Лекция: I. УЯСНЕНИЕ ПОЗИЦИЙ В ПОЛЕМИКЕ С ЭДУАРДОМ МАЙЕРОМ 4 страница

[456]

несмотря на все, нельзя ни логически, ни фактически исключить, что определенные феномены их культуры могут рассматриваться в своем своеобразии как «истори­ческий индивидуум», то есть могут быть анализированы и «истолкованы» в их соотношениях с ценностью, в результате чего они станут предметом «исторического» исследования, и каузальное регрессивное движение будет выявлять факты их культурного развития, которые по отношению к данному объекту исследования станут «историческими причинами». И тот, кто, занимаясь историей древнего мира, сочтет, что в нее должны войти лишь те факты, которые «оказали каузальное воздействие» на нашу современную культуру, то есть релевантны для нас либо в своем «первичном» значении в качестве со­отнесенных с ценностью «исторических индивидуумов», либо в своем «вторичном» каузальном значении в каче­стве причин (этих или каких-либо иных «индивиду­умов») — такой исследователь окажется жертвой само­обмана. Круг культурных ценностей, важных для истории эллинской культуры, определяется нашим ориентирован­ным на «ценности» интересом, а не только фактическим каузальным отношением нашей культуры к эллинской. Эпоха, которую мы — оценивая ее крайне «субъектив­но» — обычно считаем «вершиной» эллинской культуры (период между Эсхилом и Аристотелем), находит себе место в качестве «самодовлеющей ценности» в каждой «Истории древнего мира», в том числе и в работе Э. Май­ера; измениться это могло бы лишь в том случае, если наступит эпоха, столь же неспособная обрести непосред­ственное «ценностное отношение» к этим творениям куль­туры, как, например, к «песням» или к «мировоззрению» какого-либо племени Центральной Африки, которые воз­буждают наш интерес только в качестве средства образо­вания понятия или в качестве «причины». Таким образом, то, что мы, современные люди, вступаем в какие-либо ценностные отношения к индивидуальному «выражению» содержания античной культуры, является единственно возможным толкованием понятия Э. Майера, согласно которому «историческим» следует считать то, что «оказы­вает воздействие». О том, до какой степени собственное понимание Э. Майером того, что «оказывает воздействие», состоит из гетерогенных компонентов, свидетельствует уже его мотивировка специфического интереса, который история проявляет к культурным народам. «Это осно-

[457]

вано, — пишет он, — на том, что упомянутые народы и культуры оказывали наибольшее воздействие в прошлом и продолжают оказывать его в настоящем» [с. 47]. Моти­вировка Майера, без сомнения, верна, но являет собой от­нюдь не единственную причину нашего особенно силь­ного «интереса» к их значению в качестве исторических объектов: в частности, из такого объяснения нельзя сделать вывод (который делает Э. Майер), что специ­фический интерес тем глубже, «чем выше они (эти куль­турные народы) стоят». Ибо затронутая здесь проблема «самодовлеющей ценности» культуры не имеет ничего общего с ее историческим «воздействием». Все дело в том, что Э. Майер смешивает два понятия, а именно «ценность» и «каузальную значимость». Как ни верно утверждение, что каждая «история» пишется с позиции ценностных интересов настоящего и что, следовательно, настоящее, изучая материал истории, всегда ставит или, во всяком случае, может ставить, новые вопросы, так как его интерес, направляемый ценностными идеями, ме­няется, столь же верно, что этот интерес должным обра­зом «оценивает» и превращает в «исторический индиви­дуум» компоненты культур «прошлого», то есть такие, к которым компоненты культуры настоящего времени в ходе каузального регрессивного движения не могут быть сведены. В небольшом масштабе сюда относятся письма Гёте к Шарлотте фон Штейн, в большом — те компонен­ты эллинской культуры, из сферы воздействия которых культура настоящего времени уже давно вышла. Впрочем, Э. Майер, не делая необходимых выводов, и сам, как мы видели, допускает это, утверждая [с. 47], что момент прошлого может быть «примыслен» (по его терминологии) к настоящему; правда, исходя из замечания на с. 55, «примысливание» дозволено только в области «фило­логии». В действительности он признает тем самым, что компоненты культуры «прошлого» являются историчес­кими объектами, независимо от того, сохранили ли они ощущаемое нами теперь «воздействие», что, следователь­но, в «Истории древнего мира» и «характерные» цен­ности древности могут служить мерилом отбора фактов и определять направление исторического исследования. Но это еще не все.

Если Э. Майер аргументирует, что настоящее не стано­вится предметом «истории», поскольку мы не знаем и не можем знать, какие его компоненты окажутся «воздей-

[458]

стаующими» в будущем, — данное утверждение о (субъ­ективной) неисторичности настоящего в каком-то, пусть ограниченном, смысле соответствует истине. Окончатель­ное решение о каузальном значении фактов настоящего выносит будущее. Однако это не единственный аспект рассматриваемой проблемы, даже если отвлечься (что само собой разумеется) от таких внешних моментов, как недостаточное количество архивных источников и т. п. Действительное непосредственно ощущаемое настоящее еще не только не»стало исторической «причиной», но не стало даже «историческим индивидуумом», совершенно так же, как не становится объектом эмпирического знания «переживание» в тот момент, когда оно про­исходит «во мне» или «в связи со мной». Любая истори­ческая «оценка» включает в себя — мы позволим себе определить это таким образом — «созерцательный» мо­мент; в ней содержится не только и не столько непосред­ственное оценочное суждение «занимающего определен­ную позицию субъекта»; ее существенное содержание со­ставляет. как мы видели, «знание» о возможных «отнесе­ниях к ценности», то есть она предполагает способ­ность — хотя бы теоретически — изменять «точку зре­ния» по отношению к объекту. Обычно говорят, имея это в виду, что нам надлежит «объективно оценить» какое-либо событие, прежде чем оно в качестве объекта «войдет» в историю, но это именно ведь не означает, что оно может оказать каузальное «воздействие». Мы не будем дальше развивать наши соображения об отноше­нии «переживания» к «знанию» и надеемся, что все вышесказанное достаточно ясно показало не только то, что понятие у Э. Майера «исторического» как «оказы­вающего воздействие» недостаточно полно, но и то, чем это объясняется. В нем прежде всего нет логического разделения на «первичный» исторический объект, «отне­сенный к ценности» культурный «индивидуум», с кау­зальным «объяснением» становления которого связан наш интерес, и «вторичные» исторические данные, то есть причины, к которым в ходе каузального регрессив­ного движения сводится «ценностное» своеобразие этого индивида. Принципиальная цель такого сведения — достичь «объективной» значимости в качестве эмпири­ческой истины с такой же несомненностью, как в любом другом эмпирическом познании; и только в зависимости от полноты материала решается чисто фактический, а не

[459]

логический вопрос, будет ли данная цель реализована, совершенно так же, как это происходит при объяснении конкретного явления природы. «Субъективно» в опре­деленном смысле (к пояснению которого мы не будем здесь возвращаться) не установление исторических «причин» рассматриваемого «объекта», а вычленение самого исторического «объекта», «индивидуума», ибо последнее решается соотнесением с ценностью, «пости­жение» которой подвержено историческому изменению. Поэтому Э. Майер заблуждается, полагая [с. 45], что в истории мы «никогда» не обретем «абсолютного и без­условно значимого» познания, — это неверно, если гово­рить о «причинах». Однако столь же неверно утверждать, что «такой же» характер носит познание в области есте­ственных наук, ничем якобы не отличающееся от исто­рического. Это не соответствует природе «исторического индивидуума», то есть той роли, которую играют «цен­ности» в истории, а также и их модальности. (Как бы ни относиться к «значимости» этих «ценностей» как тако­вых, она нечто принципиально гетерогенное значимости причинной связи, которая является эмпирической истиной, пусть даже в философском смысле обе они в конечном счете мыслятся как нормативные.) Ибо ориентированные на «ценности» «точки зрения», с которых мы рассмат­риваем культурные объекты, в результате чего они толь­ко и становятся для нас «объектами» исторического ис­следования, подвержены изменению: а поскольку и до той поры, пока они являются таковыми (при условии, что «материал источников» остается неизменным, из чего мы постоянно исходим в нашем логическом анализе), исторически «существенными» будут становиться все новые «факты» и всегда по-новому. Такого рода обуслов­ленность «субъективными» ценностями совершенно чуж­да тем естественным наукам, которые по своему типу близки механике, и именно в этом состоит специфиче­ское «отличие» их от исторического исследования.

Подведем итог. В той мере, в какой «толкование» объекта является «филологическим» в обычном значении этого слова, например толкованием языка литературного произведения, оно служит для истории технической вспомогательной работой. В той мере, в какой филоло­гическая интерпретация, «толкуя», анализирует харак­терные черты своеобразия определенных «культурных эпох», лиц или отдельных объектов (произведений ис-

[460]

кусства, литературы), она служит образованию историче­ских понятий. Причем если рассматривать данную со­отнесенность в логическом аспекте, такая интерпретация либо подчиняется требованиям исторического исследова­ния, способствуя познанию каузально релевантных ком­понентов конкретной исторической связи как таковых, либо, наоборот, руководит им и указывает ему путь, «толкуя» содержание объекта — «Фауста», «Орестейи» или христианства определенной эпохи и т.д.—в аспекте возможных соотнесений их с ценностью, и тем самым ставит «задачи» каузальному историческому исследова­нию, то есть становится его предпосылкой. Понятие «культуры» конкретного народа и эпохи, понятие «хрис­тианства», «Фауста» или — что чаще остается незаме­ченным — понятие «Германии» и прочие объекты, образо­ванные в качестве понятий исторического исследования, суть индивидуальные ценностные понятия, то есть образо­ванные посредством соотнесения с ценностными идеями.

Если мы (коснемся и этого) превращаем в предмет анализа самые эти оценки, которые мы прилагаем к фак­там, мы занимаемся — в зависимости от нашей позна­вательной цели — либо философией истории, либо психо­логией «исторического интереса». Если же мы, напротив, рассматриваем конкретный «объект» в рамках «ценност­ного анализа», то есть «интерпретируем» его во всем своеобразии таким образом, что «суггестивно» пред­варяем возможные его оценки, предполагаем воссоздать творение культуры в «сопереживании», как это обычно (впрочем, совершенно неверно) называют, то подобная интерпретация еще не есть историческое исследование (в этом «зерно истины» формулировки Э. Майера). Хотя последняя, безусловно, совершенно необходимая forma formans* исторического «интереса» к объекту, его пер­вичного понятийного формирования в качестве «индиви­дуума» и каузального исторического исследования, кото­рое лишь.благодаря этому становится осмысленным. И как бы ни формировали объект и ни прокладывали путь работе историка привычные повседневные оценки (как обычно случается в начале всякой «истории» поли­тических сообществ, в частности «истории» собственного государства), и пусть даже историк уверен в том, что при изучении этих твердо установленных «объектов» он

[461]

как будто (впрочем, только на первый взгляд и для повседневного употребления в быту) не нуждается в особой их ценностной интерпретации и ощущает себя «подлинно» в своей области, — как только он свернет со столбовой дороги и захочет обрести новое важное понимание политического «своеобразия» государства или политического духа, он и здесь будет вынужден дейст­вовать в соответствии с логическим принципом, совер­шенно так же, как это делает интерпретатор «Фауста». Впрочем, в одном Э. Майер прав: там, где анализ не выходит за пределы «толкования» самодовлеющей цен­ности, где не занимаются его каузальным сведением и не ставится вопрос о том, что «означает» данный объект каузально, в сопоставлении с другими, более широкими и более современными объектами культуры, — там еще нет подлинного исторического исследования, и историк видит в этом лишь материал для постановки исторических проблем. Не выдерживает критики, по-моему, только то обоснование, которое дает всему этому Э. Майер. Если Э. Майер видит принципиальную противоложность есте­ственных наук и истории в том, что в первом случае ма­териал рассматривается «систематически» в «данном его состоянии», если, например, и Риккерт выдвинул недавно понятие «систематических наук о культуре» (хотя прежде он рассматривал «систематику» как специфическое свой­ство естественных наук, противопоставляя ее методу «исторических наук, наук о культуре» также и в области «социальной» и «духовной» жизни), то мы считаем своей задачей рассмотреть в особом разделе, что же все-таки может означать «систематика» и каково отношение ее различных типов к историческому исследованию и есте­ственным наукам27. Изучение античной, в частности греческой, культуры, сама форма исследования антич­ности, которую Э. Майер определил как «филологиче­ский» метод, стала практически возможной после опре­деленного языкового овладения материалом. Однако утверждение этого метода обусловлено не только назван­ным обстоятельством, но и деятельностью ряда выдаю­щихся исследователей и прежде всего тем «значением», которое до сих пор имела для нашего духовного форми­рования культура классической древности. Попытаемся сформулировать в резком и поэтому чисто теоретическом выражении те точки зрения на античную культуру, кото­рые в принципе возможны. Одна из них — это представ-

[462]

дение об абсолютной ценностной значимости античной культуры; то, как оно отражено в гуманизме, у Винкель-мана и, наконец, во всех разновидностях так называе­мого «классицизма», мы здесь рассматривать не будем. С этой точки зрения, если довести ее до ее логического завершения, компоненты античной культуры — при усло­вии, что «христианские» воззрения нашей культуры или продукты рационализма не привнесли в нее «добавления» или «преобразования», — являются, во всяком случае виртуально, компонентами культуры как таковой, но не потому, что они оказали «каузальное» воздействие в том смысле, как это понимает Э. Майер, а потому, что в своей абсолютной ценностной значимости они должны. каузально воздействовать на наше воспитание. Именно поэтому античная культура являет собой прежде всего объект интерпретации in usum scholarum*, для воспи­тания нации, превращения ее в культурный народ. «Фи­лология» в самом широком ее значении как «познание познанного» видит в античности нечто принципиально надысторическое, некую вневременную значимость. Дру­гая, современная точка зрения, прямо противоположная первой, гласит: культура античности в подлинном ее своеобразии настолько бесконечно далека от нас, что совершенно бессмысленно стремиться дать «подавляю­щему большинству» понимание ее истинной «сущности». Она является объектом высокой ценности для тех не­многих, кто хочет погрузиться в навсегда исчезнувшую, неповторимую в своих существенных чертах, высшую форму человечности, обрести от соприкосновения с этой культурой некое «художественное наслаждение»28. И на­конец, согласно третьей точке зрения, изучение древнего мира соответствует определенному направлению научных интересов, предоставляя богатейший этнографический материал для образования общих понятий, аналогий и закономерностей развития в доистории не только нашей, но «любой» культуры вообще. Достаточно вспомнить об успехах в наши дни сравнительной истории религий, кото­рые были бы немыслимы без использования наследия древности на основе специальной филологической под­готовки. С данной точки зрения античности уделяется внимание постольку, поскольку содержание ее культуры может быть использовано в качестве средства познания

[463]

при образовании общих «типов», но в ней не видят — в отличие от «понимания» первого типа — ни культурных норм длительной значимости, ни — в отличие от «пони­мания» второго типа — абсолютно неповторимого цен­ностного объекта индивидуального созерцания.

Из сказанного явствует, что для всех трех сформули­рованных нами, как было сказано, чисто «теоретических» точек зрения занятие античной историей представляет интерес для осуществления определенных целей при «изу­чении древности», из чего даже без каких-либо коммента­риев очевидно, что все они далеки от интересов историка, поскольку их основной целью является отнюдь не пости­жение истории. Однако, если, с другой стороны, Э. Майер действительно считает необходимым исключить из исто­рии древнего мира то, что с современной точки зрения не оказывает больше исторического воздействия, тогда все те, кто ищет в древности нечто большее, чем истори­ческую «причину», решат, что он фактически оправды­вает своих противников. Все почитатели ценных трудов Э. Майера сочтут за благо, что у него не может быть серьезного намерения провести эту идею на практике, и надеются, что он и не предпримет подобной попытки в угоду неверно сформулированной теории29.