Доклад: Красная Линия, часть 1 19 страница
«Эдвард…» — бессвязно бормотала я, «OHHhhh БОЖЕ!!»
«Это моя Белла», — сказал он, его губы двигались на моей киске, и я чуть не закричала от ощущения, «Просто позволь мне сделать тебе приятно».
Вскоре я кончила четыре раза подряд, еще до того как он расстегнул свои джинсы, надел презерватив и взял меня прямо здесь, на стойке.
EPOV
Этой ночью Белла спала рядом со мной, и я обнимал её, и снова целовал её ухо, когда она начала засыпать. Я вымотал её сегодняшними играми, и бедная маленькая Доктор Белла просто не могла думать достаточно хорошо, чтобы задать мне еще хоть один вопрос.
Я чувствовал себя как кусок дерьма, поступая с ней таким образом. Но я не хотел, чтобы она знала моё прошлое, мои маленькие грустные истории. Она только будет еще больше меня жалеть, а я не хотел жалости ни от кого, особенно от неё.
Белла заплатила кучу денег, за то чтобы я доставлял ей удовольствие две недели. И чем больше она спрашивала о моей жизни, тем больше печали я видел в её глубоких, темных глазах, и тем больше я чувствовал себя как насекомое в бутылочке.
Я хотел наслаждаться моим временем с прекрасной Беллой, зная, что когда оно закончится, мы больше никогда не встретимся. Неужели я многого прошу, просто провести с ней время, не усложненное ужасами моего мира, так чтобы я всегда мог помнить об этом?
Кто-то как Белла никогда больше не случится со мной. Я не хочу, чтобы она вспоминала о нас, и грустила из-за меня. Я хочу, чтобы она вспоминала мою улыбку, смех, которым я не смеялся годами, и то как идеально соединяются наши тела.
Я хочу чувствовать молодость… и свободу… и жизнь. И я чувствую это, когда я с ней. Пожалуйста, Господи, еще только десять дней… но вот снова я молюсь – никому.
Я бы хотел, чтобы Белла могла любить меня, это было бы одно из желаний Джинну. Моё первое желание было бы стереть всю боль и потери, через которые прошла моя малышка. Мои деньги помогли восстановить её лицо, и некоторые внутренние органы, но она была далека от излечения. Пересадка кожи, пластическая хирургия, постоянная хирургия, пока она растёт… лекарства от боли… будут дорого стоить… еще годы и годы.
Я никогда не смогу бросить Огонь. Я никогда не смогу быть с Беллой. Я никогда не смогу прекратить быть шлюхой. Желания не претворяются в жизнь трением лампы.
EPOV
Я улыбнулся, укутываясь в розовые простыни с Тинкербелл, рядом с моим маленьким ангелом. Мы лежали на кровати и смотрели последнюю серию Спанч Боба, и я не мог сдержать себя и смеялся над Сквидвардом. Моя малышка всегда говорила, что это я, потому что меня зовут Эдвард. Он всегда был раздражён, и постоянно пытался разрушить веселье Спанч Боба, но я всегда хохотал над ним.
Я не услышал звонкий смех Кэти и повернул голову в её сторону. Её идеальные огромные глаза были закрыты, украшенные восхитительными длинными ресницами, и её губы были слегка надуты. Её нижняя губа слегка прикрывала верхнюю во сне, и я чуть не рассмеялся над красотой, которую мог держать так близко рядом с собой.
Я осмелился наклониться и прикоснуться своими недостойными губами к её розовой щёчке; длинные красные локоны щекотали мой нос, упав на её плечи. Это любовь моей жизни… и я знал об этом без вопросов. Я просто лежал рядом с ней, благодаря Бога за то, что такое чистое и прекрасное было рядом с таким порочным, как я.
Когда Спанч Боб закончился, я осторожно выбрался из постели и сел на край, выключая телевизор, и укрывая её до подбородка одеялами с той же дерзкой Тинкербелл.
Я вдохнул и улыбнулся сладкому аромату клубничной пены для ванны, вспоминая нашу войну, когда она купалась. Она выиграла. После ванны я был мокрый больше, чем она. Она мастер брызгаться.
Я заглянул под одеяла и увидел, что она уже хорошенько вцепилась в свою игрушку, жирафа, Пират, её любимый с рождения. Его звали Пират, потому что однажды она потеряла один его глаз, так что я надел на него черную повязку, и Кэти это понравилось. И, таким образом, родилось его имя.
На нём было больше пятен и швов, чем на ветеране мировой войны, но она любила его больше всего. Я научился зашивать эту игрушку, показывая ей чудеса каждый раз, когда она приносила его мне в слезах.
Казалось, что какой бы он ни был разорванный и истрёпанный, она всегда бесконечно любила его.
«Папочка?» — захныкала она, уставшим голосом.
«Да, малыш?» — прошептал я, опускаясь на колени перед её кроватью.
«Можно мне сандвич с мороженым?» — сказала она, почти заснув, её глаза наполовину закрыты, и я тихо засмеялся над ней.
«Нет, Кэти, не сейчас», — улыбнулся я, «Сейчас пора спать».
«Ннннееет», — хныкала она, а её веки тяжелели.
«О, да», — я наклонил голову, обожая её, как обычно, «Может, если ты будешь себя хорошо вести, я украду немного для тебя на завтрак. Ладно?»
Я не могу ей отказать. Я полностью избаловал её.
«Ладно», — она счастливо улыбнулась, и весь мой мир засиял.
«Спокойной ночи, Утиные Губки», — сказал я, используя моё прозвище для неё. Когда она спит, её губы вытягиваются, словно утиный клюв. Так здорово… так прекрасно.
«Спокойной ночи, папочка… люблю тебя», — сказала она тихо, когда сон обвил свои руки вокруг моей малышки.
«Я люблю ТЕБЯ», — ответил я, целуя её маленький ротик, чувствуя слабый аромат виноградного сока, я улыбнулся, облизывая губы, пытаясь немного разбавить вкус.
Заметка на будущее: проверить завтра, чтобы Кэти хорошо почистила зубы.
Ночник уже горел, и с помощью его света я нашел путь из её маленькой комнаты в гостиную.
Он моргнул на секунду, и я отступил обратно, глядя на него. Он снова моргнул, и я выдернул его из розетки. Если Кэти проснётся посреди ночи в темноте, она закричит и расплачется.
Я снова включил его, и он больше не погасал. Отлично. Я направился в гостиную, чтобы подготовить вещи на завтра.
Через час или два, я закончил с посудой и стиркой, одежда Кэти на завтра для детского сада висела на вешалке на дверной ручке, и, убедившись, что по телевизору нет ничего интересного, я решил приготовить ей ланч.
Уже было 23.32, когда на лестнице раздались шаги моей жены.
Я напрягся и выдохнул, готовясь к еще одной ссоре. В основном я пытался держаться подальше от неё, а она от меня, но я уже был достаточно зол. Её никогда здесь нет. Она сказала, что придет к ужину. Плевать на мои чувства, может Кэти захочет провести время с мамой. Я никогда не хотел… и теперь она тоже не хочет. Я ненавижу это.
Но мечты и искусство Тани всегда на первом месте. Пожаааааауйстааааа.
Ключ повернулся в замке, и она вошла внутрь, измотанная, её рыжие волосы собраны в красивый узел, и она сняла своё зимнее пальто, обнажая своё симпатичное черное платье. Я осмотрел её с ног до головы, заметив изящные туфли-лодочки, завершающие наряд.
Я ненавидел то, как она всегда выглядела, модные маленькие платья, слишком короткие, черные чулки, каблуки… ей стоит носить майки и джинсы, небрежно и легко, что-то, в чем можно сесть на полу и поиграть в кубики с Кэти. Моя мать всегда была разодета, слишком красивая, чтобы обнять её и испортить всё. Слишком идеальная для прикосновений.
Нет, Эдвард, не целуй мамочку, ты сотрёшь её помаду. Пойди, поиграй где-нибудь.
«Привет», — она посмотрела на меня, бросила пальто на диван и направилась к холодильнику, даже не приближаясь ко мне, чтобы обнять или поцеловать, но теперь это нормально.
Что-то внутри меня вздохнуло из-за того, что она легко бросила пальто на диван. Я просто прибираюсь здесь. Она что, не знает как использовать вешалку? В какую домохозяйку я превратился.
«Привет», — я не придавал радости своему голосу, намазывая арахисовое масло на хлеб.
Она взяла высокий стакан и налила в него молоко для себя, оставляя очень мало в пакете.
«Эй, Таня», — нахмурился я, «Не можешь, пожалуйста, оставить немного молока Кэти на завтрак? Я куплю еще завтра».
«Боже, я даже не могу выпить стакан молока, когда прихожу домой с работы!» — она с силой захлопнула дверцу холодильника.
Теперь всё, что я говорю наполняет её яростью в две секунды.
Может это из-за недостатка секса. Я знаю, это одна из моих больших проблем в последнее время. Позавчера я смотрел с Кэти «Русалочку», и я возбудился, глядя на тело Ариэль. Мне нужен секс… сильно. Даже моя рука устала от меня в эти дни. Я почти слышал, как она хныкала, «ОПЯТЬ?» каждый раз, когда я лежал один в кровати.
«Ты можешь», — я держал глаза на желе, которое намазывал теперь, «Только МАЛЕНЬКИЙ стакан, всего один раз, и возвращение с работы домой? Так ты это называешь? Сейчас почти 12. Может твоей дочери хотелось бы пожелать тебе спокойной ночи хоть иногда, если это не слишком трудно для тебя».
«ЭЙ, я работаю!» — она развернулась ко мне, грохнув стаканом о стойку, «Я выматываюсь, на хер, каждый день! А ты здесь! Так что если у нас мало молока, КУПИ еще! Или я должна еще и в магазин заходить по пути домой?»
«Я тоже работаю!» — я резко повернулся к ней, мои глаза горели, «Я воспитываю НАШУ дочь, пока ты фотографируешь целый день! А потом ночью ты идешь на эти вечеринки, и делаешь там Бог знает что. О, у меня идея! Сфотографируй НАС, чтобы держать снимок при себе, и потом не облажаться, не узнав нас, когда ты придешь домой!»
«Ты, урод!» — закричала она со слезами в глазах, «Я знакомлюсь с нужными людьми! Я показываю свои работы, чтобы у меня была возможность опубликовать снимки! Может тогда мы сможем ПОЗВОЛИТЬ себе два пакета молока!»
«Может тебе стоит забыть об этом и найти настоящую работу где-нибудь в офисе!» — отбил я, складывая сандвич.
Я хотел найти работу, настоящую работу. Я любил заботиться о Кэти, и проводить с ней всё своё время, но я не чувствовал себя мужчиной, имея жену, которая постоянно работает, когда я сижу дома с глажкой и готовкой. Но мы заключили эту сделку очень давно.
И три года спустя это всё еще не работало.
«Пошел ТЫ!» — закричала она, позволив слезам катиться вниз. Типично. Плачет. Самый гнусный трюк женщин во время ссоры.
«Я училась в колледже для этого, Я БУДУ фотографом, Эдвард!» — заорала она мне в спину, «У меня хотя бы ЕСТЬ образование, а что есть у ТЕБЯ?»
«Ребёнок, который знает, как я выгляжу!» — я бросил на стол нож для масла, и возвышался над ней, полный гнева.
Это был удар ниже пояса с её стороны. Она знает, почему я не закончил колледж. И это из-за неё! Я воткнул нож в её сердце также глубоко, используя Кэти… и я ненавидел себя за это. Но я хотел, чтобы у Кэти были ОБА родителя. Я не хотел, чтобы она была одинока и чувствовала себя брошенной. Я любил её за нас двоих, и этого не было достаточно. Кэти хочет свою мамочку и, черт возьми, я тоже хочу этого для неё. Не считая того, что я хочу свою жену.
«Я ненавижу тебя!» — рыдала она, уходя в гостиную.
Это не был первый раз, когда Таня кричала мне это. Позже, она всегда говорила, что на самом деле она так не думает. Но становилось всё сложнее и сложнее поверить ей.
«Отлично», — прорычал я, глядя, как она садится на диван, «Приятно знать, что ты можешь чувствовать ЧТО-ТО!»
Я был так напряжен и наполнен злостью, что продолжал слушать, как она плачет, пока заворачивал ланч для Кэти, добавив шоколадное пирожное и пачку сока. Я написал её имя на коричневом пакете для ланча и нарисовал маленькие сердечки и звезды по бокам. Я был счастлив показать мою любовь хоть КОМУ-ТО.
Тани никогда не было здесь – также как и моих проклятых родителей.
Я бы хотел, чтобы всё было иначе. Но я понятия не имел как это исправить. Я бы хотел обнять её, и поцеловать её, и заняться с ней любовью, как раньше. Но она стала Эсме для меня.
Слишком занятая, слишком пустая, когда она здесь, невидимая, когда её нет. Мне бы хотелось быть более заботливым и поддерживающим… и не таким злым постоянно. Я бы хотел, чтобы мы были семьёй.
Прошло около десяти минут, когда Таня протопала в кухню, со слезами и тушью под глазами. Она держала конверт, на котором было написано « Кэйтлин Каллен — поездка».
«Что это?» — спросила она.
«Может ты забыла, потому что ты не работаешь в НОРМАЛЬНОМ офисе», — медленно сказал я, продолжая ужасно вести себя по отношению к ней, не знаю почему, «Но это называется КОНВЕРТ. В него кладут что-нибудь».
«Что внутри?» — сердито смотрела она, «Деньги?»
Я вздохнул, убирая хлеб, «Группа Кэти завтра едет в музей. Все дети поедут».
«Сколько?» — спросила она, усмехнувшись.
«Двадцать семь долларов», — сказал я, подготовившись к взрыву.
«И ты просто написал чек, даже не побеспокоившись», — она попыталась улыбнуться, «Мы должны за аренду, нам нужно платить за бензин. У нас нет лишних денег на подобные вещи, Эдвард».
«Я не собираюсь говорить ей, что она не может поехать», — я вытер руки, «Она получает очень мало, и никогда не просит многого. Так что, да, я выписал чек. Это и мой счет тоже».
«Но это МОИ деньги», — заявила она холодно.
Теперь я был в ярости.
«О, прости, я думал это НАШИ деньги», — прорычал я, «Но наверное ты права. Зачем позволять твоей дочери немного веселья с ТВОИХ денег? Почему бы тебе не купить новое платье от Hookers R Us для следующей вечеринки, на которую ты пойдёшь. [Hookers R Us, я так поняла, может быть Hookers are you, что может значить, Ты Проститутка (Шлюха), на манер красивого имени для дизайнерского дома но скорее всего ошибаюсь… но hookers – определенно — проститутка]. Ты должна быть ОПУБЛИКОВАНА, если это так теперь называется».
«Ты обвиняешь меня в измене?!» — она потрясённо сощурила глаза.
«Ну, посмотри на себя в зеркало в полный рост», — я осуждающе окинул её взглядом, «Ты же на самом деле не веришь, что тебя приглашают на эти мероприятия за твои достойные наград фотографии птиц и деревьев?»
Она снова заплакала и отвернулась от меня, закрывая глаза трясущимися руками.
Мне нужно убираться отсюда, пока я не сказал что-нибудь еще… Я причинял ей боль, и я знал это. Мне нужно пойти остыть немного. Я взбешенно одевал куртку, готовый направиться к двери. Я часто так делал во время особенно скверных ссор, и возвращался позже, после того, как она заснёт.
«Я больше так не могу, Эдвард», — рыдала она, «Я люблю тебя, но я ненавижу тебя! Ты постоянно такой жестокий со мной! Что я тебе такого сделала, что ты так сильно ненавидишь меня?!»
«Я не ненавижу тебя», — сказал я низким голосом, чувствуя себя хуже грязи, держась за дверную ручку.
Она громко всхлипнула, и я двинулся в её сторону, заходя сзади, пытаясь обнять её.
Но она отодвинулась от меня, рыдая немного тише теперь.
«Я хочу развестись», — выдохнула она, и снова зарыдала в голос.
И весь мой мир взорвался в этот момент.
«Таня…» — я практически не мог дышать, «Нет… ты не можешь… а как же Кэти?»
«Я заберу её», — сказала она, всё еще не глядя на меня.
«Куда?» — я испугался еще сильнее. Настолько же, насколько мне больно думать о жизни без Тани, также я ни за что не откажусь от Кэти. Она весь мой мир. Она мой ВОЗДУХ.
«Я найду себе квартиру», — она пожала плечами.
Она даже ничего не обдумала.
«Ты не можешь позволить себе этого, и тебя никогда нет», — заявил я, «И ты также не наймёшь какую-нибудь няньку-подростка, чтобы она смотрела за Кэти весь день. Я всё, что у неё есть, Таня. Ты НЕ сделаешь этого с нами».
«Хорошо, забудь об этом», — сказала она ледяным тоном, не глядя на меня, «Не разводимся. Я останусь, ясно? Доволен теперь?»
Она раньше никогда не упоминала развод. И хотя она сказала «забудь это», я всё равно был расстроен, мне было больно. Она больше не любит меня.Она ненавидит меня. Если бы она могла себе это позволить, она бы уже ушла от меня с моей дочерью.
И хоть это звучало неправильно, я был так зол, что после всех моих лет ожидания, когда она закончит колледж, моих бездомных ночей, когда я спал, замерзая, на кладбищах, дней, когда я не мог найти ничего поесть, в то время как мои внутренности стонали от боли, времени, когда я ел объедки из мусорных баков, после всего этого она нашла жизнь со мной такой невыносимой и сложной. Я прошел сквозь Ад для неё, но теперь из-за небольших проблем она была так готова бросить меня.
«Большое спасибо», — я нахмурился, мой голос сочился сарказмом, «Ты сказала это так, словно я какой-то гоблин запертый в клетке! Я пойду прогуляюсь».
Я вернулся к двери, распахивая её, готовый покинуть сражение.
Таня положила конверт на маленький круглый обеденный стол в углу и сказала, почти шепотом, «Когда твои родители приказали тебе выбирать между ими и мной, и ты выбрал меня, я была так счастлива по началу. И потом они заставили тебя заплатить за то, что ты ушел ко мне, и ты принял всё это… и мне было так грустно за тебя. Но я пообещала себе, что сделаю всё, чтобы ты был доволен своим выбором. Я буду работать и воплощу в жизнь свои мечты, и потом помогу тебе вернуться в колледж… и может быть ты сможешь стать доктором, как ты и хотел. Когда мы поженились, я была полна решимости сделать всё это для нас. Я хотела сделать всё правильно. И я постоянно говорила себе, что мы остались вместе, мы победили Эсме и Карлайла, мы показали им. Но теперь… я смотрю на нас и вижу, что это они победили нас. Они знали, что делают, когда отрезали тебя от всего. Они разрушили нас в ту минуту. Мы просто не знали этого тогда. И мы вместе, и у нас есть красивая маленькая девочка…но мы не счастливы. Мы не влюблены друг в друга. Они выиграли. Они УБИЛИ нас.»
«Это не касается моих родителей», — выдавил я сквозь зубы, ненавидя то, что она говорила, но зная, что это правда, каждое слово, «И я просил тебя не говорить о них, Таня».
«Ты знаешь, что это правда. Они разорвали нас», — она посмотрела на меня с печалью и одиночеством в глазах, и в моём взгляде отражались те же чувства.
«Может они были правы», — признал я с болью, «Твоё место не со мной».
Она заслуживала большего, чем я, вот что я думал, но когда я захлопнул дверь и бежал вниз по лестнице, я услышал плач Тани и понял, как эти слова звучали для неё.
Что она не была достаточно хороша для меня. Блядь! Я чуть не развернулся обратно. Я остановился на 6-ом этаже и чуть не вернулся на три пролёта выше, чтобы извиниться перед ней, и обнять её, и поцеловать её слёзы. Может я смогу найти ночную работу и помочь больше. Мы можем попробовать семейные консультации, как она хотела. Но я не вернулся. Я продолжал спускаться по лестнице, вышел на улицу, сел в наше серебряное Вольво и сорвался с места, нуждаясь в скорости, чтобы прочистить голову. Мне нужно было поплакать в одиночестве, из-за ужаса, которой вселила в меня её угроза развода, и из-за одной мысли о том, как я говорю нашей трёх-летней дочери, что она уезжает от меня. Это было слишком для меня.
Я пообещал себе, что объясню Тане завтра утром, что я имел в виду своими последними словами. Скажу, что я не должен был говорить такие жестокие вещи, и что мне жаль. Что я не хочу развода и люблю её. Я скажу всё это, чтобы она дала мне еще один шанс.
Но иногда у тебя нет завтра. Иногда, когда ты говоришь кому-то слова… которые, быстро становятся последними. У меня был момент, когда я мог вернуться к Тане и исправить всё, и я беззаботно отбросил это в сторону, наивно думая, что у меня есть целая жизнь, чтобы поговорить с ней. Я ошибался. И я буду жалеть о том, что ушел… и о тех последних словах ей… до конца своей жизни… каждый божий день своей жизни.
Моё время вышло.
Тогда я видел Таню в последний раз.
«Эдвард…» — раздался шепот, и я подскочил. Белла… Я обнимал её, но не мог заснуть. Я проигрывал в голове нашу последнюю ночь с Таней, снова и снова.
Я больной. Я хотел сжечь себя. Я не хотел этого несколько лет. Нет, не здесь. Если Белла увидит это, или услышит… она сразу же вышвырнет меня отсюда, когда поймёт насколько я ужасен. Она может передать меня. [Другому психиатру?? Не пойму совсем о чем он!!! She could have me committed. Или в тюрьму сдать?.. или похоронить?!]. Она ДОЛЖНА. Но тогда я не смогу зарабатывать. Так что это не выход. [хз ваще…]
Я не чувствовал боли уже пять дней. Вот что со мной не так. Белла слишком добра ко мне, а моё тело не привыкло к этому. Оно снова хочет наказаний. Оно словно… страстно желает их. Две недели – это недостаточно долго, чтобы Белла поняла, какой я на самом деле псих.
Она по природе своей – целитель, кто-то, кто хочет исправить и закрепить то, что неправильно и плохо. Это её чувственное и любящее сердце, и я знаю, из-за этого она меня и выбрала. Я её новая сломанная игрушка. Я повреждён. Если бы я не был, я бы не был здесь, не сидел бы на её полке в ожидании её лекарства.
Виктория видела, как я обжёг себя однажды, после того как мне приснилась Таня. Каждый раз, когда я думал об этой ночи, о боли, причиной которой я был для неё и моей Кэти, моя боль была нереальна, чтобы выдержать. Я начал понимать, что сжигая себя так же, как они обжигались, будет моим наказанием, и болью, и правосудием. Это заставляло меня чувствовать себя… немного лучше… достаточно, чтобы я снова мог дышать. Но это не излечит меня… ничто не излечит.
Я бы предпочёл просто умереть, но у меня не было такой роскошной возможности. Я нужен Кэти… или мои деньги нужны ей, всё равно, и я не мог бросить её.
Так что, однажды ночью я встал посреди ночи с кровати Виктории и пошел в её кухню.
Повернул ручку на газовой плите, голубые языки пламени ожили с легким свистом, и я сделал средний огонь.
Я решил сжечь свою ладонь, потому что, кому есть дело до моей ладони, да и кто заметит её в Огне? Мне нельзя повредить тело, Виктория сдерёт с меня шкуру.
И в полной тишине я держал свою руку над тонкими язычками пламени. Они быстро начали кусаться, и я зажмурил глаза, сцепив зубы… принимая это, сотрясаясь всем телом, но я не кричал… и не отходил… и не плакал.
После того, что казалось вечностью, я не мог больше выдерживать это и отдернул руку, выключая газ другой. Повернувшись, я прошел к раковине и включил холодную воду сильным напором, подставив злой, безобразный ожёг на коже, и почувствовал приступ новой боли. Я дёрнулся всем телом и запрокинул голову назад, только тихий рык вырвался сквозь мои сжатые зубы.
Виктория была сзади меня через секунды, обнимала меня, целовала мою спину и говорила, что восхищается моей силой, и что это возбуждает её, видеть, как я делаю это с собой. А еще, что у неё есть целый список людей, с которыми она хочет познакомит меня теперь. Она сказала, что я буду прекрасным рабом боли [неловко, но единственное, что я выдумала из pain slave]. И что на следующий день она начнёт подготавливать меня к этим клиентам, которые платят больше всех.
На следующее утро, на рассвете, я был представлен темнице Виктории, которая была похоронена глубоко под Огнем. И я начал изучать боль. Я никогда не сопротивлялся и не боролся с ней. Это почти успокаивало меня, страдать за мои преступления… кричать и быть наказанным за то, что я бросил людей, которых любил. Я принимал всё, что Виктория делала со мной.
«Эдвард…» — снова позвал голос Беллы, и я наклонил голову, глядя на неё, преклоняясь перед её красотой, пока она спала так глубоко. Мои пальцы двигались по её бровям, по её маленькому симпатичному носу, и с обожанием очертили контур её губ.
«Да, Белла?» — прошептал я. Последний раз, когда она говорила во сне, у нас был небольшой сексуальный разговор… и мне понравилось это. Здесь не было сложных вопросов… не было грязных, жестоких признаний… не было её глаз, смотрящих на меня, пока она узнавала насколько я омерзителен на самом деле…Во сне я мог говорить с её сердцем… с её душой. Её великолепное сознание сейчас отдыхало… так что оно не вторгнется сюда.
Она слегка дёргалась под одеялом, словно что-то беспокоило её. Я приподнял бровь, удивляясь, что не так.
«Дай мне руку… Эдвард… пожалуйста… дотянись…» — мягко хныкала она, «Я просто хочу помочь тебе… нет… нет…»
«Шшш, моё маленькое милое сердце…» — шептал я ей в ухо, целуя и обнимая её крепче, «Я здесь… я в порядке… я ТВОЙ».
Она так сильно хочет спасти меня. Жаль, что меня нельзя спасти.
Она немного успокоилась и вздохнула. На её губах играла тень улыбки, и я закрыл глаза и опустил щёку на её обнаженное плечо, зависимый от её нежной мягкой кожи.
«Я твой, Белла», — прошептал я, «Навсегда. Я люблю тебя».
Мои собственные слова вызвали боль внутри. Я не мог отрицать, что это правда, но я также знал, что никогда не смогу сказать ей этого, и она никогда не сможет любить меня в ответ. А даже если смогла, мы никогда не могли бы быть вместе.
Любовь – злая сука. Хуже, чем Виктория, Рэйвин, и все остальные вместе взятые. Я ненавижу любовь. Она бьёт меня каждый день, и её цепи горячие и острые. И это боль… к которой я никогда не привыкну… не выдержу.
И теперь она пришла за Беллой… она хочет ранить и избить её чистое, нетронутое тело и сердце, используя меня.
Даже сейчас, когда я обнимаю Беллу, я думаю о завтрашнем дне. Я должен сняться в этом фильме для взрослых в полдень, и потом Огонь. Интересно, Белла всё еще хочет пойти туда, чтобы «понаблюдать» за мной.
Нет, я не могу просить её об этом. Но она говорила, что хотела посмотреть, как я работаю. Во всяком случае, на эту работу она могла прийти и посидеть за камерами, как мой гость. Я решил рассказать ей об этом и позволить ей выбрать. Думаю, это добавило бы интересную главу в её работу. Как часто девушка вроде Беллы попадает в закулисье порнофильма?
Пусть пойдёт. Она увидит, что я есть на самом деле, и выберется из этой мерзости. И её чувства не будут расти по отношению ко мне. Она сохранит себя и выберется.
Я скривился при мысли о том, чтобы спросить её пойти. Теперь мне нужно вести себя, будто я ни о чем не догадываюсь, не показывать ей, что я вижу грусть в её глазах. Я был этим парнем пару дней назад, когда спросил её за столиком ресторана, сосала ли она когда-нибудь член. Тогда это было так просто, и я совсем не стыдился себя. Теперь спустя такое короткое время мне было… противно от самого себя.
Я осторожно выбрался из постели, поцеловал волосы Беллы, приглаживая их, и подождал, чтобы убедиться, что она не проснётся. Отлично, она всё еще крепко спала.
Обнаженный я прошел в гостиную и сел на диван, уставившись на маленький диктофон; красная кнопка записи привлекла всё моё внимание. Здесь было так темно, и только лунный свет освещал комнату. И Белла не наблюдала за мной.
Я нажал кнопку и закрыл глаза, заставляя себя говорить.
«Эдвард – интервью номер пять», — начал я профессионально, как ей нравилось, «Белла… это я. Надеюсь, ты не услышишь это, пока я не уйду… так что… я могу сказать всё, что хочу сказать…»
EPOV
Сегодня пятница, День 5.
В 7.30 утра я пел на кухне, пока готовил завтрак, когда Белла начала шевелиться в постели.
Разложив всё на нашей скатерти на полу, я заглянул в спальню. Она потягивалась и улыбалась, закрыв глаза, она была такая естественная и красивая, я мог лежать рядом с ней вечность. Я был в одних джинсах, без майки, надеясь, что правило всё еще существовало в дневное время.
«Хорошо спала?» — я опустился на колени рядом с кроватью и нежно прикоснулся своим носом к её эльфийскому. [хихи]
«Ммммм…» — промычала она довольно, открывая глаза и глядя на меня с такой теплотой, я чуть не начал потеть, «Очень хорошо. Интересно почему… Мистер Уклончивый».
Я засмеялся, но потом сказал серьёзно, гладя её волосы:
«Белла, я хочу сказать, что мне очень жаль за то, что я сделал прошлой ночью. Я изменил нашему уговору, и я знаю, ты разочарована и тебе грустно… из-за меня».
«Нет, я –», — начала она, но я не мог позволить ей отрицать это.
«Пожалуйста, Белла…» — сказал я, глядя на её руку и взяв её в свою, «Пожалуйста, дай мне сказать. Я думал об этом всю ночь».
«Ладно», — она напряглась в ожидании.
«Мы заключили сделку. Терапия днем, сексуальные приключения – ночью. Это моя вина», — продолжал я, надеясь, что мой голос нежный и искренний, как и я, «Из меня плохой пациент, я знаю это. И я никогда не думал, что скажу это, но – я не простой».
Мы оба рассмеялись над этим.
«Но я благодарю тебя… за то, что ты хочешь мне помочь, Белла. Я всегда хотел кого-то, кто заботился бы, но когда ты наконец появилась, я испугался и разозлился, и я убегаю от тебя, как маленький ребенок, и мне жаль, Белла. Я не знаю, что со мной не так. Но я не хочу больше причинять тебе боль. Мне нужно уйти».
Её глаза вспыхнули, и ранили меня своим страхом и болью.
«НЕТ!» — закричала она, хватая меня за руку, «Нет, Эдвард! Наше время еще не вышло… ты обещал!»
«Конечно же я верну тебе все деньги», — меня тошнило от того, что я делал.
Виктория сдерёт с меня шкуру, но это лучше, чем воровать у Беллы её наследство. Эти последние четыре дня были волшебными для меня, как я мог взять за это деньги? Я думаю, это я ей должен, за то что она терпела меня.
«Эдвард, нет, подожди», — она села, держа меня за руки, «Я не хочу, чтобы ты уходил… пожалуйста. Останься со мной. Я знаю, это моя вина, я давила слишком сильно, я хотела слишком много. А ты еще не готов открыться мне. Я должна быть более терпеливой. Мне жаль, Эдвард».
«Белла, не извиняйся», — я наклонился к ней и поцеловал, «Я люблю то, как ты продолжаешь стараться, то, как ты никогда не сдаёшься. Я знаю, ты давишь, потому что заботишься. Я просто не привык к таким ощущениям. Я не знаю, как реагировать. Я не знаю, как… как я должен чувствовать себя, когда обо мне… заботятся. И я вижу, что причиняю тебе боль. А я… не хочу этого… никогда».