Доклад: Десять сигм и другие невероятные истории 5 страница
– Потому что секстет – наивысший порядок. Они лучшие, – заявил Стром.
Уже нет! Кластер Кэндис состоит из семерых – они септет!
В этом есть резон. Специалисты по генной инженерии все время пытаются расширить возможности человека. Почему бы не попытаться создать септет? Или октет?
– В конце концов у них получилось.
– Сколько ей лет?
– Меньше, чем нам. Может, двенадцать. Надеюсь, она не останется на все лето.
Мы прекрасно понимали, что останется. В противном случае не пришлось бы приводить в порядок гостевую спальню.
Может, мы вынудим ее уехать.
– Мы должны соблюдать приличия. И подружиться, – возразила я.
Соблюдать приличия – да, но дружить мы не обязаны.
А зачем соблюдать приличия?
Я удивленно посмотрела на Меду.
– Ладно, – согласилась она. – Будем с ней милы. По крайней мере их не восемь.
Похоже, и это уже не за горами.
Мы старались изо всех сил. Хотя манеры заносчивой семерки раздражали даже меня.
– Пятнадцать, запятая, семь, пять, три, – объявила Кэндис, пока мы еще записывали условия задачи. Мы сидели за столом в зале, и одна из них заглядывала через плечо Кванты.
Я знала, передала Кванта.
Меда все равно записала условия задачи; мы искали решение, а Кэндис ждала, притопывая ногой – вся семерка.
– Пятнадцать, запятая, семь, пять, три, три, – сообщила Меда.
– Я округлила, – ответила Кэндис. – Одна из нас, – она кивнула в сторону близняшки слева, – специализируется на математике. Понимаешь, семеро могут себе это позволить. Специализацию.
У каждого из нас тоже своя специализация, хотели ответить мы, но я призвала всех к скромности. Она специализируется на стервозности.
– Ты очень умная, – дипломатично сказала Меда. Даже без напоминания.
– Да, – согласилась Кэндис. Она стояла так близко, что резкий запах ее химических мыслей щекотал ноздри и отвлекал. Это почти неприлично – подходить вплотную, чтобы наши мысли смешивались. Разумеется, мы не понимали ее – феромоны лишь выдавали самодовольство. У каждого кластера индивидуальная химическая память, передающаяся через руки и отчасти по воздуху. Легче всего обмениваться мыслями, когда соприкасаешься запястьями, где расположены сенсорные подушечки. Феромоны, транслирующие настроение и эмоции, имеют более общий характер. Очень часто они совпадают у разных кластеров, особенно из одних яслей. Так что подходить вплотную – хамство с ее стороны, хотя наши мысли и не смешивались.
Она не понимает, передала я, коснувшись подушечки на левом запястье Мануэля. Маленькая еще.
В этом возрасте мы были умнее.
Мы обязаны проявлять дружелюбие.
– Хочешь искупаться после обеда? – спросила Меда.
Кэндис поспешно замотала головой, и все семеро взялись за руки в поисках консенсуса. Мы почувствовали распространившийся в воздухе резкий сладковатый запах химических мыслей и недоумевали, почему такая ерунда, как купание, требует консенсуса.
– Мы не купаемся, – наконец объявила она.
– Никто?
Еще одна пауза. Снова замелькали, сцепляясь, руки.
– Никто.
– Ладно. А мы все равно поплаваем в пруду.
Запах усилился. Головы семерки склонились друг к другу, подушечки соединились на долгие десять секунд. Интересно, что тут такого сложного?
– Мы пойдем с вами. – Решение наконец было принято. – Только в грязную воду не полезем.
– Как хочешь, – ответила Меда, и мы пожали плечами. После физики пришел черед биологии, и тут Матушка
Рэдд проинструктировала нас подробнейшим образом. Ее ферма не совсем обычная; при ней имеются теплицы и лаборатория с генными анализаторами и сплайсерами. Сотня гектаров лесов, прудов и полей – все это эксперимент Матушки Рэдд, в котором часть работы доверили нам. Мы воссоздавали местную природу, восстанавливая флору и фауну такой, какой она была до Исхода и Генетических войн. Матушка Рэдд конструировала кластеры бобров. Нам позволялось экспериментировать с утиными кластерами.
Кэндис пошла вместе с нами, чтобы понаблюдать за последним вариантом утки – выводком утят. Используя методы генной инженерии, мы пытались наделить их особым свойством, способностью обмениваться химической памятью – естественно, своей, утиной. Ученым удалось подобным образом модифицировать некоторые виды млекопитающих, но с другими классами хордовых пока ничего не выходило. Хотелось закончить работу над утиным кластером до начала Научной ярмарки, которая обычно устраивается в конце лета.
Мы выпустили утят – два разных модифицированных выводка – у пруда на ферме и каждое утро наблюдали за их поведением.
Бола скрылся в камышах, а остальные притаились, вслушиваясь в его мысли, которые доносил ветер. Химическая память – вещь очень хрупкая, на большом расстоянии ее трудно улавливать, однако, сосредоточившись, мы могли понять, что он видит и думает.
– Где же утки? – спросила Кэндис. – Ш‑ш!
– Я их не вижу.
– Вспугнешь!
– Отлично. – Вся семерка одинаковым жестом скрестила руки на груди.
От Болы приходило изображение утят, которые тыкались друг в друга клювами у самой кромки воды. Они были покрыты желтым пухом, на месте которого еще не выросли перья.
– Видишь? Один из них заметил кусочек мха, и остальные тут же прибежали!
Может, он позвал их писком. А может, это случайность.
Вокруг пруда мы установили датчики феромонов, чтобы регистрировать обмен химической памятью внутри утиного кластера. До сих пор нам не удалось ничего обнаружить, и теперь мы пытались с помощью наблюдений доказать, что утята мыслят как единое существо.
– Ути‑ути, иди сюда!
– Кэндис! – завопила Меда.
Утенок, собиравшийся забраться на ладонь Кэндис, убежал вместе остальными. – Что?
– Может, ты не будешь вмешиваться в наш эксперимент?
– Я просто хотела его подержать.
– А нам нужно, чтобы он оставался диким и не привязывался к человеку.
– Отлично. – Она повернулась и пошла прочь. Все правильно – ведь это мы проводим тут каждое лето. Это наша ферма.
Да, лето будет долгим, передал Стром.
В тот день мы отправились купаться одни, а вернувшись, нашли Кэндис в лаборатории, где она создавала собственную утку.
Замечательно.
– Смотри! У меня тоже будет утка!
Смотреть не хотелось, но я предложила хотя бы притвориться, что нам интересно.
Кэндис показала последовательность генов, которой она воспользовалась – модифицированную цепочку, применявшуюся при работе с бобрами.
– Мы уже это пробовали, – заметила Меда.
– Знаю. Видела ваши записи. Я встраиваю другую обонятельную цепочку.
Она смотрела наши записи!
В защищенном паролем компьютере.
Я призывала к спокойствию, но лицо Меды исказилось от ярости.
– Удачи, – сквозь зубы процедила она, и мы ретировались.
В сарае Меда дала волю чувствам, слишком сильным для химических мыслей. Ее эмоции заполнили чердак, и, свиньи, которых создавала Матушка Рэдд, взволнованно захрюкали.
– Она крадет наш проект! Она крадет наши записи! Пусть катится отсюда!
– Просто она хочет поучаствовать. Никто в это не поверил.
– Мы не должны подозревать ее в дурных намерениях, – настаивала я.
Мануэль зарычал, и его ярость оставила в воздухе извилистый след.
– Никому не запрещено участвовать в конкурсе по генной инженерии на Научной ярмарке.
Мы должны что‑то предпринять. Но что?
Никто не смотрел на меня. Нам нужно больше уток. Насколько больше? Намного.
Все повернулись ко мне, и я вдохнула запах консенсуса, похожий на аромат свежего хлеба. Можно было бы заупрямиться, тем не менее я не стала этого делать. Мне тоже хотелось выиграть конкурс.
– Прекрасно.
Мы перенесли в сарай все инкубаторы, какие только нашлись в лаборатории. Правда, Кэндис уже успела занять пару штук. Потом мы собрали еще дюжину из запасных частей.
Для конструирования мы выпросили в Институте у профессора Эллас новейшие цепочки генов – млекопитающих, земноводных, птиц. Все, что можно запихнуть в ДНК уток. Забыв об обязанностях, мы принялись создавать яйца, не прерываясь даже во время уроков. Когда нам все это надоело, инкубаторы были до отказа забиты утиными яйцами.
Мы рассчитывали, что в таком количестве материала обязательно обнаружится что‑нибудь интересное, достойное доклада на Ярмарке. Кэндис не сможет тягаться с нами по объему данных для исследований. Так что мы утрем ей нос.
– Ну и в каком яйце какие гены?
– М‑м, – замялась Меда.
Матушка Рэдд разглядывала ряды утиных яиц. Мы спрятали инкубаторы в пустующих стойлах, но не заметить свисающие с балок электрические кабели было невозможно.
– Нигде нет маркировки. – Она укоризненно зацокала языком, усмотрев нарушение процедуры.
– М‑м, – вновь протянула Меда.
– Где управляющая переменная? Где лабораторный журнал?
Мы не осмелились даже промычать. Нам было стыдно. Я ждала вполне заслуженного выговора, однако Матушка Рэдд удивила нас.
– Пойдемте в дом. Хочу вас кое с кем познакомить.
Мы спустились с чердака и вслед за Матушкой Рэдд пошли через двор к дому. Очень хотелось выпалить: «Я вас предупреждала», – но я сдержалась.
Стром и Бола бросали на меня виноватые взгляды. Неважнецкие из нас ученые.
В зале мы увидели Кэндис и еще один кластер. Квинтет, лет тридцати, все мужчины. Один слушал Кэндис при помощи стетоскопа, второй выстукивал грудную клетку другой близняшки.
– Доктор Томасин. Познакомьтесь с Аполло.
Даже для такой большой комнаты четыре кластера – это чересчур, особенно если один из них септет. Мы прижались к стене, позволив Меде обменяться рукопожатием с интерфейсом доктора Томасина.
– Аполло Пападопулос! Рад познакомиться – у вас прекрасная родословная.
– Угу. Спасибо.
Кому какое дело до нашей родословной! Нас спроектировали, создали, а потом вырастили в яслях Минго. Насколько нам известно, наша родословная – результат того, что какие‑то ученые в какой‑то лаборатории смешали яйцеклетки и сперматозоиды.
– Я врач Кэндис. Она мое творение. Некоторые из девочек Кэндис покраснели.
Для специалиста по генной инженерии он слишком молод. Наверное, очень способный, раз ему удалось создать септет.
Сравните его лицо с лицом Кэндис, передал Бола.
Теперь и я увидела то, на что обратил внимание Бола. Томасин был генетическим донором для Кэндис. Если бы она родилась естественным путем, его бы называли биологическим отцом.
Очень необычно. У нас нет ни отца, ни матери, однако мы прекрасно знаем, что означают эти понятия. Матушка Рэдд для нас скорее наставник, хоть и называется матерью.
– Поздравляю, – произнесла Меда.
– Спасибо.
Он повернулся к Матушке Рэдд и стал обсуждать какие‑то подробности наносплайсинга, и мы выскользнули из комнаты. Кэндис увязалась за нами.
– Классный, правда?
– У тебя очень милый отец, – сказала Меда, прежде чем я успела остановить ее.
– Он мне не отец! Он мой врач.
– Ты похожа… Меда!
– Как твои утки? – спросила Меда.
– Думаю, они скоро должны вылупиться! – Бола заметил, что ответила другая Кэндис; вместе со сменой темы она меняла интерфейс. Нашим представителем при общении с другими кластерами всегда выступала Меда. – Я варьировала температуру и освещение, как будто яйца высиживает настоящая мать.
– Здорово, – сказала Меда.
– Знаешь, у нас была первая менструация. Вот почему приезжал доктор Томасин, – сообщила другая Кэндис. Интересно, сколько у нее интерфейсов?
– А… – Теперь пришла наша очередь покраснеть.
Я почувствовала замешательство Строма. Он отвернулся от Кэндис и стал смотреть на сарай в противоположном конце двора. У меня, Меды и Кванты уже были менструации. От этого никуда не денешься – как от поллюций и других неприятных моментов при половом созревании мальчиков и девочек. Тем не менее некоторые вещи не стоит обсуждать с посторонними.
– Ты ведь знаешь, что это такое, правда?
– Думаю, да, – ответила Меда. – Сама видишь: половина из нас женщины.
– Нет. Я не о том. Доктор Томасин сделал так, что я могу иметь детей.
– Что?
– Знаешь, почему все кластеры получаются при помощи генной инженерии?
– Конечно!
– Если я вступлю в брак с таким же кластером, то смогу родить шесть членов септета.
– То есть с септетом из шести мужчин и одной женщины?
– Точно!
– А зачем тебе септет? Чтобы оплодотворить вас всех, хватит одного мужчины, а седьмого выносит одна женщина.
Мужчина у них уже есть, передал Мануэль. Фу, как грубо.
– Для биологического разнообразия, конечно!
Мы все немного растерялись, и в воздухе витал запах смущения.
– Но…
– Если вы забеременеете, – продолжала Кэндис, – то родите обычных людей, одиночек, которых придется соединять в кластер. Искусственно. А мои дети уже родятся кластером.
– Но…
– Биологически такой кластер гораздо стабильнее, разве вы не понимаете?
– Да, но… – Что?
– Ты не новый вид. Ты такой же человек.
– Я больше, чем человек, Аполло. – Четырнадцать зеленых глаз в упор смотрели на нас.
– Значит, тебе придется рожать детей только от такого же кластера, еще одного септета доктора Томасина. Ты не можешь иметь детей от первого встречного.
– Понятно, к чему ты клонишь. Все это глупости! Размножение и любовь – разные вещи. Я буду рожать детей ради продолжения рода, независимо от личных привязанностей.
– А доктор Томасин уже подобрал тебе пару?
– Нет. Вряд ли. Может быть.
Она умолкла, задумавшись. Мы увидели, как интерфейс Кэндис присоединился к остальным, а ее место заняла другая близняшка.
Зачем она это делает? – удивился Мануэль.
Личностный кризис, объяснил Бола.
– Ну и хорошо, если подобрал, – сказала новая Кэндис. – Все равно мой партнер будет его творением. Больше никому не удалось создать септет.
– Значит, других септетов ты не знаешь?
– Честно говоря, нет. Но они должны существовать. И ради приумножения нашего вида я вступлю в связь с тем, с кем нужно.
– Кластеры не относятся к новому виду. Мы человеческие существа.
– Нет, мы отдельный вид! – возразила она. – Кластеры гораздо лучше одиночек. Это очевидно. А я гораздо лучше секстета, квинтета или квартета.
– Мы люди.
– Ну, может, вы и люди, а я принадлежу к другому виду, – бросила она и удалилась.
Это уж точно.
Мы ежедневно переворачивали яйца. Измеряли влажность. Регистрировали температуру датчиками, подключенными к настольному компьютеру. Проклятые датчики постоянно ломались, и сигналы тревоги будили нас по ночам. Мы не могли просто повернуться на другой бок и спать дальше – а вдруг утята и вправду замерзают? Прошло пятнадцать дней, и мы открыли вентиляционные отверстия в инкубаторах, понизив температуру на полградуса.
Слова Матушки Рэдд задели нас за живое, и мы стали все тщательно записывать. Промаркировали яйца в соответствии с геномом, по крайней мере те, что смогли вспомнить. Каждый час снимали показания температуры и влажности, рисовали графики.
Мы продолжали внимательно наблюдать за выводком утят у озера, хотя датчики феромонов не регистрировали даже намека на химическую память, а наш лабораторный журнал заполнялся одинаковыми строчками: «Признаков консенсуса нет».
По возможности мы старались не встречаться с Кэндис, хотя это оказалось не так просто даже на ферме площадью больше сотни гектаров. Похоже, Матушка Рэдд давала ей задания, отчасти совпадавшие с нашими.
От чего мы никак не могли отделаться, так это от доводов Кэндис. Я обнаружила, что все время обдумываю ее идеи. Во многом она ошибалась, а во многом оказалась права.
Согласно классическому определению «вида», кластеры – люди. Ребенок, родившийся у меня, Меды или Кванты от немодифицированного мужчины, будет человеком. Мы не относимся к новому виду, однако и обычными людьми нас не назовешь. Предшественники снабдили нас чувствительными подушечками на ладонях для передачи химической памяти между членами кластера. На шее у нас имеются особые железы, которые транслируют чувства и простейшие мысли при помощи феромонов. Усовершенствованное обоняние позволяет различать тончайшие оттенки запахов. Но если особо не присматриваться, мы ничем не отличаемся от людей, живших сто лет назад.
Однако тот факт, что мы являемся кластером и в структуре нашего общества функционируем как единое существо, указывает на совершенно иной тип социальной организации, созданной при помощи биотехнологии и поддерживаемой искусственно. Без системы яслей и генной модификации эмбрионов кластеры исчезли бы через несколько поколений, вытесненные нормальными людьми. Кэндис права: если Верховное правительство исчезнет, кластеры распадутся. Они не могут существовать без постоянной заботы со стороны общества. Мы самые высокоразвитые животные на планете, но это всего лишь видимость – красивый фасад скрывает подпорки и арматуру.
В мире насчитывается три миллиона кластеров или чуть больше десяти миллионов человек. Три десятилетия назад население планеты превышало десять миллиардов. До конца катастрофы еще далеко. Мы, кластеры, унаследовали эту планету, и не потому, что оказались совершеннее, а потому, что не смогли уйти – умереть, развиваться дальше – вместе с остальным Сообществом. В наследство нам досталась хрупкая экосистема. Наша биология была столь же уязвимой и, возможно, бесперспективной, хотя сами мы об этом пока не догадывались.
Мы обратились к Матушке Рэдд.
– Насколько стабильно наше общество? – спросила Меда как‑то вечером, когда мы убирали со стола после обеда.
Кэндис отсутствовала – переворачивала утиные яйца в своих инкубаторах.
– У нас представительная демократия, а законодательство основано на принципе консенсуса. Гораздо стабильнее большинства других обществ.
– Не в этом дело. Я имею в виду биологический и социальный аспекты. Что случится, если мы утратим научные знания?
Одна Матушка Рэдд подняла глаза от тарелок, которые вытирала, и посмотрела на нас, две другие продолжали возиться с кастрюлями.
– Глубокий вопрос. Точно не знаю, но подозреваю, что следующее поколение будет обычными людьми. Хотя не исключено, что мы сможем соединяться в кластеры, а внесенные нами генетические изменения передадутся потомству.
– А как мы об этом узнаем?
– Может, поищешь специальную литературу? – улыбнулась Матушка Рэдд.
– Искала уже! Только ничего не поняла. – Мы никогда не были сильны в биологии. Другое дело физика и математика.
– Индивидуальность нам дает технология. В этом‑то и проблема. Добровольно мы не откажемся от индивидуальности, и пути назад у нас нет, – сказала Матушка Рэдд. – Подобно Сообществу, мы уже миновали этап одиночек. Ты затронула самую главную мировую проблему. Как нам размножаться?
Некоторые полагают, что Исход – почти мгновенное исчезновение миллиардов жителей Земли, объединенных в Сообщество, – был технологической точкой перехода, превращением обычных людей во что‑то иное, более совершенное. По словам Матушки Рэдд, общество кластеров создало собственную, параллельную точку сингулярности, которую невозможно пройти в обратном направлении, не утратив индивидуальности.
– Значит, будущее за такими, как Кэндис?
– Возможно. У доктора Томасина радикальные идеи. Хотя не исключено, что воспроизведение септетов это выход. Проблемой занимаются и другие исследователи, в том числе специалисты по этике.
– Почему?
– Если наше общество и наша биология не имеют перспективы, мы не можем позволить, чтобы они развивались.
– Но…
И тут в комнату влетела Кэндис.
– У меня утенок вылупился!
Все отправились посмотреть, как мокрый, похожий на ящерицу птенчик разбивает скорлупу яйца, выбираясь наружу. Мы продолжали размышлять над словами Матушки Рэдд и все время сцепляли руки, обмениваясь мыслями. Наблюдая за появлением на свет утят, я поняла: на свете есть люди, которые считают, что путь в будущее пролегает через уничтожение общества и биологию кластеров.
Доктор Томасин появился у нас на следующий день. Теперь он приезжал каждую неделю, по нескольку часов осматривая Кэндис. В тот вечер после его отъезда Кэндис не вышла к обеду, и Матушка Рэдд отправила нас за ней.
– Кэндис? – Меда постучала в дверь спальни.
– Ей еще нужно проверить температуру в инкубаторах, – вспомнил Бола.
Мы делали вид, что не интересуемся проектом семерки, хотя на самом деле нас разбирало любопытство. Мы просто не хотим, чтобы утята погибли!
– Да? – ответил тихий мужской голос. До сих пор мужская компонента Кэндис всегда держалась в тени. Интересно, какой он?
Меда распахнула дверь.
Кэндис лежала в постелях – лица пылают, подмышки рубашек мокрые от пота. Комната пропитана тяжелым запахом интенсивных размышлений.
– Ты заболела?
– Пройдет. – Из всех Кэндис сидел только мальчик.
– Пора обедать.
– Мы неважно себя чувствуем. Пожалуй, мы не пойдем. Одна из девочек открыла глаза.
Кажется, раньше ее глаза были зелеными? Точно.
– Хочешь, мы проведаем твоих утят?
– Каких утят? – удивилась она.
– Проект для Научной ярмарки!
Они сцепили руки в поисках консенсуса.
– Да, конечно. Спасибо.
– Как ты себя чувствуешь?
– Все нормально. Правда.
Наверное, доктор Томасин сделал ей прививку.
Она уже большая и может делать себе прививки сама.
Мы быстро поели и побежали в лабораторию, чтобы проверить и покормить утят Кэндис. Наши должны были вылупиться через несколько дней.
Покрытые легким пухом утята не слишком шумели и не были чрезмерно активными, так что с температурой, наверное, все в порядке. Мы размочили крошки хлеба в воде и разбросали еду по инкубатору.
Нельзя, чтобы они приняли нас за свою мать.
А почему бы и нет? Было бы забавно.
Потому что тогда им не выжить в дикой природе. Они должны привязаться друг к другу.
Вроде нас.
Мы переглянулись. Наша связь действительно напоминает импринтинг.
Через два дня начали вылупляться наши утята. В тот день появились на свет двенадцать птенцов, что было еще терпимо. На следующий двадцать пять. Потом около пятидесяти. Мы совсем выбились из сил и даже не заметили, когда вылупились последние пятьдесят.
Сарай внезапно превратился в отделение для новорожденных уток – конвейеры для раздачи размоченной кукурузы, измерение температуры и влажности, производство подстилки.
Скоро выяснилось, что брудеры, в которых выращивали цыплят, слишком малы для уток. Пришлось сооружать несколько новых из фанеры и мелкой проволочной сетки.
Одну клеть мы оставили пустой, чтобы перемещать туда выводок на время чистки брудера.
– Нужно было записать все цепочки генов, которые мы использовали. – Стром ловил утят, переселяя их из одного брудера в другой. Он поднял одного птенца за тонкий, торчащий из пушистого тельца хвостик, похожий на хвост ящерицы.
Бола заглянул в пустой брудер и зажал пальцами нос. Мы почувствовали его отвращение, хотя сами и не вдыхали этой вони.
– Скоро они будут сами добывать себе еду? Через шесть недель.
Долго еще.
Утят было столько, что заботы о них отнимали все время, и мы не успевали наблюдать за их поведением, чтобы обнаружить признаки кластера. Зато у Кэндис вошло в привычку останавливаться у сарая и рассказывать о подробностях последних экспериментов, хвастаясь успехами.
– Я отделила одного утенка, – объясняла она нам, – дала ему немного еды, и через несколько секунд остальные закрякали.
– Почувствовали запах пищи, – возразили мы.
– Может быть, но они точно так же реагировали на болевой стимул.
– Болевой стимул?
– Ну да. Я ущипнула одного утенка, и остальные запищали.
– Ты щиплешь утят?
– Совсем чуть‑чуть. Ради науки!
– Конечно.
– Я засняла весь процесс на видео. Очень убедительно.
– Значит, у тебя будет хороший доклад на Научной ярмарке, – изрекли мы.
– У вас ужасно много уток.
Мы повернулись и уставились на нее – все шестеро.
– Знаем.
– А у этой пятнышки, как у далматинца.
– Знаем!
Глаза у нее опять зеленые. Что‑то она бледная.
– Ты еще не выздоровела?
– Не совсем. Должно быть, аллергия. – Кэндис сменила интерфейс; теперь это вошло у нее в привычку.
– Что такое аллергия?
– Реакция на частички пыли и пыльцу, содержащиеся в воздухе. Раньше такое было очень распространено. Доктор Томасин считает, что у меня аллергия, но проявляется она, только когда я приезжаю на ферму.
– Надеюсь, он исправит этот недостаток в следующей партии септетов, над которыми работает, – сказала Меда.
– Да, наверное.
Когда она ушла, Кванта поделилась с нами воспоминаниями о том, какой Кэндис была при нашей первой встрече.
За месяц она выросла на пятнадцать сантиметров. Ничего себе.
И сиськи стали больше. Феромоны передали ухмылку Мануэля.
– Прекрати.
С ней что‑то не так. Смена интерфейсов, аллергия, забывчивость.
Остальные члены моего кластера в ответ пожали плечами.
А что мы можем сделать? Поговорить с Матушкой Рэдд.
Впрочем, у нас не было времени размышлять об аллергии Кэндис и ее ускоренном росте, и мы так и не поговорили с Матушкой Рэдд. Нельзя оставлять утят без еды.
* * *
Прошло две недели, и мы стали выпускать утят во двор, чтобы они сами искали корм.
Смотрите! Если их разделить, они опять собираются в одни и те же группы!
Я ничего не понимала, пока Бола не поделился с нами картинкой, которую он наблюдал. Бола специализировался на пространственных отношениях, и я тут же увидела, как почти неотличимые друг от друга утята сбиваются в стайки, когда мы выпускаем их из брудера.
Может быть, группы являются результатом импринтинга.
А что, если импринтинг – примитивная форма кластера?
Стром разделил утят, и мы наблюдали, как они снова собираются в группы. Пометив краской спинки птенцов, мы повторяли эксперимент, и каждый раз стайка из шести утят собиралась вместе.
Похоже, мы наткнулись на что‑то любопытное.
К сожалению, точно так же считали шесть утят с краской на спинках. Они ходили за Стромом по пятам. Когда он разделял птенцов, они вновь собирались вместе и направлялись прямо к его ногам.
Они привязались к тебе.
– А разве они уже не привязаны друг к другу? – спросил Стром, когда утята снова сгрудились у его ног. Видимо, нет. Лапочка. Стром ответил саркастической улыбкой.
После того как мы переселили своих утят на озеро, у нас появилось время для повседневных обязанностей и уроков. Сто пятьдесят уток, не считая тех шести, которые жались к ногам Строма, превратили озеро в сумасшедший дом, и нам по‑прежнему приходилось таскать сумки с хлебом, чтобы птицы не голодали.
Кэндис все так же везло с ее выводком утят, а наши птенцы демонстрировали реакции, которые можно было объяснить и другими формами поведения, характерными для уток.
– Похоже, на ярмарке нам докладывать будет нечего, – сказала Кванта.
Отрицательный результат – тоже результат.
– За отрицательные результаты не дают наград.
Не успели мы оглянуться, как наступил день открытия ярмарки, и мы вместе с Матушкой Рэдд и Кэндис поехали на автобусе к выставочному центру графства.
– Почему мы не взяли аэрокар? – спрашивает Меда. – А за руль нам можно?
– Нет.
До административного центра добрых сто километров, всего один прыжок на аэрокаре; на старом автобусе мы добирались туда два часа, да и тесновато было для нас троих.
Через три десятилетия после Исхода необходимость в дорогах исчезла. Население планеты уменьшилось, и фермы, жизненно необходимые для того, чтобы кормить огромные массы людей, стояли заброшенными. Мы проезжали мимо садов, где ровные ряды деревьев постепенно превращались в хаотичные заросли, а тщательно выведенные гибриды дичали. Мы тряслись по ухабам приходящей в негодность дороги.
– Трудно представить, что здесь было двадцать лет назад, – обращаемся мы к Кэндис.
– Да, – отвечает она. Взгляд у Кэндис рассеянный, и наши слова, похоже, до нее не доходят.
– Ты волнуешься? Она пожала плечами.
– Хочешь расческу? – предлагаем мы, глядя на ее растрепанные волосы.
– Я в порядке! – взвизгивает Кэндис. – Оставьте меня в покое.
Просто нервничает. Нам тоже не по себе.
– Прости.
Одна Матушка Рэдд продолжает крутить баранку, две других смотрят на нас. Мануэль пожимает плечами, чтобы выразить наше смущение чрезмерной раздражительностью Кэндис, и Матушка Рэдд снова переключает внимание на дорогу.
Бола читает программу ярмарки, а мы смотрим по сторонам.
Сто презентаций в младшей группе
Много. По одной на каждого ученика в графстве.
Он зачитывает вслух несколько названий.