Лекция: ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ И НРАВЫ 1 страница

Как жили люди в этом столь обширном и разноликом эллинистическом мире, где сосуществовали две такие разные формы государства, как полис и монархия — и та и другая собственно греческие, — которые поддерживали между собой сложные и противоречивые отношения? Как изменились с классической эпохи рамки повседневной жизни? Как повлияли на обычаи и нравы эллинов деятельность Александра и его преемников? На эти вопросы мы попытаемся ответить, сосредоточившись на наиболее оригинальных аспектах греческой цивилизации этого трехсотлетнего периода.

Разумеется, во многом, особенно в Элладе, изменения в обычаях не были существенными. Но, естественно, имела место эволюция по отношению к классической эпохе, где, впрочем, уже в IV веке до н. э. появились предвестники этой эволюции, столь очевидные, что, как говорилось во введении к этой книге, некоторые современные историки возводят начало эллинистической эпохи к середине IV столетия до н. э. Если, таким образом, архаическую и классическую цивилизацию греческого мира можно было представить в относительно простой и последовательной форме, то здесь речь идет уже не о том, чтобы нарисовать другую, столь же последовательную картину, но внести в прежнюю необходимые уточнения относительно того, что подверглось изменениям. Замечания, приведенные далее, не преследуют цель дать обобщенную картину жизни этой эпохи — слишком богатой и слишком сложной, чтобы ее можно было упрощать.

Собранные в произвольном порядке, они скорее побуждают к свободному размышлению о способности эллинов приспосабливаться к новым условиям жизни и выводить из этого опыта правила поведения и образ мысли, позволяющие им превосходить одних и извлекать пользу с помощью других. Словом, эта глава — своего рода «эссе об образе жизни», которое не стремится что-то доказать, но лишь экспонирует.

* * *

Экономика в эллинистическом мире оставалась, как и прежде, по преимуществу аграрной. Основным богатством была земля, мы это неоднократно повторяли, и жизнь людей напрямую зависела от землепользования. Это было очевидно в крупных монархиях, но в неменьшей степени это относилось и к полисам: не было полиса, который бы мог выжить, не имея территории, хоры, которая обеспечивала бы его средствами существования. Старое сочетание городского конгломерата и окрестных территорий, используемых земледельцами и пастухами, оставалось общим правилом для греков; отсюда значение, которое приобретали для них пограничные споры, даже если речь шла о бедных участках для выпаса в горах и, что касается прибрежных островов, об их владениях на континенте, которые обеспечивали их значительной долей ресурсов. Такие продолжения территории за проливом назывались переем — буквально «земля на другом берегу» пролива. Нам известно об их расширении и жизненной необходимости для некоторых крупных островов Эгейского моря, таких как Фасос к северу у фракийского побережья, Самос, лежащий напротив Ионии, и Родос вблизи Карии. Когда после сражения при Пидне римляне лишили Родос большей части анатолийского перея, это стало для богатого полиса серьезным ударом, последствия которого проявились быстрее, чем эффект от конкуренции, вызванной созданием свободного порта Делос.

Действительно, несмотря на развитие морской торговли, почти все полисы были практически автаркичны — жили за счет ресурсов собственных территорий. Отсюда неизменная значительность крестьянского элемента в населении и внимание, уделяемое даже городскими жителями сельской местности и сельской жизни. Разумеется, в этом не было ничего нового: от Гесиода до Аристофана и Ксенофонта пристрастие греков к земле, к ее обработке и к любованию ее пейзажами оставалось неизменным. Но отныне это становится объектом более систематического интереса: буколическая тема появляется в литературе и искусстве уже не в связи с местом действия, но будучи особым источником вдохновения, к которому сознательно обращается автор. Благодаря этим письменным и изобразительным документам мы можем с определенной уверенностью восстановить сельскую жизнь того времени.

Текст, лучше всего воссоздающий эту жизнь в Элладе, долгое время был неизвествен: это разыгранная в 317–316 годах до н. э. пьеса афинского комедиографа Менандра, большая часть которой была обнаружена в середине XX столетия на папирусном свитке и которая называется «Брюзга» (по-гречески «Dyskolos»), или «Мизантроп». Ее герой — мелкий землевладелец в Аттике по имени Кнемон, возделывающий небольшой участок в отрогах Парнаса на севере равнины Элевсина, у деревни Фила. Мы не будем здесь задерживаться на событии, которое послужило поводом к написанию этой комедии, зато покажем, с какой живостью описаны в ней сельский образ жизни и нравы. В этом отдаленном и малоплодородном регионе земля тем не менее ценилась высоко: скудное поле Кнемона, «щебень, на котором растет лишь тимьян да шалфей», стоит два таланта — внушительная сумма. Скупой и нелюдимый владелец сам обрабатывает свою землю, перекапывая ее киркой, не прибегая к обычной помощи рабов или батраков. У него есть дом, за которым следит старый слуга, обстановка в нем сведена до минимума, что поражает посетителей, привыкших встречать больший комфорт, даже в сельских жилищах. Хотя мизантропия Кнемона заставила его выбрать этот уединенный уголок горной долины, туда все равно проникает внешний мир: окрестные жители приходят поклониться сельским божествам — Пану и нимфам, святилище которых находится рядом в гроте, где проходят ритуальные трапезы, и люди из города охотятся в этих краях Аттики, изобилующих дичью. Такова картина, представленная Менандром, весьма живописная, тем более что она создана не ради себя самой, а лишь как место развития действия и раскрытия характеров персонажей. Ничего говорящего о систематическом возделывании земли, никакой заботы о повышения урожайности, никаких указаний на сосредоточение земельной собственности в руках сокращающегося класса собственников.

Однако именно эта картина дает нам представление о большей части континентальной и островной Греции в эллинистическую эпоху и более ранние времена: мозаика мелких владений, обрабатываемых своими собственниками при помощи наполовину свободных, наполовину зависимых рабочих, живших с ними на этой земле. Эти мелкие свободные крестьяне и владельцы всегда были самым многочисленным населением старых греческих государств, даже если случалось, что некоторые, увязнув в долгах, вынуждены были продавать свои земли богатым гражданам, которые таким образом составляли латифундии. Этот социальный феномен возник, по-видимому, во II веке до н. э., когда войны с римлянами разорили деревни. Полибий, бывший свидетелем этого, констатировал и сожалел, что в эту эпоху сельская местность обезлюдела. Однако этот процесс трудно проследить, и его значение неоправданно преувеличено. Сам Полибий был сторонником самого богатого грека того времени — этолийца Александра, состояние которого оценивалось в двести талантов, то есть всего в сто раз превышало стоимость жалкого участка в аттической деревне, на котором жил мизантроп Кнемон. Это сопоставление позволяет оценить более точно, без завышения, эффект этого сосредоточения пахотных земель в руках немногочисленных владельцев, которое современные историки, склонные к поспешным экстраполяциям, пытаются обнаружить в эллинистической Греции. Если в определенные моменты у самых бедных возникала потребность в отмене долгов и перераспределении земель, то мы не видим, что это получало какой-нибудь отклик, за исключением Спарты, где Агис IV, Клеомен III и Набис последовательно пытались удовлетворить эти требования. Дело в том, что в лакедемонском государстве концентрация земель приняла наибольший размах, и это в сочетании с особым видом рабства, который представляли собой илоты, не характерные для остальной Греции, долгое время создавало в Лаконии напряженную ситуацию. Таким образом, социальные реформы,' на время вводимые этими царями, не были поддержаны в других греческих полисах при всем разнообразии их политических режимов. Не дает ли это основания полагать, что, если стремление к новому перераспределению земель было глубоким и широкораспространенным, тогда тот или иной полис приходил к его осуществлению на практике? Стабильность земельной системы, несмотря на беспорядки, причиняемые грабежами и войнами, свидетельствует об относительном равновесии земельных владений.

Землевладельцы к тому же широко практиковали аренду; таким образом, крестьяне, продавшие свою землю, могли продолжать обрабатывать ее как арендаторы. Эта система позволяла городским жителям иметь земельную собственность и получать с нее доход. Для храмов это также было средством извлечения прибыли с владений, принадлежавших им издавна или переданных им верующими, обычно с точными указаниями о распоряжении доходами, приносимыми их дарами в казну бога. Заведование священным имуществом требовало от уполноченных для этого магистратов представления счетов. Поскольку некоторые из этих документов дошли до нас благодаря надписям, обнародовавшим эти счета, мы можем получить из них косвенные указания об организации эллинистических земельных хозяйств. Наиболее информативны надписи с Делоса. Сакральные земли были сосредоточены в южной части острова, где не было храмов и городских кварталов, и на самой протяженной территории — на острове Ренея, расположенном к западу от Делоса, за узким, легко преодолимым проливом. Управляющие священной казной, которых называли hieropes, представляли ежегодные счета и производили передачу в аренду земельных владений. Они составляли списки всего входящего в эти владения: поля, сады, жилые и хозяйственные строения. Таким образом, например, в 279 году до н. э. упомянутое владение на Ренеи включало в себя «дом из двух комнат с одним входом, хлев без ворот, овчарню без ворот, строение без кровли, башню с воротами и ворота, ведущие во двор». Внимание, уделяемое государством воротам и крышам, объясняется дефицитом строевого леса и пиломатериалов на Кикладах; та же озабоченность видна в египетских папирусах, поскольку пальма не годится для изготовления бруса и досок. Эти документы позволяют, таким образом, представить объекты сельских поместий. В них также содержится ряд указаний о размерах арендной платы в денежном эквиваленте: но эти уточнения слишком немногочисленны и им не хватает дополонительных сведений (например, о размерах и качестве обрабатываемых земель), чтобы из них можно было делать серьезные заключения в сфере экономической истории.

Помимо пахотных земель, эллинистические крестьяне широко пользовались пастбищами, которых было предостаточно в гористой местности, непригодной для земледелия, неблагоприятной для лошадей и волов, но подходящей для выпаса овец, ослов и мулов. Среди сельского населения было очень много пастухов: одни на лучших участках были погонщиками крупного скота, другие, которых было большинство, приглядывали за баранами, козами и свиньями. Эти стада содержались не только ради молока и мяса, но также для получения кожи и шерсти — основного сырья ремесленников. Экономическое значение этого скотоводства было огромным, как и его роль в сфере, в которой участвовало все население, — в религии: жертвоприношение одного или нескольких животных оставалось главным культовым актом, и самые лучшие особи из поголовья предназначались богам. Имело место также птицеводство, особенно разведение голубей для жертвоприношений. Жизнь пастухов, которых в сельской местности можно было встретить на каждом шагу, отныне становится любопытной сама по себе. Чувства, которые ранее выражались лишь в такой традиционной форме народной набожности, как «песнь козлов» — хоры сатиров, породившие трагедию, — находят другие средства выражения: рождается буколическая поэзия, и это одна из примечательных черт эпохи. Ее первый представитель, сиракузянин Феокрит, в высшей степени утонченный и образованный, был тем не менее крайне внимателен к языку селян, который он умело использовал в стихах. Таково просторечие, на котором говорят его жнецы:

Что, не завидная ль жизнь у лягушки, не правда ль, ребята?

Нет о питье ей заботы, кругом его всюду обилье.

Ну-ка, надсмотрщик-жадюга, ты лучше б варил чечевицу;

Надвое тмин не расколешь, лишь зря себе руки порежешь[47].

Стиль этих деревенских «идиллий» близок к стилю, который сочинители эпиграмм предлагали приносящим вотивные дары в лесные и сельские святилища, для которых их фантазия рождала стихотворные надписи. При этом тема охоты, развлечения горожан, а также выгодное занятие селян, теперь чаще встречаются у поэтов — уже вне мифологического сюжета: сельская реальность сама становится источником вдохновения, делая излишним обращение к Мелеагру, Гераклу или Тесею. Она уже не является больше средством удовлетворения физических потребностей, но приносит удовольствие от преследования добычи в дикой природе. Каллимах (Эпиграмма. XXXI) упоминает также тех, кто в его родных краях бродит по лесистым и пустынным вершинам Киренаики: «Охотник бежит в горах, разбирая следы зайцев и косулей, оставленные на изморози или свежем снегу. Скажешь ему: „Глянь, вон подстреленная дичь” — он даже не поднимет ее!» Было бы ошибкой увидеть здесь просто игру слов: эти аллюзии передают глубокое чувство, которое даже у городских жителей было абсолютно искренним. Кроме того, цивилизация, где городские конгломераты чаще всего не отличались большими размерами и где обычным способом передвижения была ходьба пешком, способствовала контактам городского населения с сельской местностью, которые никогда не прерывались. Отсюда искренние интонации этих текстов, которые трогают нас по сей день.

Недавние труды археологов и историков постепенно позволяют лучше понять, как использовались земли в Элладе и особенно за пределами Греции: аэрофотосъемка, проверенная затем непосредственным исследованием почвы, определила границы полей и обнаружила существование кадастра, который с самого начала устанавливался в новых землях и, во всяком случае, контролировался официальной властью. Особенно исчерпывающе в этом смысле было исследование, проведенное в Южной Италии и на Сицилии, а также в Южной России, в районе Ольвии, в общем эстуарии рек Буг и Днепр, и в Крыму. Сейчас ведется изучение Киренаики. Из этих изысканий следует, что плотность обрабатывавшихся греческими земледельцами земель выше, чем можно было предполагать. Число имений в сельской местности значительно: построенные из грубых и недолговечных материалов, таких как сырцовый кирпич, традиционно используемый для хозяйственных построек, они обычно не становятся объектом исследования археологов. Но сегодня мы лучше умеем находить их, а объекты определенного типа могут быть изучены более тщательно: например, «дом с башней», большое имение, у которого по крайней мере один угол был занят четырехугольной башней с толстыми стенами для лучшей защиты его владельцев в случае нападения. Таким было имение на Ренеи, описанное выше. Похожие строения можно обнаружить на другом конце эллинистического мира, и то, что в текстах они тоже названы башнями, доказывает, насколько яркой была эта оригинальная особенность. Таким образом сельский дом выглядел более монументальным, более прочным, и его высокий силуэт бросался в глаза на фоне деревни. Эллинистические художники запечатлели его на фресках, крашеных панно и мозаике на итальянских виллах в Помпеи, Геркулануме и даже Риме. Это были наброски к первым замкам эпохи расцвета Средневековья.

В лагидском Египте, где папирусы предлагают предостаточно сведений о сельском жилище, преобладала та же концепция упрощенной архитектуры: «нильские» пейзажи уступают место домам с башней, и при всех диктуемых климатом и местными техническими традициями требованиях мы обнаруживаем в письменных документах те же самые термины для тех же самых частей жилища, что и в других текстах греческого мира. Однако греки, македоняне и эллинизированные азиаты, проживавшие в египетских деревнях, продолжали учитывать особые условия долины Нила: концентрация поселений на возвышенностях, иногда создаваемых искусственно, которые не подвергались ежегодному затоплению речными водами, традиционное использование кирпича из ила, смешанного с соломой и высушенного на солнце, и деревянных креплений, поскольку камня в долине не было, запасание воды на уступах вместо вырытых в земле цистерн и, естественно, плоские крыши. Большое число крестьян европейского происхождения тоже жили в деревнях в долине Нила или в Дельте, — владельцы земельных участков, которые они обрабатывали сами или сдавали в аренду местным арендаторам. Их образ жизни можно восстановить по архивам Зенона, который был управляющим диойкета Аполлония и заведовал большим имением своего хозяина в Филадельфии, на границе с Фаюмским оазисом. Из его писем и деловых бумаг видно, что этот человек, наделенный, безусловно, значительными полномочиями на своем месте, соблюдал традиции греков из Кавна, откуда он был родом, — города в Карии, противолежащего острову Родос. Несмотря на то что он был богат и присваивал себе значительную часть доходов своего хозяина, его питание было по-эллински традиционно простым: хлеб и соль, рыба, масло, овощи и фрукты, — таков был его обычный рацион. Зато в праздничные дни для его гостей подавались более изысканные блюда: мясо, птица и дичь, пироги, тонкие вина, которые привозились из чужих земель, а также мед и экзотические плоды, такие как грецкий орех с Черного моря. Не забудем при этом о серебряной посуде, цветах и благовониях. Эта дорогостоящая обстановка отвечала требованиям религиозной жизни и социальных взаимоотношений. Если Зенон упорно работал — свидетельство тому его письма, счета, записки, черновики, разнообразие дел, которыми он занимался, — то иногда он мог и развлечься. Он любил охотиться, как и его хозяин: дикие буйволы, козы, газели и кабаны частенько забредали в заболоченные земли Фаюма. Один из этих последних, свирепый, как Калидонский вепрь, как-то напал на Зенона на охоте; его спасло только бесстрашие собаки молосской породы по имени Таврон, которая бросилась на кабана и даже тяжело раненная вцепилась ему в горло и разжала челюсти, пока не повалила его. Собака умерла от ран, и Зенон, преисполненный благодарности, возвел ей гробницу, для которой талантливый поэт сочинил двойную эпитафию: одну — элегическим дистихом, другую — ямбическим трехстишием, копия которых была обнаружена в бумагах Зенона. Любопытный эпизод — он прекрасно показывает, на каком уровне находилась культура этих греческих колонистов, укоренявшихся вдали от городов, в глубине египетских равнин.

Другие документы позволяют нам узнать, как протекала повседневная жизнь сельских общин, которые колонисты, долгое время населявшие деревни в Дельте, организовывали так, чтобы вдали от крупных городов сохранить свои эллинские традиции. Как и в Элладе, эти люди объединялись в общины, естественным образом складывающиеся вокруг культа, со своими лидерами и своими меценатами, на щедрости которых держались мирные отношения в рамках церемоний, которые собирали в установленные дни членов этих общин, настоящих клубов, выступающих местными хранилищами эллинизма. Замечательный пример дает надпись, обнаруженная в Псенемфае — деревне, расположенной на краю дельты Нила, почти посередине между Навкратисом и Александрией. Это стела с фронтоном, тап которой был хорошо известен в греческом мире; на ней высечен текст декрета, принятого общиной «собственников» Псенемфаи в 5 году до н. э. при принципате Августа; смена политического режима, сопровождавшая римское завоевание, еще никак не сказалась на заселении и укладе эллинизированного Египта. Эти собственники земельных владений образовывали общину, которая собиралась в здании, называвшемся Клеопатрейон, которое повелел построить при Лагидах некто Арисон в честь одной из цариц, носивших имя Клеопатра. Во главе общины стоял знатный человек по имени Теон, игравший одновременно роль жреца, председателя и мэра деревни (комарха ). Он как раз скончался в то самое время, когда зданию общины и его обстановке был причинен серьезный урон необычно сильным разливом Нила. Было необходимо решить вопрос о восстановлении имущества и замене умершего главы. Как это часто бывало в греческих общинах эллинистической эпохи, возможные кандидаты на такие должности — очень почетные, но требующие больших расходов, — ходатайствовали об освобождении от них, так что единственный сын Теона, Аполлоний, великодушно принял на себя все функции, которые исполнял его отец. Декрет, вынесенный собранием собственников, упоминает о проявлениях этого образцового самопожертвования в интересах общины, в том числе о восстановительных работах разрушенного здания и его обстановки, проведенных на средства Аполлония. Далее текст перечисляет почести, которые были пожалованы с единодушного одобрения этому выдающемуся благодетелю: с него были сделаны два портрета (живописный и скульптурный в виде круглого барельефа); его второй сын, еще подросток, несмотря на юный возраст, получил исключительную привилегию присутствовать на пиршествах общины; на всех пирах Аполлония увенчивали и предоставляли двойную долю от стола; на перекрытии входа была высечена надпись, напоминающая, что здание было восстановлено на его средства; наконец, у входа устанавливалась стела, на которой был записан декрет (как раз тот, что дошел до нас). Различные дополнительные постановления имели целью установить неоспоримую власть нового главы общины землевладельцев, запретив любое несогласие с принимаемыми решениями под угрозой тяжелого штрафа в три тысячи драхм, или в полталанта.

Этот прекрасно сохранившийся эпиграфический текст очень показателен. Он доказывает непрерывность традиций в этих маленьких эллинистических общинах, даже теряющихся в массе египетских феллахов: после трехсотлетнего существования в среде местных жителей, плотной и имеющей четкую организацию, эти греческие крестьяне, владельцы своих наделов, полностью сохранили свои верования, свои обычаи и свой язык. Никаких следов местного влияния — ни в выражениях, ни в нравах. Посреди нильского ландшафта, обусловленного местным климатом и зависящего от разливов, к которым необходимо привыкнуть, эти греки всегда жили как греки. Они отправляли свои культы, они собирались на пиры, они поддерживали формы традиционного общения между людьми, соблюдая дедовские обряды в общественной жизни и с правила, передаваемые из поколения в поколения. На этой африканской земле, столь отличной от краев, откуда были родом их предки, только такая преданность могла сохранить их этническую самобытность. Чувство общности сохранялось благодаря таким общинам, члены которых собирались в установленные дни, соблюдая незыблемый церемониал. Собственники Псенемфаи были особенно признательны председателю Аполлонию, аккуратно устраивавшему пиры в необходимые дни: они знали, насколько важен ритуал для жизни общины! Но в то же время их декрет обнаруживал, что среди них, как и во всех полисах эллинистического мира, доминирующее положение занимали знатные люди: это на их самопожертвовании держалось нормальное функционирование институтов, это от их щедрости зависело содержание в порядке имущества общины, как движимого, так и недвижимого. Без их помощи, оказывать которую в условиях приходящих в финансовый упадок сообществах становилось все труднее, эллинизм как таковой был бы в опасности. Поэтому так приумножались почести в отношении небольшого числа богачей, которые не уклонялись от возлагаемого на них общественного долга. Их самолюбие разжигали обращением к родовым связям: следование примеру близких или дальних предков (в данном случае, отец Аполлония), побуждение молодежи встать на путь общественного служения (в данном случае экстраординарное распространение на ребенка почестей, предназначенных для взрослых). Декрет общины собственников Псинемфаи имел отголоски на другом побережье Средиземного моря, в декретах, которые греки Фасоса приняли в это же время для женщины по имени Эпия, восстановившей культовые здания и содержавшей на свои средства отправление культов в полисе. Тогда везде одни и те же поводы производили один и тот же эффект.

* * *

Хотя сельское хозяйство было основой эллинистической экономики и хотя отношения к природе стало более осознанным и более утонченным, греческая цивилизация в эту эпоху по-прежне-му была тесно связана с городом: полис и политически и топографически, как и прежде, предоставлял оптимальные условия для личной и коллективной жизни и был очагом политики и культуры. Города в совокупности развивались и расцветали как в Элладе, так и в колониях и монархиях, и именно умножая основание новых полисов, государи закладывали в своих далеких азиатских владениях жизнестойкие основы для эллинистического населения. В течение трех столетий урбанистический феномен, уже сильно проявившийся в греческом мире в древнюю и классическую эпохи, принимает оригинальные формы, которые впоследствии были перенесены в имперский римский мир и которые довольно ощутимо отличались от предыдущего периода, относительно которого мы и попытаемся их определить. Они в разной степени касаются городской планировки, частного жилья, коммунального хозяйства и монументальных ансамблей.

Разумеется, об эллинистической концепции городской планировки можно говорить только применителльно к новым полисам. Старые города принимали свой облик по мере медленного роста и сохраняли свой древний вид, со своими узкими и извилистыми улицами, прохождение которых, говорил Ле Корбюзье по поводу Агригенты, разрабатывал не архитектор, а осел, поскольку он соответствовал тропам вьючных животных (то же самое наблюдается до сих пор в большинстве греческих деревень). Зато в мире, протяженность которого невероятно выросла, особенно в Азии, в этих новых землях в большом количестве закладывались города. Кроме того, как мы видели, по политическим и географическим причинам древние полисы переносились на другое место и, можно сказать, основывались заново. Наконец, некоторые города приходилось в большей или меньшей степени восстанавливать после разрушения, причиненного либо людьми, либо природными катаклизмами. Таким образом, в этом смысле это была особенно созидательная эпоха. Некоторые данные, предоставляемые текстами и раскопками (последние еще очень недостаточные, поскольку масштабное исследование городских поселений обходится дороже всего), обнаруживают по крайней мере одну сильную тенденцию, характерную для всего греческого мира: широчайшее использование плана шахматной доски, называемого также милетским, потому что, скорее всего, его разрабатывали в V веке до н. э. архитекторы и политические мыслители Милета, такие как знаменитый Гипподам, современник Перикла, придумавший планировку Пирея. Это простой и рациональный способ спроектировать новый город, разделив его с помощью ортогональной сетки продольных и поперечных улиц на прямоугольные кварталы одинаковых размеров. Таким образом, жителям предоставляются четко ограниченные и сопоставимые по масштабам земельные участки, а для общественных зданий и мест — как гражданских, так и религиозных — выделяются необходимые площади, соответствующие одному или нескольким кварталам. Совершенно естественно, что основатели городов должны были использовать такой удобный способ, который также позволил бы надолго вперед предусмотреть развитие конгломерата и оставить целые районы для застройки будущих кварталов, место расположения которых уже было бы намечено. Так сегодня работают урбанисты новых регионов, в Бразилии например. Это тоже идет от Милета, большого города, который был полностью разрушен персами в 494 году до н. э. после восстания в Ионии и в течение веков постепенно восстановлен в соответствии с грандиозным планом, который милетские архитекторы разработали после окончания персидских войн. Показательный пример, поскольку это просто чудо, как город, считавшийся самым населенным в древнем мире, разросся благодаря ресурсам, которые принесло ему коммерческое процветание и щедрость правителей, не нарушив рамок, приданных ему изначально: это обнаруживает одновременно здравую проницательность, с которой проектировщики подходили к стоящей перед ними задаче, и чувство преемственности, проявленное жителями в последующие века.

Как мы видим, эллинистические архитекторы в этом отношении не придумывали ничего нового, а последовательно использовали этот урбанистический рационализм, который было удобно применять на новом месте. Самый поразительный пример — это, без сомнения, Приена, небольшой полис в нижнем течении Меандра, к северу от Милета. Город был заложен на своем нынешнем местоположении в третьей четверти IV века до н. э., то есть в самом начале эллинистической эпохи. На крутом склоне, обращенном к югу, были расположены жилые кварталы с соблюдением планировки шахматной доски, участки которой имели одинаковый размер: 160 на 120 шагов (приблизительно 47 х 35 м). Улицы, пересекающиеся под прямым углом, размечались по двум осям, ориентированным по кардинальным направлениям: север — юг, восток — запад. Они поднимались по склонам, нисколько не изгибаясь, так что улицы, идущие с севера на юг — в самом крутом направлении, — шли уступами. Только в верхних кварталах, где находился театр и галерея святилища Афины, улицы направления восток — запад были почти горизонтальными. В эту схему включались общественные сооружения: театр, здания совета, или булевтерий, храм Афины (который был возведен в эпоху Александра архитектором Пифеем, автором знаменитого галикарнасского мавзолея), агора со святилищем Зевса Олимпийца и, наконец, гимнасий у подножия холма. Только место для тренировок и стадион, бывший продолжением палестры к востоку, не соблюдают ортогональную планировку и располагаются по диагонали: это нарушение продиктовано необходимостью создать абсолютно ровную площадку протяженностью 200 км. Город опоясывала широкая крепостная стена, расположение которой определялось сугубо военными соображениями и не учитывало прямоугольной планировки. Стена взбиралась на склон гораздо выше, чем жилые кварталы: она охватывала отвесную скалу, возвышавшуюся над городом, и на высоте 380 м образовывала закрытую нишу, служившую акрополем. Таким образом, стена не дублировала застроенную часть города: она опоясывала более широкое пространство, которое могло при случае стать убежищем для жителей деревень. Такая ситуация часто складывалась в эллинистических полисах, но и в более раннюю эпоху подобных примеров было предостаточно.