Лекция: Ночь без извинений

–Лететь им еще несколько месяцев, – говорит Хильди, передавая мне вторую тарелку с картофельным пюре. Мы с Виолой уплетаем за обе щеки, такшто говорят васнавном старики.

Болтают без умолку.

– Космические полеты совсем не такие, как по визорам показывают. – По бороде Тэма течет мясная подливка. – Нужно много-премного лет, чтобы вообще куда-нибудь добраться. От Старого Света досюда – шестьдесят четыре года лёту.

– Шестьдесят четыре?! – вскрикиваю я, чуть не выплевывая картофельное пюре.

Тэм кивает.

– Большую часть пути ты заморожен, и время обходит тебя стороной. Добираешься молодым и здоровым – если не умрешь по дороге.

Я поворачиваюсь к Виоле.

– Тебе шестьдесят четыре года?!

– Шестьдесят четыре по календарю Старого света, – говорит Тэм и задумчиво стучит по столу пальцами. – А по-нашенски это… сколько? Пятьдесят восемь? Пятьдесят девять?

Но Виола уже трясет головой.

– Я родилась на борту. И всю жизнь бодрствовала.

– То есть, кто-то из твоих родителей был смотрителем, – говорит Хильди и, проглотив кусок чего-то вроде репы, поясняет: – Такой человек, который не спит и следит за кораблем.

– Мой папа, – отвечает Виола. – А до него – его мама и прадедушка.

– Погоди минутку. – Я соображаю куда медленней остальных. – Раз мы живем в Новом свете двадцать с лишним лет…

– Двадцать три года, – уточняет Тэм.

– …то вы улетели со своей планеты еще до того, как мы сюда попали, – заключаю я.

Я оглядываюсь по сторонам: неужели никому не приходит в голову тот же вопрос?

– Зачем? – спрашиваю я. – Зачем вы полетели сюда, ничего не зная о планете?

– А зачем сюда прибыли первые переселенцы? – спрашивает меня Хильди. – Зачем люди вапще ищут себе новое место для жизни?

– Потомушто оставаться на старом месте уже нельзя, – отвечает за меня Тэм. – Там так плохо, что нельзя не уйти.

– Старый свет – грязный, жестокий и тесный мир, – говорит Хильди, вытирая лицо салфеткой. – Он кишит людьми, которые ненавидят и убивают друг друга, которые хотят только зла. По крайней мере, так было много лет назад.

– Я там не была, не знаю, – говорит Виола. – Мои мама с папой… – Она умолкает.

А я все еще думаю, каково это: родится на всамделишном космическом корабле, расти среди звезд и лететь, куда захочется, а не быть привязанным к планете, где все желают тебе только зла. Не подошло одно место – не беда, найдется другое. Полная свобода, лети, куда душа просит. По-моему, ничего лучше на свете быть не может.

За этими мыслями я не замечаю, какая тишина воцарилась за столом. Хильди гладит Виолу по спине, и я вижу, что глаза у нее на мокром месте, и она опять начинает раскачиваться туда-сюда.

– Вы чего? – спрашиваю я. – Что я опять натворил?

Виола только морщится.

– Да чего вы?!

– По-моему, на севодня хватит разговоров о Виолиных маме и папе, – ласково говорит Хильди. – Детишкам пора на боковую, вот что.

– Да еще не поздно! – Я выглядываю в окно. На улице даже сонце не село. – Нам надо добраться до поселения…

– Поселение называется Фарбранч, – перебивает меня Хильди, – и мы пойдем туда утром, как проснемся.

– Но те люди…

– Я охраняла здешние места еще до твоего рождения, щенок, – говорит Хильди, по-доброму, но твердо. – Никакие люди мне не страшны.

На это мне нечего ответить, а мой Шум Хильди игнорирует.

– Можно поинтересоваться, что у вас за дела в Фарбранче? – спрашивает Тэм, беря курительную трубку. Хотя он говорит непринужденным тоном, судя по Шуму, его разбирает любопытство.

– Просто дела, и все.

– У обоих?

Я смотрю на Виолу. Она перестала плакать, но лицо у нее все еще опухшее и красное. На вопрос Тэма я не отвечаю.

– Ну, работы там невпроворот, – говорит Хильди, вставая из-за стола. – Если вы об этом. На огородах еще одна-две пары рук никогда лишними не будут.

Тэм тоже встает, и они вместе убирают со стола, а потом уносят тарелки на кухню, оставляя нас с Виолой наедине. Мы слышим их болтовню – непринужденную, но Шума не разберешь.

– Думаешь, нам и впрямь стоит остаться на ночь? – тихо спрашиваю я Виолу.

Она тут же начинает яростно шептать, как бутто и не слышала моего вопроса:

– Если из меня не бьет бесконечный фонтан мыслей и чувств, это еще не значит, что у меня их нет!

Я удивленно поворачиваюсь.

– Чего?!

Она продолжает злобно шептать:

– Каждый раз, когда ты думаешь: «Ах, у нее внутри сплошная пустота», или: «Да она ничего не чувствует», или: «Может, бросить ее с этой парочкой?», я все слышу, ясно? Я все твои дурацкие мысли слышу! И понимаю куда больше, чем ты думаешь!

– Ах так?! – шепчу я в ответ, хотя Шум мой вовсе не шепчет. – А каждый раз, когда ты что-нибудь думаешь или чувствуешь, я ничего не слышу, ясно? И как прикажешь тебя понимать? Откуда я должен знать, что у тебя на уме, если ты все скрываешь?

– Я не скрываю! Я просто веду себя, как нормальные люди.

– Здесь это не нормально, Ви.

– А ты-то откуда знаешь? Смотрю, тебя удивляет чуть ли не все, что тебе говорят! У вас там вапще школ нету? Ты хоть что-нибудь знаешь?

– Людям не до истории, когда они пытаются выжить! – выплевываю я, чуть не задыхаясь от обиды.

– А вот и неправда, именно в такие времена история важней всего, – говорит вернувшаяся к столу Хильди. – А если ссоритесь вы только потому, что устали, значит, устали вы до полусмерти. За мной!

Мы с Виолой злобно пялимся друг на друга, но послушно встаем и идем за Хильди в большую общую комнату.

– Тодд! – лает Манчи, не отрываясь от бараньей косточки, которой угостил его Тэм.

– Гостевые комнаты у нас приспособлены под другие цели, – говорит Хильди. – Такшто обойдетесь этими софочками.

Мы помогаем ей застелить постели: Виола все еще дуется, а мой Шум насквозь красный.

– Ну, а теперь, – говорит Хильди, когда мы заканчиваем, – извинитесь друг перед другом.

– Что? – переспрашивает Виола. – С какой стати?

– Это вапще не ваше дело! – бормочу я.

– Нельзя засыпать с обидой в сердце, – подбоченившись, объясняет Хильди. Такое ощущение, что она не сдвинется с места, пока мы не извинимся. И будет громко хохотать, если кто-то попытается ее сдвинуть.

Мы с Виолой молчим.

– Он спас тебе жизнь или нет? – спрашивает Хильди Виолу.

Та опускает глаза и соглашается.

– Вот именно, спас! – говорю я.

– А она спасла твою, так? На мосту.

Ой.

– Вот именно, «ой», – говорит Хильди. – Неужели вы не понимаете, как много это значит?

Мы молчим.

Хильди вздыхает.

– Ладно. Двух таких взрослых щенят вполне можно оставить извиняться наедине. – Она уходит, даже не попрощавшись.

Я отворачиваюсь от Виолы, а она – от меня. Разуваюсь и залезаю под одеяло (Хильдины «софочки» оказались всего-навсего диванами). Виола делает то же самое. Манчи запрыгивает на мой диван и укладывается в ногах.

Тишину нарушает только мой Шум да потрескивание огня в камине – зачем он нужен непонятно, на улице и так жарища. Сонце только-только начинает садиться, но подушки и простыни такие мягкие, а в комнате так тепло, что глаза сами слипаются.

– Тодд? – окликает меня Виола со своего дивана.

Я тут же просыпаюсь.

– А?

Секунду она молчит – может, раздумывает, как лучше извиниться?

– В твоей книжке написано, что нам делать в Фарбранче?

Мой Шум немного краснеет.

– Тебе-то какое дело, что написано в моей книжке? Она моя, и писали ее для меня.

– Ты помнишь, как первый раз показал мне карту? В лесу? – спрашивает Виола. – И сказал, что нам надо добраться до этого поселения? Помнишь, что было написано под ним?

– Конечно.

– Что?

Вроде она спрашивает без всяких подковырок, но ведь это именно подковырка, так?

– Спи давай, – говорю я.

– Там было написано «Фарбранч», – говорит Виола. – Это название места, куда мы вроде как идем.

– Заткнись. – Мой Шум опять начинает сердито жужжать.

– Не надо стыдиться того…

– Сказал же, заткнись!

– Я могу помочь…

Я резко встаю и сбрасываю на пол Манчи, сдираю постель с дивана и ухожу в комнату, где мы ели. Бросаю тряпки на пол и ложусь спать – подальше от Виолы и ее бессмысленной злой тишины.

Манчи остается с ней. Неудивительно.

Я закрываю глаза, но еще целую вечность не могу уснуть.

А потом, видимо, засыпаю.

Потомушто я опять на болоте, но это одновременно и город, и наша ферма. Вокруг меня стоят Бен, Киллиан и Виола и хором твердят: «Что ты здесь делаешь, Тодд?», и Манчи лает: «Тодд! Тодд!», а потом Бен хватает меня за руку и тащит к двери, Киллиан обнимает за плечи и толкает на тропинку, а Виола ставит зеленую коробочку под дверью нашего дома, и в эту секунду ее вышибает мэр на коне, а за спиной Бена вдруг появляется крок с лицом Аарона, я ору «НЕТ!» и…

Просыпаюсь, весь в поту, сердце бьется как сумасшедшее. Мне кажется, что если я открою глаза, то увижу над собой мэра и Аарона.

Но это только Хильди.

– Ты чего здесь забыл?! – вопрошает она, стоя в дверях. Из-за ее спины бьет такое яркое сонце, что я заслоняю глаза рукой.

– Тут удобней, – бормочу я в ответ, сердце все еще колотится.

– Ну-ну, рассказывай, – говорит Хильди, читая мой сонный Шум. – Завтрак на столе.

Запах жареного бараньего бекона будит Виолу и Манчи. Я выпускаю пса на утреннюю прогулку, но с Виолой мы даже словечком не перекидываемся. Пока едим, на кухню заходит Тэм – он, наверное, кормил овец. Будь я дома, занимался бы сейчас именно этим.

Дома.

Ладно, неважно.

– Поживей, щенок! – говорит Тэм, бухнув передо мной чашку кофе. Я выпиваю, не поднимая головы.

– Там никого? – спрашиваю я.

– Ни шепоточка, – отвечает он. – И день, скажу я тебе, прекрасный.

Я поднимаю глаза на Виолу, но та на меня не смотрит. За все это время – пока умывались, ели, переодевались и укладывали заново сумки, – мы так и не сказали друг другу ни слова.

– Удачи вам обоим, – говорит Тэм на прощание. – Отрадно видеть, как два человека, у которых на всем белом свете никого не осталось, находят друг друга.

На это мы тоже ничего не отвечаем.

– Пошли, щенятки, – говорит Хильди. – Время не ждет.

Мы выходим на вчерашнюю тропинку, и вскоре она соединяется с той большой дорогой, что шла от моста.

– Раньше это была главная дорога из Фарбранча в Прентисстаун, – рассказывает Хильди, закидывая за плечи небольшой рюкзак. – Нью-Элизабет, как раньше говорили.

– А потом? – спрашиваю я.

– Прентисстаун, – отвечает Хильди. – Давнымдавно он звался Нью-Элизабет.

– Не было такого! – удивленно говорю я, поднимая брови.

Хильди насмешливо смотрит на меня.

– Да уж прям? Наверное, я ошибаюсь!

– Наверное, – отвечаю я, не сводя с нее глаз.

Виола презрительно фыркает. Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.

– А нам будет, где остановиться в Фарбранче? – спрашивает Виола, не обращая на меня внимания.

– Я отведу вас к сестре, – говорит Хильди. – Она в этом году заместитель мэра.

– И что нам там делать? – говорю я, растерянно пиная пыль под ногами.

– А это уж вам видней, – отвечает Хильди. – Вы ведь сами строите свою судьбу, так?

– Пока нет, – едва слышно произносит Виола. В моем Шуме возникают те же самые слова, и мы удивленно переглядываемся.

Даже почти улыбаемся. Но только почти.

В эту секунду до нас долетает чей-то Шум.

– А, – говорит Хильди, тоже его услышав. – Вот и Фарбранч.

Дорога приводит нас к началу небольшой долины.

И вот оно, второе поселение. Прямо перед нами.

Второе поселение, которого, по идее, нет на свете.

Куда мне велел идти Бен. Где мы будем в безопасности.

Первым делом я вижу, что дорога вьется между садами и огородами – аккуратно размеченными участками земли с ухоженными деревьями и арасительными системами, – которые спускаются к подножию пологого холма. Там, у подножия, видны дома и веселый бегучий ручей, который наверняка впадает в какую-нибудь большую реку.

И везде, куда ни глянь, мужчины и женщины.

Большинство трудятся на огородах: на мужчинах рубашки с длинными рукавами, толстые рабочие фартуки, а на женщинах длинные юбки. С помощью мачете они срезают фрукты, похожие на огромные шишки, носят корзины или возятся с арасительными трубами, ну и все такое.

Мужчины и женщины, женщины и мужчины.

Мужчин человек двадцать-тридцать, то есть меньше, чем в Прентисстауне.

А женщин не знаю сколько.

И все они живут в другом городе, совсем другом.

Их Шум (и тишина) парят над долиной, точно легкая дымка.

Две штуки, пожалуйста, и Я вот как думаю, и Сорняки замучили, и Она может согласиться, а может и отказаться, и Если служба закончится в час, я еще успею… и так далее, и тому подобное, без конца.

Я замираю на краю дороги и минуту стою с разинутым ртом, не чувствуя в себе сил войти в город.

Потомушто все это очень странно.

И даже больше, чем странно.

Вокруг все такое… ну, не знаю, спокойное, что ли. Как обычная приятельская болтовня. Никаких неожиданностей и ругательств.

И никто ни по чему не тоскует.

Нет этой ужасной, жуткой тоски по несбыточному.

– Вот теперь я понял, что мы не в Прентисстауне, – бормочу я Манчи.

И тут же с полей доносится удивленное Прентисстаун?

А потом и с другой стороны, и с третьей. Прентисстаун? Прентисстаун? Мужчины на огородах уже ничего не собирают и вапще не работают. Они выпрямились и смотрят на нас.

– Идем-идем, – говорит Хильди. – Не останавливайтесь. Это простое любопытство.

Слово Прентисстаун множится и трещит в общем Шуме, точно пожар. Манчи подбирается ближе ко мне. На нас глазеют со всех сторон. Даже Виола теперь держится ближе к нам.

– Спокойно, – говорит Хильди. – Просто всем хочется своими глазами уви…

Она замолкает на полуслове.

Нам преграждают путь.

По лицу этого человека не скажешь, что ему хочется нас увидеть.

– Прентисстаун? – вслух спрашивает он. Шум у него неприятно красный, неприятно стремительный.

– Доброе утро, Мэтью, – говорит Хильди. – Я тут привела…

– Прентисстаун, – повторяет человек, на сей раз утвердительно. На Хильди он даже не смотрит.

Смотрит он прямо на меня.

– Тебя здесь не ждут.

И в руках у него здоровущий мачете – я таких еще не видел.