Лекция: ч.2 Испытание виски
Колесница Гелиоса стремительно приближалась к финишной черте, словно соревнуясь с самим временем за почётный лавровый венок. В пещерах, расположенных к северу гор, вот-вот должен был пробудиться неукротимый дух северного ветра, каждую ночь сковывавший разгулявшийся под полуденным солнцем городок железной хваткой, что королевский легат зарвавшегося ярмарочного шута. Пока лишь кратковременные порывы, эдакие всхрапы спящего ветра, предупреждали местных жителей, что не за горами «свитеровая» часть дня, точнее вечера. В особенно промозглые вечера София отмечала, ночи холоднее она заставала только в пустыне, на что Вечный докопуша непременно добавлял, что одиноким любая ночь будет холодной.
На самом верхнем этаже дома, коий люди чрезмерно утончённые именуют мезонином, а те, что попроще просто напросто чердаком (да и вообще за этаж не считают), прижавшись своим чуть вздёрнутым носиком к «шпиону», сидела маленькая девочка. В её больших тёмных как проруби, но подчас полыхающих огнём тысячи солнц, глазах замерло напряжённое ожидание, попеременно сменяемое какой-то своей, одной ей известной думой. Пальчиком одной руки она механически, что, впрочем, не значит бездумно, выводила некий филигранный узор поверх камчатой скатерти из пыли на стекле. Может она подключила бы и вторую руку к этому новому, но, к сожалению, не признанному в официальных кругах искусству, если бы та не держала большой кусок кекса. И хотя больше половины данного кулинарного шедевра дожидалось своего судного часа внизу, на кухне, девчушка не торопилась разделаться с этой порцией, стремясь растянуть удовольствие. За свою пока ещё очень короткую жизнь она уверилась: сладости имеют одну неприятную особенность – неожиданно заканчиваться, а когда тебе перепадёт ещё и перепадёт ли вообще — неизвестно. (Как и вообще счастье. – не преминул бы заметить Вечный Циник, знай он мысли востроглазой.- И на самом деле два неприятных свойства: они – сладости то бишь – ещё и черствеют со временем. – Это не страшно, — парировала бы Умняжка – их можно подержать в горячем молоке или кофе и они смягчаться.) Впрочем, даже видимая ограниченность счастья не помешала ей поделиться им с вскарабкавшимся на бордюр окна паучком. И, конечно, она непременно угостит свою любимицу, когда та вернётся. Её-то, к слову сказать, и высматривала Маленькая покровительница арахнидов, за событиями и треволнениями уходящего дня, казалось, не замечавшая смелой импровизации небесного художника резкими мазками сизых облаков по багряному закату, словно в его палитре только и остались что киноварь да охра.
Впрочем, сие великолепие не укрылось от глаз появившейся в конце дороги фигуры. Строго говоря, фигур было две. Первая в коротких грубого покроя шортах со множеством карманов, о двух ногах, обутых в греческие сандалии, и каким-то непонятным сдувшимся хомутом на шее, вышагивала мерно и гордо, каждым шагом словно подтверждая своё незыблемое право, если на все прилегающие земли (это было бы слишком высокомерно даже для неё), то как минимум на дорогу. Наверное так, римские легионеры ступали по неосвоенным территориям, одним своим присутствием давая понять местным аборигенам, что все увиденное отныне собственность сената и народа Рима, даже если сами были чёрти знает из каких захолустьев империи, а вечного города и в глаза не видели. Вторая, наоборот, напоминала скорее Атланта, просевшего под тяжестью своей ноши и вынужденного стать на четвереньки, дабы не быть ею совсем раздавленным. Её одеяние напоминало норковую шубу тех модниц, забывающих, что в некоторых регионах да ещё при донжуановской непостоянности современного климата и зимой подчас внезапно может пойти дождь. И если походка ещё могла свидетельствовать о знакомстве второй фигуры с первой, то её потрёпанная шуба, как и на удивление уложенная грива первой, напоминавшая, как правило, пушечный шомпол, говорила о том, что совсем недавно они купалась.
Первая фигура остановилась, не то, любуясь предзакатным небом, не то, поджидая еле волочащегося товарища. Второй вариант, правда, маловероятен, ибо чувство сострадания к злоключениям ближних было в ней обратно пропорционально чувству романтического. Слева от путников в одном из домов скрипнула дверь – сеньора Паола – немного ворчливая, но в отличии от людей своего возраста чуждая сплетням, хозяйка роскошного кохинхина как всегда вечером собиралась поливать свои маргаритки. В мгновение ока «хомут» на плечах путешественника превратился в изрядно помятую футболку, скрывшую всё что должна скрывать по своим прямым функциональным обязанностям. Ио ещё не знала, что её новообретённый родственник был до безобразия застенчив.
По большому счёту появляться на глаза прекрасному полу даже в рубашке с короткими рукавами он считал недопустимой вольностью, а уж в футболке-безрукавке или майке могут появляться на публике только баскетболисты или недоделки из молодёжных банд в каком-нибудь богом забытом городишке на Юкатане. Скорее он К несчастью, у этого кладезя шариата был даже внутренний термометр какой-то свой собственный, заставлявший его в -5˚С одеваться как будто на улице +5˚С, в +5˚С словно в +25˚С, а как только столбик переваливал за первый десяток – ложиться и умирать. Впрочем, как настоящий эгоцентрик своими убеждениями на внешний вид он ни с кем не делился и уж тем более не распространял на всех: его лояльность в отношении внешнего вида окружающих едва граничила с безразличием. (да и к окружающим он относился как к издержкам жизни в обществе, если честно. Чем меньше – тем лучше). Впрочем, предосторожность была излишней, так как все дома были окружены кирпичными заборами и максимум что могла лицезреть сеньора Паола так это его макушка.
Что касается Лулу, то ей было глубоко всё безразлично: и её внешний вид (крайне редкое, надо заметить, явление для женщины), и его этические воззрения (достаточно частое явление для женщины) и даже вышедший мышковать кохинхин (ну это уже в зависимости от видовой принадлежности). Она мечтала только о собственной будке и миске.
Завидев приближающихся путников, Фиалка спустилась вниз и села на ступеньки крыльца, окончательно решив отдать весь оставшийся кусок кекса многострадальной псине. Во дворе в шезлонгах тихо беседовали родители, которых Кристи знакомила с новым другом: он де классный волейболист, а ещё ударник в ансамбле …. и… да и вообще… и, конечно,…
Зелёная дверь калитки тихо открылась, зашуршал гравий. Ио старалась не смотреть на вошедшего, чтобы снова не испугаться и не убежать. Страх, накатывавший на неё при каждом случайном столкновении с ним, вновь вернулся. И тем невероятнее казалась ночная беседа с ним, воспоминание о которой теперь таяло дымкой.
— Ты совсем примучил несчастную. Она ведь уже не щенок чтобы с тобой по горам носиться. – чуть улыбнувшись попеняла ему мать.
— Женщина для того и создана, чтоб беспрекословно идти во след мужчине. – по обыкновению хмуро отрезал Скромняга и, мельком окинув собравшуюся на лужайке компанию, едва заметно кивнул в знак приветствия, ни на такт не умерив шага, направившись к крыльцу.
— Ветхий завет? В Евангелии мне такое не помнится. Или это Августин?– уточнила Премудрая. Порой просыпавшееся в друге цитатничество Священного писания, периодически её забавляло. Случалось в беседе он неожиданно приводил в качестве аргумента наиболее суровые, подчас одиозные догмы, чем вводил в замешательство собеседников, до того момента уверенных, что его внешний вид – дань уважения великому остряку Фрэнку Заппе, а не тавро ордена Лойолы. Узнав же фамилию новоявленного апологета, они окончательно записывали его в стан некогда могучей конгрегации, в которой, очевидно, состоял весь его род. Забавляло же её то, что практически все эти выдержки он почерпнул не во время иезуитских штудий, ибо ей представлялось невероятным, какой монастырь смирил бы его вечно бунтующий дух акромя Соловецкого да и то во времена отца народов, но из фильмов, пеперекрёстных ссылок или вовсе компьютерных игр. Большего же атеиста она не знала, что, впрочем, не мешало им подолгу обсуждать её собственную веру, искать возможные трактовки тех или иных мест патристиков.
— Почти что Августин. Всего лишь я. – не скрывая самоиронии, ответствовал новоиспечённый отец церкви и замедлил шаг, заметив, как София поднялась навстречу.
— Тебя там, в холодильнике дожидается небольшой сюрприз. Думаю, ты оценишь. – улыбаясь, она присела на корточки рядом с зарывшимся в гриву малышки алабаем, и потрепала загривок. – Кстати, было бы не плохо, если бы ты присоединился к нашей маленькой компании.
— Зачем это? – нахмурился он.
— Скажем, нам не достаёт твоего…умения очаровывать людей.
— Мне кажется, этому типу – он кивнул в сторону звезды волейбола. – достаточно очарования твоей старшей.
— Вот потому ты нам и нужен. Карло того и гляди заснёт. – она выпрямилась, расправляя складки на платье. – Ну, пожалуйста) Не упрямься.
— Лады. – хмыкнув, он развернулся на пятках и шагнул к входной двери, так и не удостоив сидевшую на ступеньках девочку даже взгляда, словно её и не было тут вовсе. – Кстати, — бросил он через плечо, уже наполовину отворив дверь. – клёвый у тебя сарафанчик. К нему ещё косынку и вылитая Алёнушка.
— Это не сарафан. А платье. Летнее. Неуч ты последний! – поблагодарила его строгая матрона, отметив про себя, что из всей толпы народу, заполонивших дом, он единственный заметил это давно ненадеваемое ею платье. Хотя нет, не единственный. Первой его заметила её маленькая Молчунья: за обедом, тихо, чтобы не отвлекать вечно что-то обсуждающих взрослых, она шепнула ей «Красивая!», как всегда взглядом дав понять, что платье ей очень идёт.
— Вот не знал, что сарафан – зимняя одежда. – съёрничал «модельер», исчезая в доме.
Ио, на протяжении всего диалога между самым любимым и самым нелюбимым людьми просидевшая тише мыши, расчёсывая колтуны Лулу левой ручонкой, правой скармливая ей остатки лакомства, обернулась проводить Злыдня взглядом. Она и сама не смогла бы объяснить, что это заставило её обернуться. Так мы провожаем взглядом тучу, сулившую бурю, но так и не пролившую ни капли. А может это был интерес?
В который раз поразившись сколь по-разному выражают схожие чувства эти два совершенно на первый взгляд не схожих человека, София вернулась к утомительной обязанности поддерживать затухающий огонёк светской беседы. Лулу можно было смело оставить на Фиалку, последнее время освоившей профессию грума помимо своей воли: зверьё как соседское, так и попутно где-либо встреченное так и тянулось к ней.
Ярко освещённый, что Рокфеллер-центр под Рождество, дом вёл, казалось, позиционную войну со всё сгущавшейся тьмой. Несмотря на прибывавшие силы противника он не уступал ему ни пяди земли, рассчитывая в самом скором времени на огневую поддержку гирлянд китайских фонарей, развешиваемых в саду мужчинами, без умолку перешучивающихся с державшими стремянки вторыми половинками. Марко и Филипп настраивали гитары, параллельно убеждая Мию взяться за кларнет и шуточно пеняя Маре за «позабытый» саксофон (то, что она приехала лишь на пару дней, не имея понятия о музыкально одарённой компании подруги, и вообще тащить с собой кофр с саксом в такое пекло ей было как-то не с руки, их не заботило). Для них она была лицом новым и до крайности привлекательным, а отсутствие семейных корней в этом гнезде как и «удачный» возраст служили дополнительным подспорьем их средиземноморскому темпераменту для лёгкого полусерьёзного флирта.
Первый этаж дома и вовсе напоминал растревоженный улей. Дяди и тёти спорили, хохотали, перебрасывались остротами и предметами утвари, понадобившимися кому-то в противоположном углу залы, с пеной у рта доказывали превосходство Азнавура над «вашим Бинго-бонго», и всё это в непрерывном движении, словно бы ведя в каком-то немыслимом по ритму и пластике танце. И лишь в священной обители Гестии было относительно тихо. Лурдес вспомнила ребёнка и куксилась на мать за её шутку «с призванием варяга» в их сугубо семейную беседу с новым другом. София была поглощена сортировкой салатов для вегов, сыроедов и простых смертных мясоедов, а Клара безуспешно пыталась работать буфером, делясь уже известными новостями или спрашивая ту или иную приправу к приготовляемой ею рыбе, точнее рыбам, ибо такой стадии божественной всемогущественности, чтобы накормить прорву народу тремя рыбинами, она ещё не достигла. Да и нельзя сказать, чтобы стремилась.
Бесшумной тенью Ио выскользнула в сад. Заглянула в будку, но Лулу там не оказалось. Досадно, так как для предстоящего ей дела её грозная фигура не помешала бы. Впрочем, вариантов, где она могла быть, было совсем не много. Как и того, кто, как ни странно, был объектом её поиска.
В дальнем углу сада, позади фруктовых деревьев, на небольшой проталине примостились два шезлонга, тех самых, что ещё несколько часов назад украшали своими белёными скелетами лужайку у ворот. Между ними едва заметен был низенький столик, маленький даже для журнального, не то чтобы садового. На правом с высоко поднятой спинкой шезлонге сидел Угрюмый. В тёмно-синей поло и белых брюках он был практически незаметен со стороны расцвечиваемого фонариками сада. Ступни словно полостью были накрыты огромного размера пуфиком, в котором только благодаря периодически поднимавшейся спинке (куда по идеи и кладут ноги нормальные люди) можно было признать живое существо.
«Кого там нелёгкая принесла!» — подумалось ему, заслышав лёгкий шорох в кустах позади. Только выберешься в уединённый уголок полюбоваться заходящим солнцем и сразу кто-нибудь да объявится, а за одним, не успеешь опомниться, и толпа набежит. Но мысль эту он сразу же постарался затоптать как окурок. Не нужно быть Чингачкуком, чтобы по лёгкости шага и отсутствию столь характерного для её «старших сестёр» шлейфа духов, невидимой гончей выкликающей имя её обладательницы, безошибочно определить подкрадывавшегося «зверька». «За собакой, небось. В доме гвалт, сестра и мать кашеварят, вот и ищет свою верную подругу» — попробовал думать как женщина самородок маскулинности. И оказался неправ, тем самым лишний раз подтверждая, что мыслить как женщина мужчина не способен, хотя бы потому, что женщины сами не знают как мыслят…и мыслят ли вообще.
Фиалка медленно подошла к левому шезлонгу. Ей нужно было сказать этому типу нечто очень важное, но как начать она не знала. Точно так же как и он не догадывался об истинном мотиве её нежданного прихода, а знай, сильно бы удивился. Лулу подняла к ней морду и приветственно зевнула, но своего места не оставила. Пальчики нервно мяли шотландку вечерней юбки. (Не сказать, чтобы она была такой светской дамой и меняла по три платья на дню, скорее наоборот, но в эту её заставляли рядиться под вечер, как более тёплую. «Клетка» её не особо беспокоила как узор, потому она ничего против не имела, предпочитая, однако, индиговое. Разве что поставила сестру в ступор, спросив, какому из шотландских кланов принадлежит данная цветовая гамма: ведь общеизвестно, что каждая «шотландка» закреплена за тем или иным родом. Задаться же вопросом, какое в таком случае она имеет отношение к шотландскому клану, раз носит его цвета, она не осмелилась ещё и потому, что ответ на первый вопрос так и не был явлен. Видимо, пришлось писать в сам Эдинбург, а туда пока письмо дойдёт…) Подойди к ней Лулу, запустила бы в её пушистый тёплый мех пятерню, глядишь и не так страшно бы было.
— Чего застыли? Садитесь. В ногах правды нет. – «пригласил» белоштаный, ставя хрустальный тумблер на столик. – В ягодичных мышцах, правда, тоже, но что уж поделать.
Девочка помялась и присела на самый краешек, стараясь глядеть на добродушную морду собаки. Она уже набрала воздуха чтобы выпалить, что хотела сказать, но он прервал её
— Ну, а коли сели, то… — и он достал из под столика чистый бокал. Налил в него чего-то, что напоминало расплавленный янтарь и бросил: — Со льдом или так?
Ио с тревогой переводила взгляд со стакана на какое-то отрешённо-деловитое лицо этого, казалось, ещё недавно интеллигентного человека. Она не сомневалась: ей предлагают выпить!!! И не колы там какой, а очевидно алкоголя. Того, что, как ей помнилось, пили, сиживая в библиотеке папа и дядя Сальваторе, порывавшийся всё время попыхтеть своей «медовой» трубкой, а потому вынужденный отходить к выходу в сад, ибо в «хранилище инкунабул» возбранялось не только бегать, но и само собой курить. И вот ей, кому даже кофе заваривали неправильно, предлагают выпить!!!
— Кто хочет рядом сидеть, тот пьёт или пусть идёт на все четыре стороны. – Рыкнул он в стакан и выпил залпом. Отставил в сторону и, как и прежде, стал всматриваться в узенький краешек солнца, последними лучами золотивший небо. Обречённый взгляд словно уже не ждал чуда, но констатировал сдачу крепости, бесславный проигрыш.
— Ну, так как?- словно выйдя из оцепенения, захрустел он кубиками льда.
Девчушка испытывающе смотрела на своего мучителя, надеясь прочитать в глазах, что он просто так зло пошутил. Этот новый образ совершенно не вязался со всеми предыдущими, что она успела в нём рассмотреть: колючим на язык злюкой, молчаливым тираном, душевным ночным собеседником, закутавшим её в плед, наконец, «славным парнем», о котором она столько слышала от мамы. Пьяница? Раньше она хотя бы его боялась, а теперь? Как теперь себя вести? Ей ничего не оставалось (или по крайней мере ничего лучше не пришло на ум) как слегка покачав своей симпатичной кудрявой головой, медленно сползти с шезлонга и тихо как ночной зверёк отойти в тень, откуда она и пришла.
Пока она ещё была в замешательстве, он смотрел на неё, ища в глазах осуждение, приговор. Но ничего такого не разглядел. Даже её кивок головой был не более чем вежливым отказом от предложенного спиртного, но никак не брезгливой констатацией его опустившегося положения, которое непременно бы сквозило в любом «взрослом». Во взгляде не было ни столь ненавидимой им жалости, ни презрения, ни осуждения. Но простое детское непонимание. Кудряшка была ещё слишком мала, а скорее просто чиста сердцем, чтобы кого-то в чём-то обвинять. Он залпом осушил её бокал, выкинув лёд в траву.
Плутая в дебрях мыслей, Фиалка добрела до дому. Механически отворив дверь, она стала подниматься наверх, чтобы затем забраться на чердак и оттуда, никем не видимая, в бархатном одеяле темноты понаблюдать за вечеринкой.
— Малыш! – окликнул её тёплый, немного тягучий голос матери. – Малыш, всё нормально?
Ио обернулась и тихо кивнула.
— Ты нашла, кого искала? – слегка улыбнувшись, спросила Софи.
Снова лёгкий кивок. Ио держалась за балясину, словно не зная идти ли наверх или остаться на кухне, где хоть и светло, но зато не так шумно как в остальном доме.
— И где он был? Дай угадаю, болтался верх ногами на старой груше? Что-то ему понравилась в последнее время тарзанить на ней.
Тут она заметила, нет, почувствовала, что с Молчуньей что-то не так. Отложив «шеф» в сторону, она обтёрла руки о фартук и присела к ней. Фиалка улыбнулась ей, продолжая мять платьице.
— Рыбка! Рыбка, ты нашла его, так? – о том, что мама почему-то волнуется, было ясно по паузам между словами. Ди и Клара с тревогой в глазах приблизились.
Лёгкий кивок.
— И что он делал? Он играл с Лулу?
Девочка помотала головой, продолжая всё также лучезарно смотреть в глаза матери.
— Может он спал или рисовал? – София мягко взяла дочь под руки. Она порывалась прямо спросить Ио, вытряхнуть из неё мучивший ответ, но знала, что Ио чувствует её волнение, и боялась сильнее испугать малышку.
— Может… он делал что-то… нехорошее?
Фиалка смешалась. Она, конечно, знала, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Говорить «спасибо», не путаться под ногами, не драться, слушаться старших – это, как и много чего ещё, «хорошо». Соответственно всё обратное или, вот, стрелять из рогаток по птицам, дёргать за волосы, обижать кого-то – «плохо». Но иногда то, что ей казалось хорошим почему-то порицалось взрослыми: например, погладить бродячую собаку, — и, наоборот, дать сдачи, т.е. фактически подраться, считалось правильным. Её могли тискать и обнимать когда вздумается, но если бы она подошла к взрослому, чтобы её взяли на руки, или поиграли бы, то наверняка услышала б «не мешайся!» (конечно, сама она бы ни за что так не подошла бы, но суть не в том). А здесь, она сама того не осознавая (как, впрочем, не осознавала и мать) оказалась в ситуации, когда нужно оценить как «плохое» или «хорошее» то, что ты сама никогда не пробовала!!! При том, что критерии оценивания отсутствовали (драться «плохо», так как другому больно…) Судить она не бралась, потому честно пожала плечами.
— Пил. – добавила Виолетта, переводя взгляд с матери на стоявших позади неё сестру и тётю, словно хотела узнать, как они оценивают сие деяние.
— Сельтерскую что ли с лимонным соком? – улыбнувшись, спросила у ветра Ди. По её в миг расслабленному лицу Ио сразу прочитала, что ничего «плохого» злыдень не делал. Тётя Клара тоже улыбалась так, словно сбросила какую-то тяжёлую ношу. Но мама почему-то не выглядела довольной. Наоборот, она сжала руки (нет, больно не было, но так обычно поступали, когда хотели донести до девочки что-то очень важное, как, например, что нельзя играть рядом с дорогой, поэтому Честная сразу перевела взгляд на неё) и спросила:
— Солнышко, он ТЕБЕ предлагал?
И без того тёмные глаза ребёнка сделались, казалось, ещё темнее, губы начали беззвучно выговаривать какие-то слова, а пальчики вновь взялись за манжеты. Ио даже и не думала врать матери, но почему-то почувствовала себя виноватой. Интуитивно она почувствовала, что её утвердительный ответ обязательно ему навредит, а этого ей совсем не хотелось. Была ли это совесть, неожиданно проснувшееся расположение, память о том, что он так и не выдал её секрета или не высказанная благодарность – подопытная мышка не задумывалась над такими высокими материями, она просто металась в поисках выхода.
К счастью, мама была гораздо добрее приглашённого мучителя. Челночный бег совести отразился в колебании малышки, её мордашке и в первую очередь в этом просительном взгляде, просящем за него.
Медленно выпрямившись, она сняла фартук и, бросив «Переодень, пожалуйста, сестрёнку», вышла из кухни, чуть сильнее толкнув дверь, чем обычно и тем единственным жестом выказав всё раздиравшее её негодование. Ио, как только руки матери опустились, и она стала развязывать узел на фартуке, потянулась к ней, просясь на ручки, словно пытаясь сдержать. Но мыслями София была уже на другом конце участка.
— Тётя Клара, вытащите рыбу из духовки, хорошо? – и, прижимая к себе сестру, словно боясь, что та рассыплется, Кристи взлетела по лестнице.
Ещё пару минут назад пытавшаяся примирить мать и дочь Клара пребывала в некой фрустрации, силясь понять, как же это ему удаётся вот так, одним махом, сломать уже почти выстроенный «мост» с горькой иронией признав, что её утреннее замечание стало пророческим.
Закат её интересовал мало. Точнее, не интересовал совсем. И даже выпрыгнувший словно из ниоткуда кузнечик, нахально усевшийся в паре сантиметров, не смог поколебать её олимпийского спокойствия. Ей было всё равно. За сегодня она видела и пережила достаточно. Как занимается рассвет (лампочка, надо сказать, куда быстрее загорается), как обрушивается на свою жертву канюк (захватывающее зрелище. Профессиональная зависть прямо обуревает), дерутся хорьки и переругиваются пьяные водители. Как замирают, завидев её, малыши в колясках, а те, что постарше иногда начинают плакать. Как страшно самой, когда, выглянув за край пропасти, тебе в нос резко бьёт порыв ветра. На деле он только слегка пощекочет, а кажется, что способен стянуть вниз… Но самым жутким оказался заплыв. Это ж понесло его переплывать реку с таким течением! да ещё когда вода прямо с гор идёт! И ладно бы летом, так нет… А главное зачем? Старый мост был в паре шагов, почему по нему не пройти было?! Даааа, это тебе не на лужайке присесть соседской.
Но он это не со зла. Она уверена. Стал бы он тогда ей сардельку покупать? Да ещё и воду свою всю ей отдал, когда она совсем запыхалась. Просто у него весьма нестандартное представление о «лёгкой прогулке». Бывает.
Большой палец ноги вновь ожил, почесав её под самыми рёбрами. Еле слышно она заурчала от удовольствия. И откуда шельма знает, где приятнее всего? Сколько уж её пыталось людей погладить, (немногим, правда, это далось безнаказанно) и всё равно, дальше загривка фантазия их не продвинулась. Даже она, единственная (не считая этого двуногого фокстерьера) кто с ней по-настоящему разговаривал, а в последнее время и вычёсывал, и та не знала, что животик самое приятное.
Вдруг Лулу насторожилась. Уши навострились к источнику беспокойства. В нос ударил знакомый запах гнева и презрения. Стремительные шаги выдавали отнюдь не благие намерения шествующего, но и бегством страха они не были. Знай она фразеологию двуногих, то сказала бы «запахло жаренным».
— Тихо, Жемчужинка. Это ко мне. – звякнул о стекло столика гранёный тумблер и Хозяин поднялся.
София стремительно пересекла сад, даже не услышав дружеских окликов. Он встал ей навстречу, в глазах читались одновременно смирение к уготованному взысканию и усмешка вечного еретика. Звук пощёчины разорвал тишину сада как разбитый стакан молчание спящего дома. Лулу, оскалившись, глухо зарычала, тренькание шуток в раз замерло.
— Давай и эту. Для симметрии. – не изменившись в лице и даже, казалось, чуть заметнее ухмыльнувшись, он подставил правую щеку.
Она била что есть силы. И хотя для неё это было всё равно что ударить угол кирпичного дома, она влепила вторую, наотмашь. Лулу зарычала и подалась вперёд. Врождённое чувство справедливости не позволяло ей просто лежать в ногах. Перед ней не стояло морального выбора между послушанием хозяйке и защитой друга. Перипетии конфликта ровным счётом для неё ничего не значили. Был «агрессор» и была «жертва». И не важно, что рука бьющая суть manus nutricis. Его рука твёрдо легла на голову собаке, слегка пригибая к земле, он не сопротивлялся.
— Сволочь! Выродок! Да как ты посмел?!!! – била она его руками в грудь, словно надеясь столкнуть в какую-то одну ей видимую пропасть. – Убью сволочь!!!
Она продолжала лупить его куда ни попадя, слов, чтобы выразить её ненависть и презрение просто не было, словно сам организм экономил силы на пустом, бесполезном деле, подчиняясь только одной цели – убить его, разорвать. Он же, только цыкнув порывавшейся вступить в бой собаке, чтобы сидела на месте, и ни делал попыток перехватить её руку или как-то уклониться, только медленно отступал к задней стене сада, которую заменяла терновая рабатка вперемешку с репейником.
— Как ты мог?! (толчок в грудь) Ребёнку?!!! (пощёчина) Да что ты о себе возомнил, подонок?!!! – если бы взгляд испепелял, весь сад превратился бы в пожарище, будь скальпелем – подонок был бы уже рагу. Но при всём при том, голос её упал до грудного хрипа, не разносясь далее редких груш.
Сложно сказать, почему её гнев пошёл на убыль. Виной тому была точно ни колючая стена, в которую они упёрлись – она пошла бы и сквозь неё, не заметив; ни вопросительные оклики садовых – она их даже не слышала; ни его бездействие – один его отстранённый взгляд и лёгкая улыбка не давали ярости угаснуть… Но она остановилась, по-прежнему желая убить:
— Что ты делаешь, сволочь, а?? Она же совсем маленькая!
— Что я делаю? – и впервые он посмотрел не поверх неё, но в глаза. – Это что вы с ней делаете?
— Мы?! Что ты имеешь в виду?
— Да вы!!! Вы все! Растите из неё какую-то лилию оранжерейную!!! Завели себе зверушку! Воспитываете её как захочется. А вы хотя бы спросили, чего она хочет, м? Что ЕЙ нужно?!
— Никакая она не зверушка. И не лилия! Мы воспитываем её, как и старшую. Это мы её родители, а ты здесь никто.
— Как старшую? Чушь! Посмотри на неё. Ей почти пять лет, а она боится всего что рядом. Боится, когда вы все рядом. Окружаете заботой, словно она инвалид какой, недоразвитая. Загоняете в ваши рамки, а кому они к чёрту нужны: вам или ей? Трясётесь с ней как с писаной торбой, а она сама способна определить, что ей страшно, а что нет, чего хочется.
И не заливай мне про старшую. Ей повезло, родиться первой. Огонь в ней ещё горит благодаря возрасту, а не вашим грёбанным стараньям.
Со мной что? А что с тобой?! Ещё лет семь назад в твоих глазах горел огонь. Нет, не огонь, пламенная буря!!! Факел Гондора рядом с тобой казался бы…догорающей спичкой. В тебе жила фурия, энтузиазм бил ключом!!! Ты не боялась рисковать, не шарахалась от всего нового. Ты способна была дать прикурить любому. А теперь? Где этот огонь?? Ты променяла весь драйв и на что, а? На то, чтобы щи варить, да иногда выбираться с друзьями в кофейню?!
— Это не твоё собачье дело, как я живу. И знаешь, я счастлива. Счастлива быть с теми, кого люблю, счастлива быть матерью. Потому что это и есть семья.
Это тебе надо посмотреть на себя. Сколько можно вечно со всем бороться?! Ты думаешь твоё донкихотство кому-то нужно? Сколько можно гоняться за сказками, а?! Да всем плевать. Плевать и на тебя и на твои «высокие» идеи. Тебя отфутболивают, потому что все, слышишь, все, хотят жить и работать тихо и мирно, им не нужны революционеры и дети-переростки, которые не желают играть по общим правилам, не потому что они скучные, а потому как они просто не умеют. Не умеют быть в компании, не умеют общаться с людьми. Может я с чем-то и смирилась, но я счастлива. А ты счастлив с этим своим вечным огнём в душе и шилом в заднице?
— Ты, может, и смирилась, но она...
— Заткнись! Заткнись и убирайся! Если надо, Карло отвезёт тебя утром в аэропорт. А пока не смей приближаться к ребёнку!!! – развернувшись, она также стремительно пошла к дому, но через пару шагов обернулась и уже спокойно, проговаривая каждое слово, чтобы оно глубже засело в нём, добавила: — Ты сам-то спросил у неё, нужен ли ей этот огонь, а? Нет. Потому что ты делаешь это не ради малышки, а ради себя самого. Ты эгоист, рядящийся в шкуру альтруизма. Ну, или, может, ты сам в это настолько веришь, что уже не видишь, как далеко зашёл.
Запомни, она тебе никто. И ты ей больше никто.
Он проводил её взглядом до уже сиявшей цветными огоньками лужайки и спустившись с Олимпа своего холодного высокомерия, спросил у единственного оставшегося друга:
— Ну, что скажешь, Пушистик?
Лулу зевнула и уставилась на него с лёгкой укоризной во взгляде («А ты чего ждал? Я же тебе говорила, а ты опять за своё»). Танцующий на граблях присел на корточки и потрепал собаку по загривку:
— Удивительное ты создание, Жемчужинка. Единственная, кто меня терпит. Спасибо.- и он чмокнул собаку в лоб. – Только не привыкай, это на меня просто сентиментальность накатила. А то тебе дай палец, так ты и всю руку откусишь. Все вы женщины одним миром мазаны.
И он плюхнулся на прежнее место досматривать уже почти угаснувший закат. Перл житейской мудрости и истинный алмаз всетерпения, удостоверившись, что продолжения не будет, лениво улеглась рядом, уставившись в ту же точку. Впрочем, закат её интересовал как филолога андронный колайдер, она просто чувствовала, что сейчас ей точно не след уходить.
Он не помнил, сколько так просидел. Силы света уже давно осуществили рекогносцировку, перебросив свои главные силы на другое полушарие. Лулу мерно посапывала. Лёд практически весь вышел, и он было подумал, а не доковылять ли до холодильника, но мысль быть замеченным большой весёлой компанией его в этом разубедила. «Огненной воды» было ещё с четверть графина и ладно.
Вдруг слева от него выросла тень. Заметить тень в сумраке ночи, надо сказать, само по себе дело нелёгкое, всё равно как искать былинку в стогу сена, от того её обнаружение мало доставляет радости, особенно когда вы её специально не ищите. Малоприятным было и то, что впервые за долгое время слух его подвёл, не предупредив о приближении. Ладно зрение его подводит уже не первый десяток лет, так вот теперь и слух начало неумолимое время отбирать.
«Что за хрень? – подумалось ему, когда он разглядел Тень в шотландке. – Наверное, слишком много льда было, вот мозг и смёрзся и теперь галлюцинирует».
Отнюдь не гамлетовский Призрак что-то держал под мышкой, правой ручкой слегка держась за подлокотник свободного шезлонга, словно испрашивая разрешения присесть.
— Знаешь, с такой косматой гривой и большими грустными глазами ты напоминаешь мне Чудовище из мультика «Аленький цветочек». Точнее его уменьшенную копию. – Знаток мультипликации критично оглядел фигурку и почесал за ухом. – Правда, оно там мужиком было, а не маленькой девочкой, но не суть, я не мизогенист. … Оно там регулярно так совершало променад по райским кущам и так печально стенало… – и тут Сказочник как завоет: — НААААСТЕНЬКАААА!!!!!
Лулу подскочила, как осой ужаленная, думая, что заслышала призыв диких сородичей (кои уже лет сто в местных горах как повывелись) и завыла в ответ. На лужайке резко убавили музыку, опасаясь, уж не окопные ли комуняки (кои вроде ещё в ¢44 г., добив местных чернорубашечников, побросали свои горные засидки и, отмывшись, вошли в новое правительство) вдруг всполошились, завидев огонь отнюдь не социалистического по размаху семейного торжества.
(«Нет, определённо пьяные эскапады этого типа неотличимы от его выходок на трезвую голову. Впрочем может он всегда пьян? Или просто больной? Как Лу, когда у неё глисты были»)
Девочка подавила в себе желание убежать и поёрзав, т.к. шезлонг был чуть выше, чем она привыкла, а одна рука была у неё по-прежнему занята фолиантом, присела. Безутешный, что так и не услышал ответного призыва счастливой Настеньки (ибо раз ей удалось сбежать от такого, это и правда счастье), у которой с головой явно проблем не было (и слава Богу, не то лужайкина богема вконец перетрухала бы), всё так же уставился на Ночного лемура.
— Правила не изменились. – сказал он, достав из под столика чистый тумблер («У него там что, сервант запрятан?!») и заполняя его на половину. – Только теперь уж безо льда. Вышел весь.
Какое-то время Лемур, вцепившись в книжку, выжидающе глядел на Говорящего с призраками, надеясь, что тот уступит и заберёт стакан себе. Но тот уже считал звёзды. Аккуратно отложив книгу, руки Домовёнка потянулись к стакану.
Лишь услышав, как о столешницу грустно звякнул стакан, прощаясь с сохранявшим выдержку в виду ответственности поставленной на него ноши столиком, Пытливый с удивлением обернулся. Он отказывался верить происходящему. Мало того, что ей хватило духу вернуться, так она и пить с ним ещё собралась. Казалось, в его взгляде вмиг сосредоточилась вся горечь мироздания.
Но малышка не была такой безрассудной, как уже ему показалось. В отличие от него она по трезвомыслию не собиралась кидаться в омут с головой. Косматая голова наклонилась к бокалу, дав вздёрнутому носику первым пуститься в опасное путешествие. Он втянул в себя опасные пары раз, другой… Нет, этого не может быть… Ставшие ещё более прекрасными в своём искреннем удивлении глаза не мигая уставились в теперь уже лукаво поблёскивавшие щёлки «голи кабацкой».
— Сок. – пролепетала Ио. – Это сок.
— Муахаххаааааа!!! – загоготал Алкоголик так, что Лулу в страхе отскочила от него, уставившись как на одержимого бесами, а дядя Тони, открывавший бутылку игристого, от неожиданности раньше времени убрал руку с пробки, которая не замедлила воспользоваться дарованной ей свободой и устремилась к плоскому, что палуба авианосца, лбу тёти Марго, обдав её попутно струёй отборного вина. Впрочем, не один он оконфузился.
— Ну, разумеется это сок! А чего Вы ждали: чекушки шерри?!!! – продолжал ржать Одержимый. – Я может и тронутый, но не до такой степени, чтобы виски на всяких малолеток зазря расходовать. Вот, лучше закусите – точнее распробуйте пампушки. – И всё с той же нижней полочки он достал коробку пышных творожных печенек.
Съев печеньку и запив её соком, что, надо заметить, послужило серьёзным контрфорсом к её порядком уже сдающей психике, Фиалка обняла подошедший к ней стожок меха. Печенье ей очень понравилось и она с удовольствием угостила бы лучшего друга, но ведь это было не её лакомство, и взять ещё одну она постеснялась, лишь мельком глянув в сторону заветной тарелки.
— Доедайте, пожалуйста. Вам надо набрать массу, а то как будете сквозь кустарник пробираться, м? («Ну уж точно не как некоторые напролом. Для этого дорожки существуют»)– и пододвинув к её краю всю коробку, он растянулся на шезлонге, закрыв глаза. – К тому же девушка без щёчек и не девушка вовсе, а так…фасоли стручок. Да я и съел уже свои 30, больше не осилю.
— Пасибо. – всё также едва слышно прошелестела Воспитанная. Благодарить этого дядьку как Ио благодарила домашних – одним искренним взглядом – не получалось, он вечно, то смотрел куда-то вдаль, словно всё ожидал увидеть нечто необычное, то таращился на тебя так, что благодарить пропадало всякое желание, как и все остальные мысли…
Он приоткрыл глаз и увидел устремлённую на него мордашку, которая слегка улыбалась. Улыбалась ли девочка количеству съеденных им пампушек (число которых было несколько завышено. Ненамного.), или в знак благодарности Ценитель женской красоты так и не понял, но продолжил с интересом наблюдать, как девчушка кормит собаку, едва ли не большую, чем она сама.
Понравилась выпечка и Лулу. Что было доказано тщательным обнюхиванием и вылизыванием ладошек Ио, словно она могла как фокусник спрятать последнюю пампушку меж пальцев. Но там их не оказалось.
— Возьмите. – Щедрая обернулась и увидела как он протягивает ей упаковку влажных салфеток («У него всё что ли есть? И откуда он их достал?») В любом случае это было кстати, она уже собиралась воспользоваться густым мехом Лу, чтобы вытереть руки. В конце концов её же это были слюни, а не Ио.
Убрав салфетку в маленький карман платья, Фиалка взяла книгу и скромно показала её Человеку с 1000 вещами. Он восхищённо заметил:
— «Чёрный корсар», если не ошибаюсь? Одна из моих любимых. Пожалуй, единственная книга, по которой был снят действительно шикарный мультсериал. Смотрели?
Хранительница столь ценного для мировой кинематографии художественного прототипа слабо кивнула и вдруг к взаимному удивлению человека и собаки слезла с шезлонга и протянула ему книгу.
— Можно?! Спасибо. – аккуратно едва ли не с благоговением, словно ему передавали дарохранительницу с зубом Св. Франциска, он принял книгу. – Умммм, кожаный переплёт… и закладки шёлковые… А тираж большой, не знаете? – Девочка слегка пожала плечами («Зачем? Мне и одной достаточно.») – Так, посмотрим. Хм, всего одна тысяча. Не густо так. …. Фига! Тут даже промокашки перед иллюстрациями вклеены, чтоб не портились!!! Солидно.
Он рассматривал иллюстрации, попеременно восхищаясь игрой света и тени, сформированной композицией, выбранным ракурсом персонажа, дотошностью мастера в прорисовке деталей. Казалось, он не детскую книжку листает, а разбирает первые офорты Дюрера. При этом девочка не могла не заметить, что это не игра в интерес как часто она видела у взрослых, с их ужимками и преувеличенными эмоциями, но неподдельная искренность. Ему было плевать, что о нём подумает собеседница (хотя сложно назвать собеседником в полном смысле слова человека, который только иногда кивает, да тихонько сопит), он просто любовался роскошным изданием.
Где-то на середине книги она пальчиком сначала ткнула в промокашку, прикрывавшую ещё не раскрытую иллюстрацию, а затем перевела его на Библиофила. На рисунке был портрет главного героя: продолговатое лицо, обрамлённое чёрными как вороново крыло кудрями, ниспадающими на плечи, нахмуренный взгляд, в котором можно было прочитать и задумчивость и лёгкую грусть и извечный немой вопрос «А не съездить ли тебе, приятель, в пилораму… для профилактики?» Всё это красивое безобразие прикрывалось большой шляпой с липовым листком за место пера.
Сравнение с Чёрным корсаром ему явно польстило, но как человек, отвыкший получать комплименты или хотя бы благожелательные отзывы в свой адрес, он не мог не сыронизировать:
— Только линз не хватает. – и пальцами он изобразил очки, приставив их к уже имеющимся. Ио улыбнулась заметно шире и как-то одобрительно фыркнула.
— Так лучше? – снял он очки. Вообще проделывал он это только в двух случаях: когда мыл голову и когда очередной «грызун мрамора науки» начинал на экзамене нести ахинею, с ослиной упрямостью игнорируя его наводящие вопросы. Отложив их в сторону, он, как правило, начинал устало тереть глаза, словно говоря как он устал от всех этих экзерсисов, и резко задавал финальный вопрос вроде «Любезнейшая/любезный, чему равна сумма квадрата синуса альфа и косИнуса бета?» или «А как вы относитесь к альфонству?». Ученики практически в ста процентах случаев всегда были уверены, что пришли сдавать или историю или обществознание или искусствоведение. Лишь немногие, те кто учился, а не грушы околачивал, знали, что от этого препода можно ждать чего угодно, вплоть до сдачи норм ГТО или опыта по получению электричества из картофеля. Остальные приходили в замешательство или просто впадали в столбняк. «Ну вот посмотрите в учебнике алгебры и сразу узнаете Вашу отметку» или «Потому что с этого момента Вы будете жить на стипендию своей второй половинки. Если, конечно, и она не завалит» — и с по-детски наивной открытой улыбкой возвращал зачётку или ведомость. И чем громче становился мат в коридоре после хлопнувшей двери, тем шире становилась его улыбка и тем крепче вцеплялись оставшиеся двоечники в свои парты.
Разумеется, Фиалка пока ещё ничего этого не знала, а потому не способна было оценить всю эпичность сего исторического момента. Без очков его глаза ещё более сузились, чтобы лучше было видеть маленькую гостью, отчего он стал походить не то на усатого Чингачкука, не то на монгольского хана. Впрочем, пирата он тоже напоминал, правда ещё более хмурого.
— Блеск. – резюмировал он, увидев, как утвердительно колыхнулась каштановая копёнка перед ним. — Так и буду ходить впредь.
Досмотрев книгу (уже в очках, разумеется), он аккуратно её закрыл и вернул хозяйке:
— Благодарю. Очень мило с Вашей стороны было её мне показать.
Фиалка кивнула и вдруг уловила лёгкий аромат хвои. Странно, как она не почувствовала его раньше. Ведь если бы он по всамделишнему напивался, от него пахло бы по-другому, уж она-то знала. Лишь однажды она видела отца пьяным и нельзя сказать, что это был тот образ к которому хотелось возвращаться. Мама потом объяснила, что у папы на работе что-то сильно не заладилось. Только вот что, она сейчас не могла вспомнить… А если он не пил, то получается, нагоняй от мамы он получил незаслуженно (в том, что он его получил сомневаться не приходилось, она сама видела какой мама была… взволнованной). И она – Ио — его подставила. Совесть её уколола. Не сильно так, но всё же ощутимо.
Он поднялся, чтобы размять затёкшие ноги, прикрыв тем самым своё излишне правильное воспитание, не позволявшее ему сидеть, когда леди стоит.
— Вам, наверное, уже пора. Мама небось ищет. – сморозил он очередную глупость («Вчера ночью тебя это как-то не сильно беспокоило»).
Фиалка едва заметно покачала головой, у мамы сейчас других дел полон рот. Прижимая по-новому ставшей для неё ценной книгу, девочка покачивалась на мысках, разглядывая Лулу, которая выпростав длинный язык с любопытством ждала окончания немногословной пьесы (тут хотя бы без мордобоя обошлось). Вдруг Ио подумалось, что если мама её всё же ищет и найдёт здесь, то ему опять попадёт и ведь ей не объяснить, что они только сок пили да плюшками баловались.
Она задрала голову, чтобы с ним попрощаться. Оторвавшись от созерцания пунцового небосклона, он кивнул ей, благодаря за компанию и её смелость; за приятный момент вечера и подводя ему итог; давая понять что понимает, что ей нужно идти, и желая сладких снов. Потом он посмотрел на Лулу и слегка кивнул в сторону девочки. Та подошла к маленькой хозяйке и подсунула свою косматую голову под правую руку. Держась за широкий ошейник одной рукой и прижимая к груди книгу другой, Ио медленно пошла в сторону дома, поражаясь про себя насколько же этот странный человек приятнее в тёмное время суток, нежели при свете солнца.
Уже отойдя от так и простоявшего весь вечер пустым шезлонга, она обернулась. Пожалуй, если не сейчас, то никогда не сказать задуманное, ради чего всё это и затевалось и столько притерпелось. Лёгкое дуновение ветерка донесло до него робкое:
— Спасибо.
Звездочёт удивлённо обернулся, таращась на Фею ночи всеми своими четырьмя глазами:
— За что?
— За кекс. – И тут же поправилась: — За кексы.
— Ааа. – протянул он с интонацией олигофрена, решающего матрицу Гаусса. – Да… не за что. … Обращайтесь…если что.
Всё-таки есть в нём что-то от книжного пирата: напивается (не важно что соком), шляется чёрт знает где, словно клад ищет, вечно увешан тесаками, хамоватый, но при этом странно романтичный. Крюка за место руки не достаёт, но с таким языком ему никакой крюк и не нужен. Словно прочитав вердикт в глазах Храброй сердцем, он отвернулся. Любое расположение к своей персоне его напрягало, так как не спрашивая его мнения, сразу налагало гору обязательств, мешая быть собой.
Ио побрела к дому, так и не осознав, что возможно впервые за свою пока ещё короткую жизнь вышла победителем там, где менее всего ожидала. И при том сразу многократным.
Лёд практически весь растаял, а хрусталь графина как-то потускнел, словно потеряв своё гранатовое наполнение, утратил и внутренний свет. С лужайки доносились музыкальные аккорды, смех дружеской беседы, позвякивание бокалов и скупые чваканья кружек. Для него, впрочем, это было таким же искусом как для взрослого соска. Меря свой пятачок зелени шагами, он ревизорским взором следил за тем, как темнокрылая Нокс развешивает созвездия, в надежде что и такому идиоту там, может, найдётся какой-никакой угол. Это как же надо было умудриться похерить такой славный день?! В один момент всё сгорело соломенным пугалом.
Хрустнула ветка.
— Да я сегодня прямо-таки востребован женским обществом. Ходовой товар, так сказать.- ухмыльнулся он.
— Что ж поделать, хорошие девочки любят мерзавцев. – испытывающе глядя на него, констатировала старшая.
— «Мама я люблю бандита», как пела одна соломенная голова. – хмыкнул, очевидно, Бандит.
— С твоим умением так лаконично крушить кумиров молодёжи, ты просто находка для агитпропа. – беззлобно ответила Кристина. – Нет, чтобы в такой-то час процитировать мне Бодлера или Теннисона, так нет, единственное на что хватает – выкидыш Микки-Маус клуба.
— Ну так пойди найди себе романтичного интеллигента или брутального интеллектуала!- огрызнулся он. — Вон там на лужайке двенадцати месяцев. Ко мне-то чего пришла?
— Знаешь, ты иногда ведёшь себя как ребёнок, ей Богу!
— Ты, наверное, не знаешь, но часто ведёшь себя как взрослая, чёрт возьми! – и помолчав бросил.- Присаживайся, раз уж пришла. А то я смотрю совсем замёрзла. — И взглядом указал на её руки, которые она держала в задних карманах джинс.
— Как любезно.
— Пустяки, малыш. Мой шезлонг – твой шезлонг.
— Спасибо, что не наш. – попыталась сострить Ди. – Я постою.
— Да какое там наш. Где швартуется каравелла, там ялику не место.- наказал он её за оплошность.
«Каравелла» глубоко вздохнула, примиряясь с тем фактом, что сама нарвалась на риф, попав в то течение, которого стремилась избежать, начиная разговор.
— Как у тебя дела? – искренне поинтересовалась Терпеливая.
Не любил он такие вопросы. Считал их ничего не значащей абстракцией. Если собеседнику, а тем более другу правда интересно и важно знать, он спросит конкретно. «Как у тебя на работе?», «Как семья/Личное?» или там «Что у тебя нового, какие перемены?». А это «как дела?» не более чем формальность. Эдакий дружеский долг, который надо бы исполнить, надеясь в душе, что у человека всё хорошо и не придётся выслушивать его «новости» или того хуже причитания. Впрочем в личном разговоре были и исключения, в зависимости от интонации и взгляда. Он уж хотел было отбояриться по своему обыкновению, но увидев устремлённый честный взгляд передумал.
— У супермена всегда всё супер. – улыбнулся он. И неожиданно заметил: — Красивое у тебя имя: Кристина Лурдес. Если у меня будет дочь, я тоже придумаю ей двойное имя.
— Если у тебя будет дочь, я перекрещусь. И подам документы на оформление опеки. – не упустила возможности Красивонаречённая.
— Пф! Думаешь, я буду плохим отцом. – усмехнулся Супермен.
— Нет, наоборот. Думаю, лет до 14 она будет тебя боготворить. Ну, до 16. А там… — и она иронично поджала губы.
— А там? – подзадорил её Большой мечтатель, готовый расхохотаться в голос.
— А там одно из двух: либо у неё разовьётся комплекс Электры, либо это будет самый громкий процесс над дочерью-отцеубийцей – развела руками улыбающаяся Сибилла.
— Ахах!!! Какие крайности, а чего-нибудь усреднённого быть не может?
— Усреднённого? Учитывая, кто её потенциальный отец, дай Бог, чтобы и эти варианты оказались мягкими.
— Ну, а вдруг она в мать будет. М?
— А это ситуацию не меняет. Потому только ненормальная может выбрать такого типа как ты в отцы своему ребёнку. – хохоча распинала его Кристина.
— Чёрт! А я так надеялся, что мы останемся с тобой только друзьями. – в момент опрокинул он её наступление.
— Знаешь, у тебя какой-то охренительный талант выводить девушек из себя одной фразой. – несколько поостыла Хохотунья.
— Прости, солнышко. Я не хотел.
— Да, а после того как нахамишь, извиняться, как будто ничего не было!
— А ты предпочла, чтобы что-то было? – вскинул бровь он.
— Боже!!! Да с тобой невозможно разговаривать!!! – и развернувшись она стремительно пошла прочь. Впрочем далеко не ушла, остановившись, где ещё недавно стояла её сёстрёнка, она покачала головой и улыбаясь пошагала обратно. – Я ведь с самого начала предполагала, что так и будет, и дала себе установку не вестись на твои провокации и — о-ля-ля!!! – ты вновь меня развёл как маленькую. Ну как ты это делаешь?
Он приблизил к ней свою лукавую как у выдры физиономию и таинственным глубоким как из бочки голосом произнёс: — Это…МАГИЯ! И оба рассмеялись.
— Дурак! — пнула она его.
— Дурак – не бурлак, чужую баржу рассудка не тянет.
Внезапно она погрустнела, словно гость, который приятно проведя вечер вдруг вспоминает, что он вообще-то заходил по очень важному делу, да забыл о нём спросить.
— Так ты уезжаешь?
Он заглянул в ещё секунду назад искрившиеся смехом глаза, и с прежней лукавой улыбкой спросил:
— У тебя закурить есть?
Она опешила. Услышать от него просьбу закурить было сродни предложению «гринписовца» пойти поохотиться на бельков. Тем не менее она вытащила из кармана узенькую пачку сигарет и всё ещё не веря тому что делает, протянула ему.
— Фррр!!! Женщина! Ну что это такое? – поморщился новый адепт табакокурения. – Ну где твоё чувство прекрасного?! Неужели так дорого купить небольшой элегантный портсигар?
— Мне сойдёт.
— Да вам женщинам как угодно сойдёт. Потому все великие кулинары, кутюрье, парфюмеры, учёные – мужчины. – он замолчал и легонько ткнул её сигаретой в глаз.
— Ау! Ты чего творишь?- отшатнулась Непритязательная.
— Хотел прикурить от твоего пламенного ока, да не вышло.
— Попросить словами совсем невмоготу? – протянула леди Саурон ему зажигалку.
— И здесь опять вульгарность духа и безвкусия убогость. – возвёл Трагик очи небу. — Одноразовая? Брррр…. Уволь!
И откуда-то из воздуха сотворил небольшой серебряный коробок спичек.
— Пижон.
— Эстет, дитя моё. Всего лишь эстет. Как говорил Уайльд: «Я непритязателен. Мне достаточно лишь самого лучшего».
— Чего ж не огниво тогда взял, волшебник?
— Так все разобрали. К войне видать запасаются. – и прикурив Эстет бросил потушенную спичку в пачку сигарет.
— Спасибо что не мусоришь. – процедила сквозь зубы Закипающая.
— Ну что ты, как можно? – нагло отозвался он. – «Берегите лес от пожара. Он ваш друг!»
— Паяц.
— Что-то у тебя сегодня все мои характеристики начинаются на «п». – Балагур сделал первую затяжку и к вящей радости как-то смешно фыркнул, словно кот, подавившийся пером. – Кхрмм!!! Крепкий у тебя табачок.
— Да я и сама сморчок. – неожиданно для себя срифмовала она. И подождав пока он раскурится, вернулась к теме. – Так когда?
— Когда погаснут души не родившихся детей и Аврора влюбится в Кефала. – горько улыбнулся он, докуривая сигарету.
Она посмотрела на небо: — Так скоро? Часов шесть осталось.
— Пять ноль пять. – И в ответ на её вопросительный взгляд по-прежнему улыбаясь, пояснил: — в календаре прочёл.
— Я уже было подумала, что ты как зверобой читаешь следы, определяешь местоположение по звёздам и время по луне. Пять минут с тобой побудешь – на всю жизнь наудивляешься.
— Это ты меня ещё в шортах и сланцах не видела. Вообще закачаешься. – Пытался он перевести разговор в бурное русло столь близкой ему иронии.
— Ты ведь не думал что будет по-другому? – серьёзно спросила она. — Тогда зачем?!
— Слабые делают что могут, сильные что должны.
Ди молчала, пытаясь понять, к кому он себя причисляет. Всё, что он говорил, интерпретировалось двусмысленно, хотя таковым не являлось.
— Не уходи. Я что-нибудь придумаю. – Заверила его Кристина. – Может она и сама завтра всё забудет.
— Вот за это я тебя и обожаю, золотце. – Он потушил окурок пальцами и убрал его в карманную пепельницу, так же неожиданно появившуюся у него в руках как ранее коробок. – Ты борешься за тех, кто тебе не нужен, и упускаешь тех, кто тебя любит. И ещё этот твой романтический флёр, от которого все нормальные девушки твоего возраста уже избавляются как …от варежек на резинках.
Мы оба знаем, что не передумает. Как и то, что она права. А если бы даже и передумала, я бы не остался.
Он разлил остатки «виски» в два тумблера и протянул один ей.
— Не хмурься, Солнце! Это всего лишь маленькая анафема, даже не остракизм. – И чокнувшись, залпом осушил свой бокал.
Она аккуратно пригубила, словно опасаясь, что могла ошибиться и он подмешал ей яд цикуты:
— Сок. – Усмехнулась Фома. – Весь сыр-бор из-за простого сока…
— Не из-за за сока. Из-за неверия, гордыни и может быть чуточки материнского долга.
— Глаза бы тебе выцарапать, честное слово.
— Давай это прибережём для более пикантного момента нашего знакомства. – вновь оседлал он любимого коня, но сил и желания спорить и злиться на него у неё уже не было. Она смотрела на него, пытаясь понять, что же на самом деле он сейчас испытывает, правда ли смеётся или это только защитная маска.
Неожиданно он как-то посерьёзнел и глухо так сказал:
— Спасибо.
Она помолчала, словно раздумывая удостоить ли его ответа, и лишь кивнула.
— Как ты догадалась?
Допив сок, она вернула ему бокал:
— Просто я тебя знаю. Каким бы ты не считал себя человеком-загадкой. Ты не из тех парней, кто напивается или шляется по всяким злачным местам, когда всё фигово или, наоборот, всё слишком хорошо. Нет. Ты будешь лазать по скалам без страховки, танцевать на крыше мчащегося автобуса, искать встречи с бойцовыми псами или, чтоб тебя, колобродить по бандитским районам города, в надежде словить если не пулю, так пыр ножом. Ты идиот. Нет, не идиот, конечно, но идиот. И проблемы у тебя идиотские.
Ты как тот Джокер из мультика, который всегда либо в хорошем настроении, либо в плохом. Всё время ржёшь и выделываешься, оттого всё портишь, даже когда всё на мази. Ну как с тобой можно жить?
— Так ей ты как объяснила? – подавив в себе желание ответить на её риторический вопрос, спросил Карточный шут.
— Просто сказала, что ты не можешь пить алкоголь, так как извёл его весь на кексы. Да не удивляйся, — ехидно заметила Психолог, заметив его удивление при слове «кексы». — мы с матерью сразу поняли кто обескровил наш бар и амбар, хотя Ио тебя и покрывала как могла, что не особенно сложно, если учесть какая она у нас «разговорчивая».
Ну и ещё, что в случае с тобой, видимое не всегда есть действительное. – И, помолчав, добавила – Правда, мы так и не поняли откуда она сама узнала, что это от тебя «подарочек». Вот уж действительно магия.
Он лишь пожал плечами, чтобы лишним словом или движением не выдать секрет девочки. Впрочем, и это скупое движение в наступившей темноте осталось не замеченным.
— Пойдём, а то совсем замёрзнешь, тонкорунная. – С неожиданной заботой в голосе заговорил Чабан. – Нельзя заставлять кавалера ждать, если только он не занят шашлыками.
— Он не мой парень, сказала же. Мы друзья! – стряхнув с себя оцепенение раздумий, вскинулась Спящая красавица.
— Ага, а я король Сиама! – весело позвякивая бокалами, он двинулся к дому, в обход лужайки Двенадцати месяцев. – Кстати, свитерок у тебя что надо. Эдакая тельняшка для девчонок. Кинешь адрес магазина, я себе тоже такой возьму?
— Так ведь он же женский? – поймала она себя, когда уже кивнула в знак согласия.
— И что? Маяковский тоже носил жёлтую женскую кофточку. – с поистине пиратским мастерством парировало Его королевское величество.
— Так то Маяковский…
— А я – свободной рукой он расправил усы и вскинул голову. – Чёрный корсар.
— Хахааа!!! Хорошо, напишу. Только чур ты меня с собой возьмёшь, когда поедешь. Хочу на это посмотреть.
— Не вопрос. – Он потоптался и смущённо добавил: — Слушай, ты меня не проводишь до дома, а то там в кустах темно и страшно? Вдруг на меня какие старые девы набросятся и утащат. – и он подставил ей локоток.
— Пойдём, бесстрашный пират – Нечто подобного как и ранее начала разговора она ожидала с самого начала.
Через пару мгновений из кустов смородины и крыжовника послышались женские причитания и чертыхания: «Куда тебя понесло? Дорожка же слева! Ааа, чёрт, здесь одни колючки» — «Знаю, что дорожка слева. Но так интереснее! И не забывай, нам надо запутать врага!!» — «Чёрт возьми! Я весь свитер так с тобой порву!!!» — «Не переживай, ты всё равно хотела новый, вот вместе и купим» — «Иди к лешему! Я возвращаюсь. Не то так и без штанов останусь» — «Не бойся, я найду чем прикрыть твою божественную наготу, как бы грустно это не звучало. В крайнем случае вынесу тебя на руках к ласковому теплу костра» — «Закатай губу!!.. Блин, джинсы за что-то зацепились….» — «Это всего лишь мой палец» — «Так отвали!!!!» — «Не ори, а то твоя мама опять что-нибудь не то подумает…И я в трёх метрах от тебя, так что это не мой. Да и не наступай вправо, там, кажется, Лулу… отметку оставила» — «Аааа, блин!!! Где?!» — послышался хруст ломаемых веток, будто на кустарник упало маленькое деревце – «§©¨!!! Урод! Может, поможешь подняться?!!!» — «Ахахаааа!!! Овца!!! Ну откуда я могу видеть, где там Лулу кучу наложила в такой темноте-то?! Ахахааа» — «Все мужики козлы! А ты так вообще главный муфлон!!» — «Муфлон – это баран, а не козёл, селекционер»
Наконец, оба взъерошенные и раскрасневшиеся – она от гнева и затраченных усилий, он от хохота – но всё же смеющиеся вышли к заднему крыльцу.
— Чёрт меня понёс! С тобой даже трёхминутная прогулка по саду превращается в путешествие Хоббита и команды. – Проверяя наиболее явные зацепы, смеялась Тельняшка.
— Люблю, когда ты смеёшься и чертыхаешься одновременно… Ладно, тебе пора к своим. Сладких снов!
— Спокойной! Надеюсь, что скоро увидимся. – и продолжая оправлять свитер она двинулась на голос тёти Веры, напевающей у костра какой-то грустный романс времён Мадзонтинни.
— Лурдес! – выглянув из за двери, окликнул он её вдруг.
-Да..! – с улыбкой отозвалась она, его «постскриптумы» были такой же неотъемлемой частью прощания как бой Курантов со старым годом.
— Можно тебя попросить об одной услуге? – Подошёл он навстречу. Лицо было серьёзным, если не сказать суровым, в голосе чуть заметно слышались нотки отчаяния, словно он уже не верил в успешный исход и не сдавался лишь из чистого упрямства – Как девушку.
— Мм, конечно! – розовея (хотя казалось дальше уже некуда, ибо после «променада» сквозь смородину она алела как китайский фонарик), согласилась она.
Он подошёл почти вплотную, что случалось с ним крайне редко. Что-что, а дистанцию он всегда старался удерживать, как минимум на расстоянии «ножа», никогда ведь не знаешь когда и почему придётся отскочить. Нежно он извлёк маленький листочек смородины из её гривы и пустил по ветру.
— В следующий раз, когда мы с тобой свидимся, пожалуйста, ….- он склонился к её уху и еле слышно прошептал — …пусть у тебя будет не такой…. чуханистый парень как сейчас.
И он сразу отскочил, чтобы не получить оплеуху. Но Кристина и не собиралась ему отвешивать оплеуху.
— Да я и сама бы выбрала другого. Он умный, статный, весёлый и вообще душка. – с хитрой улыбкой она наблюдала как в нём просыпается интерес, хотя ещё и не ревность.- Но что же поделать, если ты уже занят?
— Прости, дорогая. Но у нас с тобой ничего бы не вышло, — грустно вздохнув принял он этот удар. – ибо иначе это бы означало признание моего безвкусия.
— Нахал!!
— Не соревнуйся с кошкой в лазании по деревьям. Пока! – И он стремительно исчез в доме.
Смеясь, Лурдес отправилась таки к семейному костру и песням, по пути думая, как объяснить другу, почему она вся растрепанная и раскрасневшаяся, да ещё и смеётся, хотя вроде уходила на кухню проверить рыбу.
— Чёрт, рыба!!!!!!!!!!!!!