аналитиками, но и представить, что значит любить свою работу, тоже не могу. Такого в моей жизни никогда не было.
В мою кабинку заглянул Нейт – иногда он ко мне заходит. Я как раз повесила трубку.
– Только посмотрите на мисс Розовые Щечки! Тайный поклонник?
– Что? – Я дотронулась до лица – щеки и правда горели. – Да нет, ничего такого. Как дела?
– Хотел поздравить тебя с выходом статьи.
– Какой статьи?
– Ты разве не видела? В «Христианском альманахе». Кимми наткнулась на нее с утра, когда искала книжку. – Он протянул мне ксерокопию страницы. Мамочки! А я и думать забыла о том репортере, который приходил к нам на мясо по‑бургундски.
– Похоже, эта твоя затея с готовкой удалась. – Нейт улыбался во весь рот. Упоминания в прессе всегда действовали на него как наркотик. – Только вот что. Необязательно говорить, где ты работаешь, понятно? Это же к теме отношения не имеет.
– Хм… Ну да, наверное. Извини.
– Нет проблем. Просто заметка на будущее. – Он подмигнул и направился к выходу. – О, кстати. Я заходил на твою страничку. Очень смешно.
– О! Ну… спасибо.
Признаться, приход Нейта заставил меня занервничать.
Моей последней жертвой стал еще один обитатель Чайна‑тауна. Он оказался резвее своих предшественников и в метро всю дорогу размахивал клешнями в пакете. Ну и ладно; вонзить нож в спину мертвого лобстера любой дурак сможет.
Вернувшись домой, я ненадолго запихнула его в морозильник, чтобы занемел чуть‑чуть и все прошло для него легче, но что лукавить – безболезненной вивисекции не бывает. Через полчаса Эрик умчался в комнату и включил телик на полную громкость, а я достала лобстера из морозилки и разложила его на разделочной доске.
Джулия Чайлд пишет: «Разрежьте лобстера вдоль на две части. Извлеките желудочные мешочки (в головной части) и внутренности. Коралловую и зеленую субстанцию отложите. Удалите клешни и раздробите их. Отделите хвост от туловища».
– Послушать Джулию, так это легче легкого!
Бедняга лежал на столе, вяло шевеля клешнями и усиками, а я стояла над ним, нацелив свой самый большой нож на место соединения туловища и хвоста. Я сделала глубокий вдох, потом выдох.
Это как пристрелить старого умирающего пса – надо набраться мужества ради его же блага!
– И много старых псов ты пристрелила за свою недолгую жизнь?
Давай же!
– Ладно, ладно. Хорошо. На раз… два… три!
Я вонзила нож в то место панциря, где, по словам Джулии, находился спинной мозг.
Лобстер задергался.
– Кажется, это не такая уж безболезненная смерть, Джулия!
Разрежь лобстера надвое. Быстро. Начни с головы.
– Прости меня, прости меня, прости меня, – пролепетала я и кончиком ножа нанесла животному удар между глаз.
О Боже! Боже, что я натворила!
Прозрачная кровь стекала по краю разделочной доски и капала на пол. Лобстер по‑прежнему отчаянно извивался, несмотря на разрубленную надвое голову. Лезвие застревало в грудных мышцах, и рукоятка ножа дрожала в моей руке. Я выскочила из кухни, решив сделать небольшую передышку. Вернувшись на кухню, я обнаружила, что убийство ракообразных с буддийским спокойствием стало входить в мою привычку, – при виде извивающегося лобстера, пришпиленного огромным ножом к разделочной доске, я не пришла в ужас, я тихо захихикала. Зрелище показалось мне забавным.
Смех сквозь тошноту – моя излюбленная эмоция, и, когда я преодолела этот момент, стало легче. Вскоре лобстер был разрублен на четыре части, клешни отделены от тела. Я вынула кишки и «зеленую субстанцию», которая больше походила на какой‑то внутренний орган. Все это время куски лобстера продолжали дергаться; они дергались даже после того, как я опустила их в кипящее масло.
Свою последнюю жертву я потушила с морковью, репчатым луком, луковичками‑шалотами и чесноком, облила коньяком, подожгла и запекла в духовке с вермутом, помидорами, петрушкой и эстрагоном, а затем подала на подушке из риса. Рис я выложила на тарелку колечком, как и советовала Джулия. Ради этой женщины я пошла на жестокое убийство, так почему бы не сделать еще и колечко из риса? Положив кусочки лобстера горкой в центре кольца, я полила это сооружение соусом.
– Кушать подано.
Преодолев первоначальный ужас при виде расчлененного лобстера, Эрик набросился на еду.
– Думаю, съесть убитое собственноручно животное ничем не хуже, чем съесть то же животное, убитое на бойне… Наверное, даже лучше.
– Точно. – Я проглотила кусочек лобстера с рисом. Было вкусно. – Если углубляться в моральные аспекты убийства животных, с каждым разом будешь все сильнее и сильнее ненавидеть себя.
– Это если ты не веган.
– Точно. Веганам это не грозит. Читал, как убивают цыплят? Подвешивают вверх тормашками на конвейере со связанными лапками и…
– Джули, я ем.
– А свиней? А свиньи, между прочим, очень умные.
– Но… – Эрик задумчиво тыкал вилкой в воздух. – Разве степень умственного развития живых существ влияет на их право и желание жить? – Эрик уже прикончил первую порцию омара а‑ля американ и тянулся за второй.
– Джордж Буш сказал бы «нет».
– Значит, вопрос в том, веган ли Джордж Буш?
– Нет, вопрос в том, не превращаюсь ли я в Джорджа Буша. Господи, только не это!
– По‑моему, мы запутались. Давай просто есть.
– Ой, чуть не забыла рассказать о безумном звонке сегодня на работе!
Иногда мой муж меня раздражает, иногда и вовсе выводит из себя. Но есть ситуации, когда я особенно рада, что замужем. Это когда требуется стрескать какого‑нибудь лобстера или когда рассказываешь такую вот духоподъемную историю о толстой негритянке, управляющей садомазо‑клубом.
– Просто невероятно.
– Сама знаю! – Я поняла, что никто другой не смог бы разделить ту радость, которую мне доставила эта история.
– Чего только не бывает на свете – стоит задуматься, и открываются такие возможности!
Под «возможностями» он имел в виду не голых теток, танцующих ирландские танцы, ну или, по крайней мере, не только их. Он имел в виду, что порой узнаешь такое, что и придумать невозможно.
В тот вечер я дала себе новогоднее обещание (лучше поздно, чем никогда) – преодолеть себя, свое дурацкое «я». Раз уж я решила отправиться за Джулией в кроличью нору, надо постараться сделать это с удовольствием, несмотря на усталость и на убийство членистоногих. Потому что в эту кроличью нору проникнуть дано не каждому. И, если подумать, мне чертовски повезло.
~~~
Январь 1946 года
Округ Бакс, Пенсильвания
Читая письмо мисс Бартлман с очередным предсказанием, Пол подавился вином и закашлялся, без особого сожаления подумав о том, что, возможно, действительно дурно влияет на малышку Джулию. Он не знал, стоит ли говорить ей об этом предсказании, зная, что она в него влюблена, а Бартлман сомневалась, что у них есть будущее. И Полу не хотелось причинить ей боль. Но он плохо ее знал. Джули не станет расстраиваться из‑за очередного поклонника, пары астрологических прогнозов и многозначительных фраз.
Зашла Фредди, жена Чарли.
– Пол! Ужин готов!
– Сейчас спущусь! Только письмо дочитаю.
Иногда Пол задумывался о том, не водит ли бедную девушку за нос – он все еще воспринимал ее как девчонку. Простую, очаровательную, восторженную девчонку. Раньше Пол никогда не позволял себе вступать в отношения с такими незрелыми, такими неуверенными в себе женщинами. И все же, уезжая из Китая, он и предположить не мог, что будет скучать по ней так сильно.
В своем письме Джули напрямую приглашала его навестить ее в Пасадене. И в тот вечер после ужина – аппетитного жаркого из баранины – он сел и написал ей ответ, в котором сообщил, что приедет. Он еще не знал, что уже в тот момент решил жениться на ней, но это было так.