Лекция: Катерина XIX: Конец (конца).
Она бросила его в восьмой день второго месяца, за двадцать два дня до их первой годовщины. У них был выпускной в один день, хоть и в разных школах, поэтому родители Колина и Катерины, которые были старыми друзьями, устроили праздничный ланч. Но вечер был только для них. Колин подготовился тем, что побрился и использовал дезодорант «Wild Rain», который она так любила и прижималась к его груди, чтобы уловить аромат.
Он заехал за ней на Катафалке Сатаны, и они направились в сторону озера Драйв, опустив окна, чтобы за гулом двигателя услышать волны Озера Мичиган, разбивающиеся о скалистый берег. Перед ними возвышался горизонт. Колин всегда любил горизонт Чикаго. Хоть он и не был верующим человеком, вид горизонта заставлял его чувствовать mysterium tremendum et fascinans — что в переводе с латыни означает смесь благоговенного страха и упоительного увлечения.
Они приехали в центр города, объезжая небоскрёбы Чикаго и уже опаздывали, потому что Катерина постоянно опаздывала, и поэтому спустя десять минут, проведенных в поисках парковки, Колин заплатил восемнадцать долларов за место в гараже, и это раздражало Катерину.
— Я просто говорю, что мы могли найти место на уличной парковке, — сказала она, нажимая на кнопку лифта.
— Ну, у меня есть деньги. И мы опаздывали.
— Ты не должен тратить лишние деньги, если можно этих трат избежать.
— Я собираюсь потратить 50 баксов на суши, — ответил он. — Для тебя.
Двери открылись. Раздраженный, он откинулся на деревянную панель лифта и вздохнул. Они практически не разговаривали до того, как вошли в ресторан и уселись за маленький столик рядом с туалетом.
— За выпускной и прекрасный ужин, — сказала она, поднимая свой стакан с колой.
— За конец той жизни, которая у нас была, — ответил Колин, и они чокнулись стаканами.
— Господи, Колин, это не конец света.
— Это конец нашего света, нашего мира, — отметил он.
— Боишься, что не будешь самым умным парнем в Северо-Западном колледже? — улыбнулась она, а потом вздохнула. Он почувствовал странную тягучую боль в животе — видимо, это был первый намек на то, что какая-то часть Колина, возможно, вскоре пропадет без вести.
— Почему ты вздыхаешь? — спросил он.
Подошла официантка, перебив разговор прямоугольным подносом с роллами «Калифорния» и суши с копченым лососем. Катерина взяла палочки, а Колин схватил вилку. Он немного знал разговорный японский, но постичь умение есть палочками он не мог.
— Почему ты вздохнула? — спросил он снова.
— Господи, без разницы.
— Нет, ну просто скажи мне, почему, — сказал он.
— Ты просто… Ты тратишь все свое время, заботясь о том, чтобы стать значимым или о том, чтобы тебя не бросили, да о чем угодно, но ты ни на секунду не пытаешься быть благодарным. Ты лучший выпускник. Ты пойдешь в крутой колледж в следующем году абсолютно бесплатно. Да, может быть, ты не ребенок-вундеркинд. Это хорошо. По крайней мере, ты больше не ребенок. Ну, по идее ты не должен быть.
Колин жевал. Он любил водоросли, обернутые вокруг роллов. Как тяжело было жевать эту тонкую субстанцию.
— Ты не понимаешь, — сказал он.
Катерина положила свои палочки на тарелку с соевым соусом и уставилась на него с чем-то вроде разочарования.
— Почему ты все время так говоришь?
— Это правда, — сказал он прямо, и она не поняла. Она была все еще красива, все еще забавна, все еще умеюще обращалась с палочками. А мозги всегда были у Колина — так же, как у языков всегда есть слова.
Со всем этим неприятным до-и-после, Колин боролся с желанием спросить Катерину, любит ли она его, но она ненавидит такие фразы как «ты не понимаешь», или этот вопрос «любишь ли ты меня?». Он боролся с этим желанием, боролся, боролся в течение семи секунд.
— Ты все еще любишь меня?
— Боже мой, Колин. Прошу. Мы закончили школу. Мы счастливы. Празднуй!
— Что, ты боишься сказать это?
— Я люблю тебя.
Она больше никогда — абсолютно никогда — не сказала ему те же слова в том же порядке снова.
— Можно ли придумать анаграмму к слову «sushi»? — спросила она.
Нет, «uh, sis», как эx и как сестренка. Есть другие, но они лишены грамматического смысла.
Она улыбнулась.
— Ты, наверное, устаешь от подобных вопросов.
— Нет. Нет. Я никогда не устаю от того, что ты делаешь, — сказал он, потом он хотел извиниться, что иногда чувствует недопонимание между ними и волнения во время их споров, что она уйдет, не сказав «я люблю тебя», но он сдержался.
— В любом случае, мне нравится, что sushi становятся uh, sis. Представь себе ситуацию.
«Представь себе ситуацию» была игрой, которую придумала Катерина, где Колин находил анаграммы, а Катерина придумывала анаграммическую ситуацию.
— Окей, — сказала она. — Окей. Парень рыбачит на пирсе. Он поймал карпа, и, конечно, он весь пропитан пестицидом и канализацией и всем неприятным дерьмом Озера Мичиган. Но он все равно берет его домой, так как считает, что если обжарить мальков крапа достаточно долго, то вся эта гадость исчезнет. Он чистит рыбу, режет ее, но потом звонит телефон, и он оставляет рыбу на кухне. Начинает болтать по телефону, а потом возвращается обратно на кухню и видит, как его маленькая сестра держит большой кусок сырого карпа из озера Мичиган, жует его, смотря на брата, и говорит:«Sushi!». А он говорит:«Uh, sis...»
Они засмеялись. Он больше никогда не любил ее так же сильно, как тогда.
Позже, после того, как они на цыпочках прошли в квартиру, и Колин поднялся наверх, чтобы сказать маме, что он дома, упустив ту, возможно нужную информацию, что он был не один, и после того как они забрались в кровать на первом этаже, после того, как она стянула его рубашку, а он ее, после того, как они целовались до тех пор, пока его губы не онемели, она спросила:
— Тебе действительно грустно думать об окончании?
— Я не знаю. Если бы все было по-другому — если бы я закончил колледж в десять лет или еще как-нибудь — нет ни одного способа узнать, могла ли моя жизнь стать лучше. Мы, вероятно, не были бы вместе. Я бы не узнал Хасана. Знаешь, ведь много вундеркиндов, которые стараются, стараются, стараются, и стараются, в конечном итоге живут хуже, чем я. Но некоторые из них становятся Джонами Локами*, или Моцартами, или… А у меня уже больше нет никаких шансов на успех.
*Британский философ и политолог, кто мог читать и писать на латыни и на греческом, когда остальные из нас не умеют завязывать шнурки. (Прим.автора)
— Кол, тебе семнадцать.
Она опять вздохнула.
Она вздыхала несколько раз, но все шло не так уж плохо, ведь она обняла его и положила голову ему на грудь, а его рука убрала ее светлые волосы с лица. Он посмотрел ниже и увидел бретельку ее фиолетового лифчика.
— Это все история про черепаху и зайца, Катерина. Я учусь быстрее, чем другие люди, хоть они ведь продолжают учиться. Я замедлил ход, и теперь они наступают. Я знаю, что мне семнадцать. Но я уже не смогу ничего достичь.
*Хотя вы, несомненно, заметили, что Колин по-прежнему не совсем понимает, о чем история о черепахе и зайце, но теперь он хотя бы понимает, что у этой истории есть какая-то мораль. (Прим.автора)
Она засмеялась. Колин продолжил.
— Серьезно. Есть даже диссертации об этом дерьме. Вундеркинд, как правило, достигает своего пика в двенадцать или тринадцать лет. Что сделал я? Я выиграл то гребанное шоу в прошлом году? Это мой незабываемый след в истории человечества?"
Она села, смотря на него. Он думал о тех, других ее вздохах и стонах. На протяжении долгого времени она смотрела на него, прикусывая нижнюю губу, и сказала:
— Колин, может быть, проблема в нас?
— Ох. Черт. — сказал он. И началось.
Конец наступил в ее шепоте и в его молчании — потому что он не умел говорить шепотом и потому что они не хотели разбудить родителей Колина. У них получилось вести себя тихо, отчасти из-за того, что из него как будто выкачали весь воздух. Как это ни парадоксально, ему казалось, что расставание — это единственная вещь, которая происходит на этой темной и безмолвной планете. Он чувствовал себя посторонним из-за односторонних разговоров и думал о том, можно ли назвать парадоксом все большое, душераздирающее и непостижимое. Он был умирающим парнем, который смотрит на хирургов, пытающихся спасти ему жизнь.
Отойдя от этих мыслей, Колин подумал о дурацкой поговорке: «Палки и камни могут сломать мне кости, а слова никогда не смогут навредить мне». Что за грязная ложь. Прямо сейчас все вокруг заморозилось, будто он превратился в снеговика.
— Я тебя очень люблю и хочу, чтобы ты любила меня так же сильно, как я тебя, — сказал он так нежно, как только мог.
— Тебе не нужна подружка, Колин. Тебе нужен робот, который постоянно будет повторять «я тебя люблю».
Ему казалось, что его избивают камнями и пытаются чем-то проткнуть, а потом в первый раз из него вырвали то звено.
Она попыталась уйти так быстро, как это возможно, но он начал плакать. Она обняла его, и он опустил голову ей на ключицу. Хотя он чувствовал себя жалким и смешным, он не хотел, чтобы этот момент закончился, потому что ее отсутствие было бы самой болезненной вещью — гораздо больнее, чем его прошлые расставания.
Глава 6.
Обычно это происходило так: он искал и искал ключи от Катафалка, и, наконец, просто сдавался и говорил: «Прекрасно. Я возьму автобус». Направляясь к двери, он замечал ключи. Ключи находятся, когда Вам надо воспользоваться автобусом; Катерины появляются, когда Вы перестаете верить, что в мире есть другие Катерины; и, конечно, «момент Эврики» наступает, когда Колин понимает, что он никогда не наступит.
Колин чувствовал нахлынувшее на него волнение. Лежа на спине в липком, густом воздухе, он начал быстро моргать, пытаясь полностью запомнить эту идею, и «момент Эврики» чувствовался, как тысяча оргазмов сразу, только не так беспорядочно.
— Эврика? – спросил Хасан, в его голосе слышались нотки волнения. Он тоже ждал этого.
— Мне нужно это записать, — сказал Колин. Он сел. Его голова болела, как в аду, но он полез в карман за маленьким блокнотом, который всегда носил при себе и за двумя карандашами, которые были немного сломаны в середине от падения, но писали хорошо. Колин набросал:
Пусть x = время, y = счастье, в начале отношений и распада y=0, y отрицательное = распад от m, y положительное = распад от f: мои отношения с К-19.
Продолжая делать наброски, он услышал, как подошла Линдси Ли Уеллс. Он поднял глаза, чтобы посмотреть на нее, одевающую чистую футболку (на ней написано ГАТШОТ) и несущую белую аптечку с большим красным крестом.
Она уселась рядом с Колином, медленно развязала футболку с его головы и сказала:
— Будет немного щипать.
Она накапала жидкость на рану с помощью длинной ватной палочкой, смоченной, кажется, кайенским перечным соусом.
— Печет! – морщась, крикнул Колин. Подняв голову, он увидел ее круглые карие глаза, мокрые от пота.
— Я знаю. Извини. Ладно, это сделано. Тебе не нужны стежки, но останется небольшой шрам. Ничего страшного?
— Какой еще шрам? – рассеяно спросил Колин, когда она вытащила широкую марлевую повязку и затянула ее туго вокруг его головы. – Я чувствую, как будто мой мозг ударили.
— Возможно сотрясение, — заметила Линдси. – Какой сегодня день и где ты сейчас находишься?
— Сегодня вторник, я в Теннесси.
— Кто был младшим сенатором из Нью-Гемпшира в 1873 году? – спросил Хасан.
— Бейнбридж Вадлей, — ответил Колин. – Не думаю, что у меня сотрясение мозга.
— Правда? – спросила Линдси. – В смысле, ты в этом уверен?
Колин медленно кивнул:
— Да. Я знаю всех сенаторов. Это ведь легко запомнить, потому что я всегда думаю о том, насколько сильно должны ненавидеть тебя родители, чтобы дать своему ребенку такое имя, как Бейнбридж Вадлей.
-Действительно, — сказал Хасан. – В смысле, у тебя уже есть фамилия Вадлей. Это и так угробит твою жизнь. Но когда ты возводишь фамилию Вадлей в степень Бэйнбридж — ничего удивительного, что бедняга не стал президентом.
Линдси добавила:
— Ну, с другой стороны парень Миллард Филлмор стал президентом. Хотя ни одна любящая мать не назовет своего сына Миллардом, Филлмором или еще как-нибудь.
Она влилась в их разговор так быстро и так естественно, что Колин уже начал пересматривать свою теорему «Жизнь Знаменитостей». Он всегда думал, что люди из Неоткуда, штата Теннесси, немного, ну, тупее, чем Линдси Ли Уеллс.
Хасан сел рядом с Колином и отобрал у него блокнот. Он держал его над головой, тем самым прикрываясь от солнечных лучей, которые появились из-за туч, чтобы припечь потрескавшуюся оранжевую грязь. Хасан лишь просмотрел страницы и сказал:
— Ты меня бесишь, неужели твое Великое открытие заключается в том, что тебе нравится, когда тебя бросают? Черт, Колин, я бы мог сказать тебе кое-что. И вообще, я уже тебе это говорил.
— Любовь – это диаграмма! – защищался Колин.
— Подожди, — Хасан снова просмотрел записи, затем вернулся к Колину. – Повсеместно? Ты утверждаешь, что это будет работать со всеми?
— Именно. Ведь отношения настолько предсказуемы, не так ли? Ну, я ищу способы их предвидеть. Возьмем двух любых людей, даже если они никогда не встречались друг с другом, и формула покажет, кто именно хочет расстаться с другим (даже если у них не было свиданий) и сколько примерно будут длиться их отношения.
— Невозможно, — сказал Хасан.
— Нет, возможно, потому что ты можешь увидеть будущее, если у тебя есть базовое понимание того, как скорее всего будут действовать люди.
Хасан долго и медленно выдыхал, затем тихо сказал:
— Ага. Ладно. Это интересно, — он не смог придумать комплимента лучше.
Линдси Ли Уеллс нагнулась и выхватила блокнот из рук Хасана. Она медленно начала читать. Затем спросила:
— Что за К-19, черт возьми?
Колин оперся рукой на сухую землю, подтолкнул себя вверх и встал.
— Не что, а кто, — ответил Колин. – Катерина 19-ая. Я встречался с девятнадцатью Катеринами.
Линдси Ли Уеллс и Колин молча смотрели друг другу в глаза очень-очень долго до тех пор, пока ее улыбка не превратилась в смех.
— Что? – спросил Колин. Она покачала головой, продолжая смеяться.
— Ничего, — сказала Линдси. – Давайте наконец посмотрим эрцгерцога.
— Нет, скажи мне, — настаивал Колин. Ему не нравилось, когда от него что-то скрывают. На тот момент это бесило его больше всего.
— Правда ничего. Просто… Я встречаюсь с одним парнем.
— Разве это смешно? – спросил Колин.
— Смешно, — сказала она. – Потому что его зовут Колин.
Середина (Начала).
С третьего класса его отличие от других, нормальных с социологической точки зрения детей, стало очевидно — поэтому Колин ходил в обычную школу в Кальмане всего на три часа в день. А остаток дня он проводил со своим пожизненным репетитором, Китом Картером, который водил Вольво с лицензионным номером KRAZZZY*. У Кита были длинные волосы, завязанные в хвостик; он также носил густые усы — надо сказать, не слишком ухоженные, которые закрывали его нижнюю губу, когда он закрывал рот. Впрочем, рот он закрывал очень редко. Кит обожал говорить, и его любимой аудиторией был Колин Синглтон.
crazy — с англ. чокнутый, сумасшедший (прим.переводчика)
Кит был профессором психологии и другом отца Колина. Его интерес к Колину не был абсолютно бескорыстен — несколько лет Кит публиковал статьи о вундеркинде. А Колину нравилось быть особенным, нравилось, что ученые наблюдают за ним и восхищаются. К тому же, из всех знакомых Колина Чокнутый Кит лучше всего подходил под определение «лучший друг». Каждый день, Кит отвозил его в город и они направлялись в школу Кальман, в маленький-офис-наподобие-кладовки на третьем этаже. Там Колин мог читать что угодно в течение четырех часов, а Кит периодически прерывал его для обсуждения прочитанного. По пятницам, они проводили целый день, упорядочивая все то, что Колин выучил за неделю. Колину все это нравилось гораздо больше, чем его обычная школа. Например, Кит никогда не задирал его, в отличие от одноклассников.
У Чокнутого Кита была дочь Катерина, которая родилась в один год с Колином, но на восемь месяцев раньше него. Она ходила в школу в северной части города, но родители Колина часто приглашали ее семью на ужин, чтобы обсудить его «прогресс» и что-то в этом роде. После каждого такого ужина родители сидели в гостиной, громко смеясь, а спустя время Кит кричал, что он не может отвести семью домой и просил еще одну чашку кофе, говоря, что это все из-за вина.
Однажды ночью, в ноябре, когда Колин был в третьем классе, перед тем, как наступили холода, но после того, как его мама развесила новогодние игрушки, к нему пришла Катерина. Они вместе поужинали курицу с лимоном и коричневый рис, затем они пошли в гостиную, где Колин обычно лежал на кушетке, изучая латынь. Недавно он узнал, что президент Гарфилд, о котором Колин ни разу не слышал, не мог писать одной рукой на двух языках: на латинском он писал левой, а на греческом – правой. Колин собирался научиться подобному искусству*. Катерина, миниатюрная блондинка, как и ее отец, сидела и с увлечением наблюдала за Колином. Он знал, что она наблюдает, но это никак не отвлекало его, потому что люди часто наблюдали за ним, когда он учился, как будто в этом был какой-то секрет особого подхода к работе. Секрет, по правде говоря, заключался в том, что он просто тратил больше времени и внимания на изучение, в отличии от остальных.
*- Но он не научился, потому что, как он ни старался, он не мог одинаково свободно владеть обеими руками.
— Как ты так быстро учишь латынь?
— Я очень стараюсь, — ответил он.
— Почему? – спросила она, забравшись вместе с ногами на диван.
— Мне это нравится.
— Почему? – снова спросила она.
Он сделал паузу. Незнакомый с игрой «Почему?», он отнесся к вопросу серьезно.
— Мне это нравится, потому что это делает меня лучше, и я становлюсь другим человеком. Плюс ко всему, я хорош в этом деле.
— Почему? – улыбаясь, повторила она.
— Твой папа сказал, это все из-за того, что я запоминаю подобную информацию лучше, чем другие люди, уделяя много особого внимания.
— Почему?
— Потому что знать такие вещи – важно. Например, недавно я узнал, что однажды римский император Вителлий съел одну тысячу устриц в один день, что означает впечатляющее abligurition*, — сказал он, используя слово, которое Катерина, наверняка, не знает. (*abligurition – малоизвестное английское слово, которое означает «тратить много денег на еду», прим. автора). – Так же это важно, потому что это делает тебя особенным, и ты можешь читать книги, которые обычные люди читать не могут, например, метаморфозы Овидия на латыни.
— Почему?
— Потому что он жил в Риме, где разговаривал и писал на латыни.
— Почему?
Это поставил его в тупик. Почему Овидий жил в Древнем Риме в 20-ых годах до н.э., а не в Чикаго в 2006 году н.э.? И был бы Овидий Овидием, живя в Америке? Нет, ведь тогда он был бы американским уроженцем, или, может быть, американский индейцем, или первобытным человеком, или туземцем, и он бы не знал латынь или любой другой письменный язык. Так Овидий имел значение, потому что он был Овидием или потому что он жил в Древнем Риме?
— Что ж, — протянул Колин, — это очень хороший вопрос, и сейчас я попытаюсь найти на него ответ, — сказал он так, как обычно говорил Чокнутый Кит, когда не знал ответа.
— Хочешь быть моим парнем? – спросила Катерина.
Колин быстро сел и посмотрел на неё. Её яркие голубые глаза смотрели вниз на её колени. В конце концов, он будет называть её Великой. Катериной I. Катериной Великолепной. Даже сидя она была заметно ниже, чем он, и выглядела она вполне серьезной и нервной, плотно сжав губы и смотря вниз. Что-то внутри него поднялось. Нервные окончания взорвались дрожью по его коже. Его диафрагма трепетала. И, конечно, это не могло быть похотью или любовью, и это не чувствовалось как симпатия, так что это, должно было быть то, что дети в школе называют like-like. И он сказал:
— Да, да, хочу.
Она повернулась к нему, её лицо было круглым, а щеки были полными и веснушчатыми. Она наклонилась к нему, поджав губы, и поцеловала в щеку. Это был его первый поцелуй, и её губы были, как приходящая зима – старые, сухие, и потрескавшиеся – и Колину пришло на ум, что поцелуй не был так хорош, как звучание её вопроса о том, может ли она стать его девушкой.
Глава 7
Совершенно из ниоткуда, из-за гребня крошечного склона, на травянистом поле, показалось кладбище. Там было около сорока надгробий, окруженных высокой по колено каменной стеной, покрытой скользким мхом.
— Это последнее место, последнего упокоения эрцгерцога Франца Фердинанда, — сказала Линдси Ли Уеллс, и ее голос вдруг стал другим, как у скучающего экскурсовода, который давно запомнил свою речь. Колин и Хасан последовали за ней к шестифунтовому высокому обелиску – это своего рода памятник Вашингтону, перед которым лежало множество не новых розовых шелковых роз. Хотя казалось, что поддельные цветы немного покачивались.
Линдси присела на мягкую от моха стену.
— Вы уже, наверняка это знаете, — сказала она, кивнув в сторону Колина. – Но я все равно расскажу вам эту историю: эрцгерцог родился в декабре 1863 года в Австрии. Его дядя был императором Францем Иосифом, но племянник будучи Австро-Венгерским, не имел для него никакого значения. Но в один день единственный сын императора Рудольф выстрел себе в голову, что собственно произошло в 1889 году. И вдруг Франц Фердинанд стал следующем наследником на трон.
— Они называли Франца «самым одиноким человеком в Вене», — сказал Колин Хасану.
— Да, но никто не любил его, потому что он был полным кретином, — сказала Линдси. – Кроме того, он был одним из тех зануд, которые были не очень то умны. Его родители были родственниками, поэтому он родился очень слабым. Его семья думала, что он либеральный слабак. Венское общество думало, что он был идиотом. Спустя некоторое время он сделал кое-что похуже, женясь по любви на девушке по имени Софи в 1900 году и все считали, что она была не из высшего слоя общества, и, в принципе, так и было. Но, знаете, он по-настоящему любил ее. Этого я никогда не говорила на экскурсиях, но из всего прочитанного мной о Франце, можно сделать вывод, что у него и Софи был самый счастливый брак в истории всей королевской династии. У них была прекрасная жизнь до того, как на четырнадцатой годовщине их свадьбы, 28 июня 1914 года, они оба были застрелены в Сараево. Император приказал похоронить их в пригороде Вены, но сам же не присутствовал на похоронах. Смерть племянника подтолкнула его на начало Первой мировой войны, что он и сделал, объявив спустя месяц войну Сербии, — она встала. – На этом экскурсия заканчивается, — улыбнулась. – Замечания приветствуются.
Колин и Хасан вежливо похлопали, затем Колин подошел к обелиску и прочитал: «ЭРЦГЕРЦОГ ФРАНЦ ФЕРДИНАНД. 1863-1914. ЛЕЖИТ ОН ТИХОНЬКО В ЗЕМЛЕ, ХОТЯ ВНЕС В НЕЕ ТЯЖЕЛОЕ БРЕМЯ». Действительно, тяжелое бремя. Колин протянул руку и дотронулся до гранита, прохладного, несмотря на жаркое солнце. Что бы сделал эрцгерцог Франц Фердинанд, чтобы все было по-другому? Если бы он не был так одержим любовью, не был бы настолько бестактным, плаксивым и занудным – если бы он не был таким… «Как я» — подумал Колин.
Вообще, у эрцгерцога было две проблемы: никто не говорил ему всяких гадостей (по крайней мере, после того как он умер), и в один день он стал недостающим звеном.
Но теперь Колин был готов заполнить эту пустоту и заставить людей постоять и дать о себе знать. Он хотел остаться особенным, использовать свой талант, чтобы делать что-то более интересное и важное, чем анаграммы и изучение латыни. И да, опять Эврика заполнила его слова, да-да-да опять об этом. Он мог бы использовать свое прошлое, прошлое эрцгерцога и все бесконечное прошлое, чтобы информировать будущее. Он впечатлил Катерину XIX — ей всегда очень нравилась его идея быть гением и то, что он может сделать мир более безопасным. Он бы об этом позаботился. Вопрос Хасана развеял мысли Колина:
— Так как вышло, что вы владеете упокоением австрийского эрцгерцога в Дерьмоберге, штата Теннеси?
— Мы купили его, — сказала Линдси Ли Уеллс. – Где-то в 1921 году. Владельцу замка, где эрцгерцог был похоронен, нужны были деньги, поэтому он выставил его на продажу. Ну, и мы купили его.
— И сколько же стоил мертвый эрцгерцог в те дни? – поинтересовался Хасан.
— Они сказали, примерно 350 баксов.
— Это большие деньги, — сказал Колин, его рука по-прежнему была на гранитном обелиске. – Доллар вырос больше чем в десять раз с 1920 года, поэтому по нашим деньгам это будет больше 35000 долларов. Многие экскурсии стоят 11 баксов с каждого.
Линдси Ли Уеллс закатила глаза:
— Ладно, ладно, хватит уже. Я достаточно впечатлена. А ведь, знаешь, у нас здесь есть специальные приборы для этого – не знаю есть ли такие там, откуда вы приехали, но они называются калькуляторы, которые способны посчитать все за вас.
— Я не пытался никого впечатлить, — защищаясь, настаивал Колин.
Глаза Линдси загорелись, она поднесла руки ко рту и крикнула:
— Эй! – три парня и одна девушка тащились вверх по склону, но были видны только их головы. – Это ребята со школы. – объяснила Линдси. – И мой парень. – Она бросилась бежать к ним навстречу. Сначала Хасан и Колин продолжали стоять, но потом побежали за ней. На бегу Хасан сказал:
— Я Кувейта, студент по обмену, мой отец – нефтяной барон.
Колин покачал головой:
— Слишком очевидно. Я испанец. Беженец. Мои родители были убиты Баскскими сепаратистами.
— Я не знаю, Баски — это вещь или человек или ни то и ни другое. Ладно, тогда я просто прибыл в Америку из Гондураса. Меня зовут Мигель. Мои родители стали богатыми, выращивая и продавая бананы, и ты мой телохранитель, потому что банана-работники хотят меня убить.
У Колина застреляло в спине:
— Неплохо, но ты не говоришь по-испански. Ладно, я был похищен эскимосами на территории Юко… Нет, не пойдет, это дерьмово. Мы двоюродные братья из Франции, впервые посещаем Соединенные Штаты. И это наша средняя школа до конца поездки.
— Слишком скучно, но у нас нет времени. Я разговариваю по-английски? – спросил Хасан.
— Да, пусть будет так. – Колин уже мог услышать групповые разговоры и увидеть, что глаза Линдси Ли Уеллс уставились на здоровенного мускулистого парня, на котором была футболка с надписью «Гигант Теннеси». У него были огромные мышцы с щетиной на коже и улыбка, из-за которой были видны все его верхние зубы и десны. Успех этой «игры» зависел от Линдси, она якобы не разговаривала с Колином и Хасаном, но так как все ее внимание было на мускулистом парне, то все должно было пройти хорошо.
— Ладно, они идут, — сказал Хасан. – Как тебя зовут?
— Пьер.
— О’кей. Я Сэлинджер, но произносится как Сэлинжей.
— Эй, вы оба пришли на экскурсию, не так ли? – спросил парень Линдси.
— Да. Я Сэлинжей, — сказал Хасан с неплохим, но не идеальным акцентом. – Это мой двоюродный брат Пьер. Мы впервые посещаем вашу страну и мы бы хотели увидеть эрцгерцога, который начал, ээ, как вам сказать, Первую мировую войну.
Колин взглянул на Линдси Ли Уеллс, которая еле сдерживала улыбку.
— Я Колин, — сказал ее парень, протягивая руку. Хасан наклонился к Пьеру/Колину и прошептал: «Для нас он Другой Колин», затем сказал:
— Мой двоюродный брат, он плохо разговаривает по-английски. Я его переводчик.
Другой Колин рассмеялся, и то же самое сделали другие два парня рядом, которые сразу представились как Чейз и Фултон. («Мы будем называть Чейза Слишком Тугими Джинсами, а Фултона – Коротеньким Жевательным Табаком» — прошептал Хасан Колину)
— Je m’appelle Pierre / Меня зовут Пьер — выпалил Колин после того, как они представились. — Quand je vais dans le métro, je fais aussi de la musique de prouts / Когда я еду в метро, при прослушивании музыки, я часто пукаю.
— К нам приезжает много иностранных туристов, — сказала единственная здесь девушка, кроме Линдси, высокого роста, на которой была одета обтягивающая футболка. Еще у нее была, как бы повежливее сказать, огромная попа. Девушка была невероятно горячей – как знаменитость с отбеленными зубами и анорексией – не совсем любимый образ горячей девушки для Колина. – Кстати, я Катрина.
«Похоже» — подумал Колин – «Но не совсем».
— Amour aime aimer amour! / Любовь любит любить!* (*-цитата Улисса, переведенная на французский язык Джеймсом Джойсом.) – громко сказал Колин.
— Пьер, — сказал Хасан. –У него болезнь разговорчивости. Эээ, использует плохие слова. Во Франции мы называем это Toorettes. Я не знаю, есть ли такое слово в английском языке.
— Он болеет синдромом Туретта? – спросила Катрина.
— Merde! / Черт! – крикнул Колин.
— Да, — взволновано сказал Хасан. – Это слово в обоих языках обозначает одно и то же … как геморрой. Вчера мы узнали, что у Пьерра был «пожар» в нижней части его туловища. Это синдром Туретта. И геморрой. Но он хороший парень.
— Ne dis pas que j’ai des hémorroïdes! Je n’ai pas d’hémorroïde / Не говори, что у меня геморрой! У меня нет геморроя, — закричал Колин, одновременно пытаясь продолжить «игру» и заставить Хасана сменить тему.
Хасан посмотрел на него, понимающе кивнул, а затем сказал Катрине:
— Он только что сказал, что твое лицо такое прекрасное, как геморрой.
Линдси Ли Уеллс расхохоталась и сказала:
— Ладно, ладно. Достаточно.
Колин повернулся к Хасану:
— Почему именно геморрой?! Как, блин, тебе такое в голову пришло?
В это время Другой Колин (ДК), Слишком Тугие Джинсы (СТД), Коротенький Жевательный Табак (КЖТ) и Катрина болтали, смеялись и задавали Линдси вопросы.
— Чувак, мой папа был во Франции в прошлом году, — пояснил Хасан. – Он рассказал мне историю о получении геморроя, боли в заднице и об этом французском слове, означающее «пожар», и только потом до меня дошло, что оно, как слово геморрой в обоих языках. Плюс есть хоть что-то смешное в том, что у тебя синдром Туретта и геморрой.
— Хватит, — покраснев, сказал Колин. Затем он услышал ДК:
— Это ужасно смешно. Холлис понравилось бы, да?
Линдси засмеялась, поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его, а затем сказала:
— Ты у меня такой хороший.
ДК ответил:
— Ну, для них тоже.
Она притворилась расстроенной, надув губы, затем ДК наклонился и поцеловал ее в лоб, после чего она прямо-таки расцвела.
Группой они поплелись обратно через поле. Потная футболка Колина прилипла к его телу, а его глаза продолжали пульсировать. «Теорема, основанная на предсказуемости Катерин» — подумал он. Даже имя звучало правдоподобно. Он очень долго ждал своего открытия, отчаявшись каждый раз каждой попытки. Ему просто хотелось некоторое время побыть наедине с собой, со своим карандашом, блокнотом и калькулятором и не с кем не разговаривать. В машине так и сделает. Колин слегка потянул Хасана за майку и многозначительно посмотрел на него.
— Мне надо выпить немного Гэторейд*– сказал Хасан. – Только тогда мы пойдем. (*напиток, предназначенный для потребления во время физически активных случаев, прим. переводчиков)
— В таком случае мне надо открыть для тебя магазин, — сказала Линдси. Она повернулась к ДК. – Пойдем со мной, малыш.
Нежность ее голоса напомнила Колину о К-19.
— Конечно, — сказал ДК. – Если Холлис там не будет. Я и Чейз должны сейчас работать, но, как видишь, мы не работаем.
ДК взял ее за ноги и крепко сжал так, что было видно как изгибались его бицепсы. Она немного скрючилась, но раскрыв рот, поцеловала его. Затем он опустил ее, подмигнул и со своими друзьями потащился в сторону красного пикапа.
В то время как Линдси, Хасан и Колин вернулись к «Местному магазину Гатшота», на ступеньках сидела крупная, одетая в розовое цветочное платье, женщина, которая разговаривала с темно-бородатым мужчиной. Когда они приблизились, Колин мог услышать, как женщина рассказывает какую-то историю.
Бородатый мужчина согнулся от смеха, а рассказчица посмотрела на Линдси.
— Ты проводила экскурсию? – спросила она. Линдси кивнула, и Холлис продолжила. – Ну, естественно. Бог отнял у тебя время.
— Прости, — пробормотала Линдси. Посмотрев на ребят, она сказала. – Холлис, это Хасан и Колин. Мальчики, это Холлис.
— Известная так же как мама Линдси, — пояснила женщина.
— Господи, Холлис. Перестань хвастаться этим, — сказала Линдси. Она прошла мимо мамы, открыла магазин и все последовали за ней к божественному кондиционеру. Когда Колин зашел, Холлис положила руку на его плечо, покрутилась вокруг него, а потом рассмотрела лицо.
— Я тебя знаю, — сказала она.
— А я Вас нет, — ответил Колин, а затем добавил. – Я не забываю лица.
Холлис Уеллс продолжала пялиться на него, но Колин был уверен, что они никогда не встречались.
— Он имеет ввиду буквально, — добавил Хасан, глядя вверх из-за стойки комиксов. – Ребята, у вас здесь есть газеты?
Из-за прилавка Линдси Ли Уеллс принесла «США сегодня». Хасан пролистал первые страницы и, наконец, аккуратно сложил бумагу так, чтобы было видно лишь одну черно-белую фотографию толстого волосатого очкарика.
— Ты знаешь этого парня? – спросил Хасан. Колин прищурился, рассматривая фотографию, и задумался.
— Я не знаю его лично, но его зовут Гил Стейбл и он является генеральным директором компании под названием Fortiscom.
— Хорошо. За исключением того, что он не является директором Fortiscom.
— Нет, он является.
— Нет, не является. Он генеральный директор «ничего». Он мертв, — Хасан развернул бумагу, и Колин наклонился, чтобы прочитать надпись: ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР FORTISCOM ПОГИБ В АВИАКАТАСТРОФЕ.
— ГениальныеДети! – с восторгом крикнула Холлис. Колин посмотрел на нее, широко раскрыв глаза. Затем вздохнул. Никто не смотрел это шоу. В нем только один сезон и ни одна душа из трёхмиллионного числа жителей Чикаго не знает о нем. За то знают в Гатшоте, штата Теннесси.
Пока Колин думал об этом, у него на мгновенье вспыхнуло чувство известности: «Меня бросили, затем мы поехали путешествовать, потом увидели знак эрцгерцога, потом я ударился головой, тогда появился «момент Эврики», затем мы встретились с ее друзьями, и теперь мы возвращаемся к машине, но еще, правда, не уехали.» Холлис шагнула вперед и посмотрела на повязку. Она улыбнулась и одной рукой погладила его по голове, как будто она была его тетей, а он был семилетним мальчиком, сделавшим что-то чрезвычайно милое.
— Вы никуда не уедите, — сказала она, — потому что я собираюсь приготовить вам ужин.
Хасан похлопал в ладоши:
— Я голоден.
— Выключи шоу, Линдс.
Линдси закатила глаза и медленно выключила его.
— Ты поедешь с Колином на случай, если он потеряется, — сказала ей Холлис. – А я поеду с… Как ты сказал, твоя фамилия?
— Я не террорист, — путем ответа сказал Хасан.
— Ну, слава Богу, — улыбнулась Холлис.
Она вела новый и впечатляюще розовый пикап, а Колин с Линдси последовали к Катафалку.
— Хорошая машина, — саркастически сказала она. Колин не ответил. Ему нравилась Линдси Ли Уеллс, но иногда ему казалось, что она заставляет его почувствовать себя козликом*. (*так называла Колина его мама, чтобы подразнить его, хотя он никогда не видел в этом смысла). Такая же проблема была с Хасаном.
— Спасибо, что ничего не сказала, когда я был Пьером, а Хасан – Сэлинджером.
— Да, не за что. Это было забавно. И плюс Колин – балабол и ему надо было в рот затычку вставить.
— Я вижу, — сказал Колин. Эта была его фраза, которую он научился говорить в том случае, если ему нечего сказать.
— Так, — сказала она. – Значит ты гений?
— Я чистый вундеркинд, — ответил Колин.
— В каких вещах ты хорош, не считая того, что ты все знаешь?
— Хм… Языки. Игры в слова. Пустяки. Ничего полезного.
Он почувствовал на себе ее взгляд.
— Какие языки ты знаешь?
— Их 11: немецкий, французский, латинский, греческий, голландский, английский, арабский, испанский, русский…
— Я поняла, — прервала она. – Мне кажется, что meine Mutter denkt, daß sie gut für mich
Sind / моя мать думает, что ты хорошо влияешь на меня. Вот почему мы в этой машине вместе.
— Warum denkt sie das? / Почему она так думает?
— Ладно, мы уже доказали, что умеем говорить по-немецки. Она постоянно давила на меня, лишь бы я поступила в колледж и стала, не знаю, врачом или еще кем-нибудь. Только я не собираюсь этого делать. Я остаюсь здесь. Я уже подумала над этим. И мне кажется, что она хочет, чтобы ты заставил меня это сделать.
— Врачи зарабатывают больше, чем санитарки, которые еще учатся, – заметил Колин.
— Верно, но мне не нужны деньги, — она сделала паузу, и он взглянул на нее. – Мне нужна моя жизнь, — пояснила она, — которая будет хороша и здесь. Во всяком случае, я могу пойти в местный колледж в Бредфорде, чтобы наконец заткнуть Холлис.
Дорога стала крутой, машина повернула направо и проехав мимо колонны деревьев, появился город. Он небольшой, но здесь есть хорошо ухоженные дома, стоящие вдоль дороги. В каждом доме есть крытый вход. На главной дороге Колин заметил довольно новый АЗС и Тако Белл, парикмахерский салон и Гатшотовское почтовое отделение. Через окно Линдси показала:
— Вот там завод.
На небольшом расстоянии от дороги Колин увидел комплекс низких зданий. Они не были похожи на заводы – на них не возвышались силосы или дымовые трубы, выделяющие окись углерода, и только некоторые здания напомнили ему авиационные ангары.
— Что он делает? – спросил Колин.
— Работает. Он делают всю хорошую работу в городе. Мой прадед запустил этот завод в 1917 году.
Колин замедлил скорость внедорожника, чтобы посмотреть на завод с Линдси.
— Да, но что он создает? – спросил он.
— Ты будешь смеяться.
— Я не буду смеяться.
— Поклянись, что не будешь смеяться, – сказала она.
— Клянусь.
— Это текстильная фабрика. На данный момент здесь делают, э-э, веревочки для тампонов.
Колин не засмеялся. Скорее он задумался: «У тампонов есть веревочки? Зачем?». Из всех человеческих тайн – Бог, Вселенная и т.д. – меньше всего он знал о тампонах. Для Колина тампоны были, как медведи гризли – он был в курсе их существования, но никогда не видел их в дикой природе и это его не волновало.
Вместо смеха Колина наступила бесконечная тишина. Он ехал вниз за розовым грузовиком Холлис по проложенному переулку, который резко поднялся вверх, заставляя изношенный двигатель Катафалка побороться за собственную жизнь. Взобравшись на холм, стало ясно, что улица действительно шла вдоль длинной дороги, которая заканчивалась тупиком из крупнейших одноквартирных домов, которые Колин сразу запомнил. Кроме того, они были вызывающего розового цвета. Он завернул в подворотню. Колин осматривал округу, немного раскрыв рот, когда Линдси слегка ткнула его по руке. Она пожала плечами, как бы смущаясь.
— Это близко, — сказала она. – Мой дом.
Широкая лестница вела к крыльцу. Холлис открыла дверь, и Колин вместе с Хасаном зашли в просторную гостиную, обставленную достаточно широким диваном, чтобы лежать, не касаясь соседа.
— Будьте, как дома. Я и Линдси пока приготовим вам ужин.
— Ты, наверное, можешь обойтись и без меня, — сказала Линдси, прислонившись к входной двери.
— Наверное, могу, но не собираюсь.
Хасан сел на диван.
— Чувак, эта Холлис — бунтарка. По дороге сюда она говорила мне, что владеет фабрикой, которая производит веревочки для тампонов. – Колин все ещё не находил этот факт особенно смешным.
— Знаешь, — сказал Колин, — актриса Джейн Мэнсфилд жила в розовом дворце. – Он ходил по гостиной, читая корешки книг Холлис и рассматривая фотографии в рамках. Изображение на каминной полке привлекло внимание Колина и он подошел к нему. Слегка моложе, слегка более худая Холлис стояла перед Ниагарским водопадом. Возле неё стояла девушка, которая была немного похожа на Линдси Ли Уэллс, за исключением того, что на ней была черная кофта поверх старой футболки Blink-182 крысиного цвета. Её глаза были толсто подведены и стрелки тянулись к вискам, её черные джинсы плотно сидели на ней и суживались к концу, ботинки Doc Martens были хорошо отполированными.
— У неё есть сестра? – спросил Колин.
— Что?
— Линдси, — добавил Колин. – Иди сюда и посмотри на это.
Хасан подошел и мельком оценил фотографию, прежде чем сказать:
— Это самая жалкая попытка быть готом, которую я когда-либо видел. Дети-готы не любят Blink-182. Боже, даже я это знаю.
— Эм, вы любите зеленую фасоль? – спросила Линдси, и Колин внезапно осознал, что она стояла сзади.
— Это твоя сестра? – спросил Колин.
— Ах, нет, — ответила она. – Я единственный ребенок в семье. Ты разве не видишь, какая я очаровательно-эгоистичная?
— Он был слишком занят, будучи очаровательно эгоистичным, чтобы заметить, — вмешался Хасан.
— Так кто же это? – Колин обратился к Линдси.
— Это я в восьмом классе.
— Оу, — сказали Колин и Хасан одновременно, оба смущенные. – Да, я люблю зеленую фасоль, — сказал Хасан, пытаясь быстро сменить тему. Линдси закрыла за собой дверь кухни и Хасан повернулся к Колину, пожал плечами и ухмыльнулся, а затем вернулся на диван.
— Мне нужно работать, — сказал Колин. Он нашел путь вниз через прихожую с розовыми обоями и в комнату с огромным деревянным столом, который выглядел как место, где президент мог бы подписывать законы. Колин сел, вытащил из кармана свой сломанный карандаш #2, вездесущую тетрадь и начал строчить.
Теорема опирается на действительность моего давнего аргумента, что мир содержит ровно два типа людей: Бросающие и Брошенные. Каждый предрасположен к тому или иному типу, но, само собой, не все люди ПОЛНОСТЬЮ Бросающие или Брошенные. Следовательно, кривая Гаусса:
(слева – Бросающие, справа – Брошенные)
Практически все люди находятся где-то близко к вертикальной линии, но в статистике всегда встречаются отклонения (например, я), которые составляют очень маленький процент от основного большинства. Если говорить о числах, то число 5 отображает тех людей, которые постоянно бросают других, и число 0 отображает меня. Следовательно, если Катерина Великая — 4, а я — 0, то дифференциал наших отношений = -4. (Используя отрицательные числа, если бросают парня; положительные — если девушку.)
Потом он пытался найти графическое уравнение, которое бы выразило их отношения с Катериной Великой (самый простой из его романов) как это было на самом деле: противно, грубо и коротко.
По некоторым причинам, чем больше уравнений он отбрасывал в сторону, в комнате, казалось, становилось всё жарче. Пот собирался в марлевой повязке над его глазами, поэтому он сорвал её. Он снял рубашку, вытирая всё еще сочащуюся кровь с лица. Обнаженный до пояса, с торчащими из тощей спины позвонками, Колин склонился над столом и продолжал работать. Он чувствовал то, чего не чувствовал раньше – он близок к оригинальной концепции. Много людей, включая Колина, замечали дихотомию Бросающий/Брошенный и раньше. Но никто никогда не использовал её, чтобы показать дугу романтических отношений. Он сомневался, что кто-то мог себе представить, что единственная формула может предсказать взлеты и падения любых романов.
Он знал – это будет не легко. Процесс преобразования слов в цифры чем-то напоминал процесс придумывания анаграмм, а уж в этом он был силен. И уверен. Он никогда не был хорош в математике полностью, но был чертовски всемирно-известным экспертом, как быть брошенным. Он продолжал находить формулу, преследуя чувства, которые просто заполняли его голову чем-то большим и важным. И когда он докажет, что он имеет значение, она будет скучать по нему – он в этом уверен. Она увидит его, как увидела в начале: как гения.
В течение часа у него появилось уравнение: f(x)=D^3x^2-D
Следовательно, оно выглядело именно так:
Оно было почти идеальным – несложные графические представления несложных отношений. Графики не нужно было представлять в точном времени. Им просто нужно было отобразить длительность отношений с помощью сравнения, например: она будет встречаться со мной дольше, чем К-14, но не короче, чем К-19.
Только Катерина II ушла неправильно – коснувшись оси «Х» лишь один раз. Ясное дело, что уравнение не было достаточно усовершенствованно, чтобы вносить его в «Летопись математики» или еще куда-нибудь.
Колин надел на себя свою рубашку, миновал коридор и ощутил прохладу гостиной, где в дверном проеме он увидел Линдси, Хасана и Холлис, сидящих в столовой. Пройдя к ним, он уселся за стол перед тарелкой риса, зеленого горошка и маленькой порцией цыпленка, которого только что подали. Хасан и оба члена семьи Уэллс над чем-то смеялись. Казалось, он им понравился. Хасан, вообще, всем нравится, как будто он какая-нибудь знаменитость или фаст-фуд. Это был удивительный подарок для Колина.
Когда он сел, Холлис спросила Хасана:
— Ты бы хотел сказать что-нибудь святое?
— Конечно! – он откашлялся, — Бисмилах* (* — Имя Аллаха, которое мусульмане используют перед началом чего-либо). Затем он поднял свою вилку.
— Это всё? – удивилась Холлис.
— Это всё. Мы люди краткие, немногословные, и еще любим поесть.
Этот араб, казалось, поставил всех в неловкое положение, потому что следующие несколько минут никто не говорил, кроме него. Он продолжал говорить о перепелке (это была перепелка, а не цыпленок), которая была очень вкусной. Колин водил вилкой и ножом по кругу в поисках съедобных кусочков и наконец-то наткнулся на одинокий кусочек мяса. Он жевал медленно, наслаждаясь им. Жевал и жевал. И вдруг что-то хрустнуло. Господи. Что за хрень? Жевал. Жевал. И опять. Это была косточка?
— Ох, — аккуратно сказал он.
— Пуля, — сказала Линдси ему.
— Пуля в птице?
— Пуля в птице, — согласилась Холлис.
— Перепелка была подстрелена? – спросил Колин, выплевывая крошечную металлическую пулю.
— Ну да.
— И все это время я ел пули?
— Нет, ты их выплевывал, — Линдси улыбнулась.
И так вышло, что потом Колин ел только зеленый горошек и рис. После того, как все доели, Холлис спросила:
— Что ты чувствовал, когда выиграл шоу «Гениальные дети»? Я помню, что тогда ты не выглядел, э-э, радостным.
— Мне было не по себе, так как другой ребенок проигрывал. Она была действительно хороша. Ей было тяжело с этим свыкнуться.
— Я был очень счастлив за нас двоих, — сказал Хасан, — Я был единственным в студии, кто умел танцевать джигу* (* — название британского танца).
Шоу «Гениальные дети» напоминали Колину о К-14. Он уставился в одну точку, ему было тяжело думать о ней. Когда Холлис заговорила, она прервала долгую тишину, прямо как будильник.
— Я думаю, вы должны все работать на меня этим летом в Гатшоте. Я начинаю проект, и вы просто созданы для него.
На протяжении многих лет никто ни разу не пытался использовать талант Колина.
Но а) летом открывался летний лагерь для умственно развитых детей, поэтому они могли продолжать учиться даже в это время года и б) тяжелый труд должен был отвлечь его от реальной работы, из-за которой все больше увеличивается количество знаний, и в) Колин не знал никаких рыночных навыков. Некоторые правда редко доходят до него, взять, например, эту рекламу:
Огромная, мегалитическая корпорация ищет талантливого и амбициозного умника для работы в нашей увлекательной и активной Организации Умников на лето. Требования включают в себя хотя бы 14 лет работы в качестве проверенного раннее вундеркинда, способность умело работать с анаграммами (и аллитерацией) и свободное владение одиннадцатью языками. В должностные обязанности включается чтение, запоминание энциклопедий, романов и поэзий, а также знание первых девяносто девяти цифр числа «пи».
Поэтому каждое лето Колин посещал лагерь для умных детишек, и с каждым годом он становился для него все более понятным, так что Колин не мог рассказать хоть что-нибудь интересное для Холлис Уеллс.
— Единственное, что мне нужно – чтобы вы были довольно умными и не из Гатшота, поэтому вы оба сгодитесь на эту роль. Пятьсот долларов в неделю для вас обоих, плюс бесплатное питание и проживание. Вы приняты! Добро пожаловать в текстильную семью из Гатшота!
Колин поднял взгляд на своего друга, который изящно держал мясо в своих руках, а его зубы грызли кость в поисках достойной еды. Хасан положил перепелку обратно на тарелку и посмотрел на Колина.
Хасан незаметно кивнул; Колин поджал губы; Хасан нахмурился; Колин погрыз ноготь большого пальца; Хасан улыбнулся; Колин кивнул.
— Хорошо, — наконец сказал Колин. Они решили остаться. Нравится Вам это или нет, но Колин считал, что в путешествиях обязательно должен быть конечный пункт. Ну, или что-то в этом роде. И кажется, что сладкий, непрестанно розовый цвет, в который были выкрашены все дома, хорошие жители, один из которых заставил Колина почувствовать себя знаменитым, и дом, в котором впервые возник «момент Эврики» можно считать настоящей конечной остановкой. Колину не нужны были деньги, тем более, что Хасан ненавидел, когда кто-то выпрашивает их у своих родителей, чтобы потратить их в пустую. Но они могли устроиться на работу. Колину вспомнилось, что никто из них обоих раньше никогда технически не работал за деньги. Он был слишком занят теоремой. Хасан сказал:
— La ureed an uz’ij rihlatik—wa lakin min ajl khamsu ma’at doolar amreeki fil
usbu’, sawfa afa’al / Я не хочу испортить твою поездку, но за пятьсот американских долларов я согласен.
— La ureed an akhsar kulla wakti min ajl watheefa. Yajib an ashtaghil ala mas’alat alriyadiat. / Поездка уже все равно испорчена, но я не хочу работать, чтобы занять свое время. Мне нужно создать теорему.
— Кто хочет убедиться, что Синглтон тратит собственное время на каракули? – по-английски спросил Хасан.
— Что за непонятный язык? – недоверчиво перебила Линдси. Колин проигнорировал ее вопрос и лишь ответил на вопрос Хасана:
— Это не каракули, и ты бы понимал их, если бы …
— Пошел в колледж. Боже, как предсказуемо. – сказал Хасан. Затем он повернулся к Линдси:
— Мы разговариваем на не непонятном языке, а на священном языке Корана, языке великих халифов и Саладина, на самом красивом и самом сложном из всех человеческих языков.
— Ну, звучит как харканье енота, — заметила Линдси.
Колин на мгновенье задумался.
— Мне нужно время, чтобы доделать свою работу, — сказал он, и Холлис кивнула в ответ.
— Прекрасно, — сказала Линдси, кажется, искренне. – Прекрасно. Только не в моей комнате.
С набитым рисом ртом, Хасан сказал:
— Я думаю, мы найдем здесь какое-нибудь местечко, где мы сможем поместиться, сидя на корточках.
Спустя время Холлис заявила, что «мы должны сыграть в Скрэббл». Линдси застонала.
— Я никогда в это не играл, — сказал Колин.
— Гений, ни разу не игравший в Скрэббл? – спросила Линдси.
— Я не гений.
— Хорошо. Умник?
Колин засмеялся. Это подходило ему. Не супер вундеркинд, но и не гений, а просто умник.
— Я не играю в игры, — сказал Колин, — часто.
— Значит ты должен сыграть! Это очень весело. Скрэббл не очень сложная игра, — сказала Линдси.
Итого:
Холлис: 158
Линдси: 293
Колин: 521
Хасан: 0
Потом Колин позвонил своим родителям и рассказал, что был в городе под названием Гатшот, но не упомянул, что он остановился у незнакомцев. Колин допоздна работал над своей теоремой в спальне на втором этаже, где находился хороший дубовый стол с простыми ящиками. Колин почему-то не любил такие столы. Но теорема не продвигалась дальше. Он начал волноваться, что ему не хватало математической экспертизы для работы. Подняв голову, он увидел, что дверь была открыта.
На Линдси Ли Уэллс была одета пижама «Пейсли».
— Как голова? — спросила Линдси, присаживаясь на его кровать.
Он закрыл свой правый глаз, затем открыл и надавил пальцем на порез.
— Больно, — ответил он, — спасибо за первую помощь.
Она сложила ноги по-турецки, улыбнулась и пропела:
— Вот зачем нужны друзья, — но вдруг стала серьезной, почти застенчивой. — Слушай, я могу тебе кое-что рассказать? – она грызла ноготь на большом пальце.
— Эй, я тоже так делаю, — сказал Колин, указывая на ее палец.
— О, странно. Похоже на сосание пальца бедняка, не так ли? В любом случае, я делаю это только в одиночестве. — Сказала Линдси, и Колину пришло в голову, что быть рядом с ним не означало «быть в одиночестве», но он не стал зацикливаться на этом. – Это может прозвучать запоздало, но могу ли я просто рассказать тебе о той фотографии, чтобы ты не думал, что я абсолютная дура? Потому что, лежа в постели, я думала о том, какой дурой ты, вероятно, меня считаешь, и как вы с Хасаном, наверное, говорите о том, какая я сволочь и все такое.
— Эм, хорошо, — сказал он, хотя, честно говоря, у них с Хасаном было много других тем для разговора.
— В общем, я была уродкой. Хотя, честно говоря, я никогда не была толстой, никогда не носила головных уборов, и у меня никогда не было прыщей или еще чего-нибудь. Но я была уродкой. Я даже не знаю, как определяют уродов и красивых – может быть, существует что-то типа секретной организации мальчиков, которые встречаются в раздевалке и решают кто урод, а кто красавчик, потому что, насколько я помню, не существовало такого прозвища, как «горячий четвероклассник».
– Ну ты еще Катерину I не видела, — перебил Колин.
— Первое правило рассказывания историй: не перебивать друг друга. Но… ха-ха. Извращенец. Но все равно я была уродкой. Меня бывало дразнили. Я не хочу докучать тебя своими рассказами о том, как все было плохо, но, поверь, все было плохо. Я чувствовала себя несчастной. Поэтому в восьмом классе я поставила перед собой несколько задач. Я и Холлис поехали в Мемфис, где мне купили новую одежду, сделали стрижку Зельды и покрасили в черный, я перестала выходить на улицу в солнечное время, типа я была на половину эмо, на половину гот, на половину панк и на половину ботаник. Честно, я не знала какого черта это делаю, но это не имело значения, потому что в средней школе Милана, штата Теннесси, никто никогда не видел ни эмо, ни готов, ни панков, ни ботаников. Я была другая, вот и все. Ненавидела их всех, и они все ненавидели меня. Потом я перешла в старшую школу и решила сделать их такими, как я. Просто решила. И, чувак, это было так легко. Очень-очень легко. Если ты ходишь, как крутой ребенок, разговариваешь, как крутой ребенок, одеваешься, как крутой ребенок и одновременно озорной, противный и милый, как крутой ребенок, то ты становишься крутым ребенком. Но я не была популярной в своей школе.
— Это, — настойчиво сказал Колин, — и есть то, что говорят все знаменитости.
— Ну, ладно. Но я не просто какая-то девчонка, которая была уродливой, а сейчас продала свою душу за свидания с горячими парнями и лучшие пивные вечеринки во всем Гатшоте, — она повторила это еще раз, будто защищаясь, — я не продавала свою душу.
— Эм, ладно. Если бы ты и продала, мне было бы все равно, — произнес Колин. — Ботаны всегда говорят, что им по барабану популярность; но не иметь друзей хреново. Я никогда не общался с этими «крутыми» ребятами — я думал, что все они просто придурки. Но я, наверно, чем-то на них похож. Например, недавно я сказал Хасану, что хочу значить — ну, типа, чтобы меня запомнили. А он сказал, что «знаменитость — тоже самое, что популярность.» Может, он и прав, и я просто хочу быть знаменитым. И вообще, я как раз думал об этом этой ночью. Знаешь, я хочу, чтобы незнакомые люди думали, что я крутой. Потому что те, кто меня действительно знают, так не думают. Когда мне было десять, мы с классом поехали в зоопарк, и мне очень хотелось в туалет. Я выпил слишком много воды, ну и… Кстати, ты знаешь, что вся эта ерунда про восемь стаканов воды в день — просто выдумка без научного доказательства? И такое часто происходит. Все просто решают, что что-то верно, а что-то нет, потому что люди от природы ленивы и нелюбознательны. И кстати, слово «нелюбознательны» звучит неправильно, но оно действительно существует.
— Очень странно наблюдать за тем, как работает твой мозг, — сказала Линдси, а Колин лишь вздохнул. Он знал, что не умеет рассказывать истории, и что он всегда начинал приплетать посторонних детали, интересующие только его самого.
— Ну так вот, конец этой истории заключается в том, что лев чуть было не откусил мой пенис. И я к тому, что такая фигня не случается с популярными людьми. Никогда.
Линдси засмеялась.
— Вообще, если бы ты знал, как рассказывать истории, из этого получилась бы неплохая байка, — она опять начала грызть ноготь на большом пальце. Ее личная привычка. Потом она продолжила, — ну, я думаю, что ты крутой, и хочу, чтобы ты думал то же самое про меня. Это и называется популярностью.
Конец (начала)
После их первого поцелуя, Колин и Катерина I сидели молча где-то минуты две. Катерина внимательно наблюдала за Колином, а он пытался продолжать переводить с латыни. Но вдруг он осознал одну проблему. Он не мог сосредоточиться. Он продолжал посматривать на нее. Ее большие голубые глаза, слишком большие для ее детского лица, смотрели на него в упор. Он понял, что влюбился. Наконец, она заговорила.
— Колин?
— Да, Катерина?
— Я с тобой расстаюсь.
Разумеется, тогда Колин не осознал всю значимость этого момента. Он усердно занялся латынью, молча страдая из-за своей потери, а она наблюдала за ним еще полчаса, пока родители не вошли в гостиную забрать ее домой. Но спустя несколько Катерин, он начал вспоминать события того вечера с некоторой ностальгией о Великой Первой. Их трехминутные отношения все-таки были отношениями, хотя и в самой детской форме. Это напоминало некоторое танго между Бросающим и Брошенным: пришел, увидел, завоевал, ушел домой.
Глава 8
Неожиданно оказалось, что если ты не выезжаешь из Чикаго, то ты не можешь в полной мере оценить все прелести сельской жизни. Например, крик петуха. Колин наивно полагал, что крик петуха на заре это ни что иное как литературный прием. Когда автор хочет, чтобы персонаж проснулся на заре, он по традиции использует для этого крик петуха — так думалось Колину.
Ведь авторы постоянно пишут все не так, как на самом деле происходило. Они никогда не пересказывают все дословно; они просто передают смысл. Колину всегда казалось, что вся правда не менее важна, чем смысл, и он считал, что не может рассказывать истории именно по этой причине.
Этим утром он понял, что петухи действительно не кукарекают на заре. Они делают это до зари, где-то в 5 утра. Колин перевернулся на непривычной для него постели, и несколько секунд, пока его глаза привыкали к темноте, он чувствовал себя хорошо. Он был усталым и раздраженным из-за петуха. Но чувствовал себя хорошо. И потом он вспомнил, что она его бросила, и он подумал о ней, спящей на ее большой мягкой кровати, и НЕ думающей о нем. Он опять перевернулся и проверил мобильный телефон: ноль пропущенных.
Петух прокукарекал еще раз.
— Заткнись уже, — пробурчал Колин. Но петух не заткнулся, и его кукареканье создало необычный диссонанс с приглушенными звуками мусульманской утренней молитвы. Из-за этого шума у Колина высвободилось время подумать обо всем, начиная от «Когда Катерина в последний раз думала обо мне» до «Сколько анаграмм, которые соответствуют нормам литературного языка, есть у слова “петух».
Около семи утра, когда петух (или, может, петухи — может, они пели каноном) кукарекал уже третий час, Колин, спотыкаясь, пошел в ванную, через которую также можно было пройти в спальню Хасана. Тот принимал душ. Несмотря на всю роскошь, ванны не было.
-Доброе утро, Хас.
-Доброе, — прокричал Хасан из душа. — Чувак, Холлис заснула с включенным телевизором на диване в гостиной. У нее есть дом за миллиард долларов, и она спит на диване.
-Ммм, это всегда так, — сказал Колин, вытащив зубную щетку изо рта на середине предложения.
— Так или иначе Холлис любит меня. Она думает, что я могу луну достать с неба. И что ты гений. И за пятьсот баксов в неделю, мне никогда не придется больше работать. Я могу прожить 5 месяцев на эти деньги. На деньгах, которые я заработаю этим летом, я проживу до того, пока мне, ну типа, тридцатник не стукнет.
— Твои амбиции просто поражают.
Хасан просунул руку из душевой кабинки и схватил полотенце с инициалами ХЛУ. Через несколько секунд он вошел в спальню Колина, с полотенцем вокруг своего огромного туловища.
— Слушай, кафир, серьезно, отстань от меня со своим колледжем. Ты не будешь доставать меня, и я не буду доставать тебя. Подкалывать друг друга нормально, но у всего есть свои границы.
— Прости, я не понял, что перешел эту границу, — Колин сел на кровать, натягивая на себя футболку с надписью «ГениальныеДети».
— Ну, ты поднимал эту тему уже, как бы, 284 дня подряд.
— Может, нам нужно кодовое слово,- сказал Колин, — когда все зайдет слишком далеко, типа, просто первое попавшееся слово — мы будем знать, что надо сдавать назад.
Укутанный в полотенце, Хасан немного постоял, глядя в потолок и наконец сказал:
— Ягодки.
— Ягодки, — согласился Колин, мысленно подбирая анаграмму кодовому слову.
— Ты составляешь анаграмму, так?– спросил Хасан.
— Ага, — ответил друг.
— Может быть поэтому она тебя бросила? Постоянно анаграммируешь, никогда не слушаешь.
— Ягодки, — сказал Колин.
— Просто хотел дать тебе шанс его использовать. О’кей, пошли завтракать. Я голодный больше, чем ребенок на третий день пребывания в «лагере для толстяков».
Пока они спускались по винтовой лестнице, которая вела в гостиную, Колин спросил и постарался сделать это шепотом, хотя у него ничего не вышло:
— Так почему ты думаешь, что Холлис хочет дать нам работу?
Хасан остановился на лестнице, и Колин тоже замедлил шаг:
— Она хочет, чтобы я был счастлив. У нас — у толстых, есть союз. Это как Секретное Общество. У нас есть все эти обряды и прочее, о чем ты и не догадываешься. Рукопожатия, специальные ритуальные пляски для толстых, секретные норы, куда мы забираемся по ночам, когда все тощие дети спят и поедаем торты, жареную курицу и другую хрень. Как ты думаешь, кафир, почему Холлис еще спит?
— Потому что мы провели всю ночь в секретной норе, где впрыскивали растопленное масло себе в вены. Она предлагает нам работу, потому что толстых всегда доверяют другим толстым.
— Ты не толстый. Ты просто полноват.
— Чувак, ты только что видел мои сиськи, когда я вышел из душа.
— Ну, все не так уж плохо, — сказал Колин.
— О, ну вот! Сам напросился! — Хасан задрал свою футболку до ключицы. Колин взглянул на его волосатую грудь и действительно увидел… ладно, нет смысла отрицать, большие сиськи первого размера, но все же.
Хасан с удовлетворением подмигнул ему, натянул футболку и пошел к лестнице.
Холлис потребовался час на все приготовление, в это время Хасан и Линдси болтали и смотрели программу «Утро», а Колин сел на край дивана и погрузился в чтение одной из его книг — хрестоматии Лорда Байрона, включающей в себя произведения «Лара» и «Дон Жуан». Ему, в принципе, нравилось.
Когда Линдси прервала его чтение, он уже дошел до свой любимой строчки в «Ларе».
— Ты что там читаешь, умник? — спросила Линдси. Колин показал ей обложку.
— Дон Жон, — прочитала она, — пытаешься понять, как сделать так, чтобы тебя девушки не бросали?
— Жу-ан, — поправил Колин, — это произносится как Дон Жу-ан, — сказал он.
— Не интересно, — заметил Хасан.
Но Линдси показалось это скучным, чем не интересным. Она закатила глаза и унесла тарелку с завтраком. В этот момент вниз спустилась Холлис Уеллс, закут