Реферат: Экономические основания гражданских институтов
Гражданское общество. Взгляд со стороныинституциональной экономики
Я принадлежу к такой странной ветви экономистов,впрочем, не такой уж маргинальной, потому что 5-6 нобелевских лауреатов запоследние двадцать лет институциональную экономику сделали достаточнопризнанным взглядом на мир. Наглые представители этого направления позволяютсебе иметь суждения по вопросам, которые никогда не считались экономическими. Вчастности, я сейчас буду пытаться делать это по проблемам гражданскогообщества.
Говорят, любая инновация проходит три фазы. Первая:что за чушь? Вторая: что-то в этом есть. Третья: кто же этого не знает? Сейчасвопрос о гражданском обществе в России переходит из второй фазы в третью. Яхочу напомнить, что еще четыре года тому назад достаточно авторитетныеполиттехнологи говорили, что нет в России гражданского общества. Потом они жеговорили, что есть, но оно слабое и недостаточно развитое. Сегодня огражданском обществе говорит президент в инаугурационной речи и пишет самыйбогатый заключенный или самый заключенный богач из тюрьмы. У меня это вызываетнекоторые опасения, потому что я боюсь, что мы, перескочив фазу “кто же этого незнает?”, не ответим на ключевые вопросы и обретем некотороерелигиозно-мифологическое отношение к гражданскому обществу, которое опятьприведет нас к разочарованию.
Кстати, у Николая Фоменко, по-моему, была такаяхорошая фраза: “Мы, русские, не едим лягушек. Мы на них женимся”. Вот у менятакое ощущение, что мы то же самое пытаемся сейчас сделать с гражданскимобществом, полагая, что от поцелуя страстного, особенно если это будетисходить, например, от главы государства, лягушка превратится в принцессу. Взглядэкономиста тут, может быть, наиболее здоровый, потому что он циничней иреалистичней, реалистичнее, наверное, других профессиональных взглядов. Накакие вопросы хотелось бы попытаться ответить?
Во-первых, мы до сих пор как-то не обсуждали вопрос: азачем гражданское общество? Функциональный смысл в нем какой-нибудь есть илинет? Есть догадка, что в приличном обществе нехорошо появляться без платочка вкармане. Может быть, это платочек в кармане, без которого не пускают в G7 иликуда-нибудь еще? Надо понять, зачем?
Во-вторых, трудным вопросом остается вопрос о местегражданского общества. Вроде бы у государства и у бизнеса — тоже не оченьопределенные места.… И все же, где должно сидеть гражданское общество? Место –открытый вопрос.
Третий вопрос: все, кто теперь считает, чтогражданское общество у нас в России есть, говорят о том, что оно слабое,неразвитое.… А в чем его слабость-то? Как мы ее измеряем? Иначе мы не ответимна вопрос, как она преодолевается.
И, наконец, четвертый вопрос, на который я будупытаться отвечать, — это вопрос о том, гражданское общество – это роскошь илисредство передвижения? Потому что есть такой взгляд, что давайте мы сначалаобеспечим экономический рост, а потом позволим себе некоторую роскошь в видегражданского общества. Я могу сказать, что этот взгляд очень ясно выражен всоседней стране, в Казахстане, которая форсированно реализует экономическийрост. Экономисты, которые внесли большой вклад в экономический рост Казахстана,говорят: вот примерно до 2007-2008 года мы утраиваем ВВП по сравнению с 1998-м,а после этого мы начинаем допускать и развивать гражданское общество. Тогдаполучается, что гражданское общество – это издержки, это инвестиции, которые мысебе пока не можем позволить? Это последний вопрос о том, какие стратегическиепоследствия вызывает гражданское общество и как это связано с проблемойэкономического роста.
Я сразу оговорюсь, что меня не очень трудно пока чтопоколебать в моих позициях, потому что я продолжаю находиться в тяжелыхразмышлениях по каждому из этих четырех и еще по целому ряду вопросов, прокоторые я сегодня не говорю.
Итак, вопрос первый: зачем? В начале XX векаэкономисты про гражданское общество не говорили вообще. В начале XX века взглядбыл примерно следующий: есть вещи, которые хорошо делает рынок, есть вещи,которые рынок сделать не может, это так называемые провалы рынка. Эти провалырынка должно закрывать государство. Рынок первичен, и если он не справляется,то государство должно сказать свое слово. В течение XX века государство в разныхстранах сказало очень много разных слов, и к 70-м годам XX века накопился такойопыт, который позволил экономистам говорить о провалах бюрократии наряду спровалами рынка. По-моему, лучше всех это положение в 70-е годы выразилнобелевский лауреат Джордж Стиглер, тогда, по-моему, он даже еще не былнобелевским лауреатом. Он сказал следующую фразу: решая вопрос о соотношениирынка и государства, мы поступили как тот древнеримский император, которыйдолжен был судить конкурс двух певцов и, услышав первого певца, немедленноприсудил приз второму. Увидев, что рынок плохо справляется со своими задачами,мы присудили в XX веке приз государству. Но государство еще хуже справляется стеми задачами, с которыми не справился рынок.
И вот тут-то и возникла тема, которая связана стретьим певцом. Гражданское общество – это третий певец на конкурсе. О чем онпоет? Поет, казалось бы, об очень далеких от экономики вещах. О взаимныхправах. Главная ария гражданского общества, главная тема гражданского общества– это взаимные права. Тем не менее, оказалось, что это имеет экономическийсмысл, и очень большой экономический смысл. Рональд Коуз, нобелевский лауреат,который очень известен открытием ряда вещей, говорил, что права есть ключ крешению проблемы внешних эффектов. Что такое проблема внешних эффектов? Те жепровалы рынка, те же экологические загрязнения, те же вопросы неиспользованныхэнергий. Все это внешние эффекты, т.е. все то, что рыночная, контрактнаясистема в себя не умещает, действующая политическая система не видит и непереваривает, превращается во внешние эффекты – положительные эффекты илиотрицательные. Оказывается, что для того, чтобы решить проблему внешнегоэффекта, нужно установить право.
Вот Коуз приводит очень простой пример: фабрика дымити мешает дышать местной общине, местному community. Что делать в этих условиях?Какой первый позыв? Надо запретить фабрике дымить. Но тогда мы наносим ущербфабрике, и не только ее владельцу. Мы лишаем прав тех людей, которые тамработают, тех людей, которые вкладывали туда деньги. Поэтому фактическипроисходит вопрос о том, кому принадлежит право – фабрике право дымить илинаселению право дышать? Коуз утверждает, что вообще-то несущественно, за кем вызакрепите это право. Важно, чтобы вы его закрепили, потому что дальшепроизойдет самое важное: если вы закрепили за фабрикой право дымить, а значит,работать, получать доходы, то местное сообщество будет платить фабрике заустановку очистных сооружений и договариваться о чем-то. Процесс пошел. Если выместному сообществу предоставите абсолютное право дышать свежим воздухом,значит, владельцы фабрики будут платить. При этом есть тысяча всяких вариантов,например, сделать членов этого community акционерами этого предприятия, поэтомуони будут кашлять, но получать доходы. Так вот, вопрос о том, какие права надоустанавливать и как этими правами обмениваться — это вопрос компетенциигражданского общества. Собственно, обилие вариантов решения этих вопросов – этои есть предмет деятельности в той сфере, где нет монополии власти, где естьразные группы интересов, где есть разные субъекты, способные свои праваприсваивать, отчуждать, обменивать, реализовывать и так далее.
Я могу привести два примера того, как это работалопоследние 30 лет. Вы помните, в конце 80-х годов мощное экологическое движениев СССР добилось закрытия БВК (белково-витаминных комбинатов), остановкинекоторых атомных станций. Это типичный коузовский случай. Через 10 летпроизошел откат, потому что оказалось, что права не сбалансированы. Оказалось,что лекарства приходится дорого закупать за границей, или не хватает энергии,или, хуже того, не хватает рабочих мест. Я не утверждаю, что мои коллеги идрузья из экологических движений конца 80-х были неправы. Я говорю о том, чтотаким путем это решалось в зарождающемся российском, постсоветском илипозднесоветском гражданском обществе.
Другой пример, который часто упоминает мой коллега,Андрей Николаевич Илларионов, с которым я категорически и полностью не согласенв этом вопросе, — Киотский протокол. На мой взгляд, в 90-м году было достигнутогениальное решение проблемы выброса углеводорода — установление квот ивозможность торговать этими квотами. Когда, вопреки обычному положению вещей,неразвитая страна, страна более загрязненная, получает инвестиции на снижениеэкологических выбросов. Потому что в Манчестере уже 150 лет снижали выбросы, ав Магнитогорске этим, по-моему, не занялись до сих пор. Естественно, единицаснижения стоит дешевле в Магнитогорске, и образуется огромный рынок инвестицийв экологию, образуется независимый мониторинг, когда востребован именномониторинг экологических организаций, потому что никто не поверит системесертификации, основанной на интересах местной власти или местного бизнеса. Понекоторым расчетам, Россия теряет до 5 миллиардов долларов в год сейчас, каждыйгод, не ратифицируя Киотский протокол. А там замыкающая страна – либо Россия,либо США. В случае нашей ратификации получается, что 55% стран ратифицировали(там считается по объемам выбросов), и Киотский протокол вступает в действие вмировом масштабе, а сейчас он действует как рынок лишь в Бенилюксе и вСоединенном Королевстве. И там дает свои эффекты. Это к вопросу о том, каксоздание прав, размен прав решает проблемы этих самых внешних эффектов.
Отсюда получается, что у гражданского общества вродебы есть своя песня, своя роль, своя функция, которая связана с тем, что этивнешние эффекты – эффекты, не улавливаемые политической или рыночной системой,нужно находить, выявлять и вдвигать в повестку дня. Это, между прочим, не лоббирование.Это то, что в английском языке называется advocacy – продвижение интересов,которые оказались за пределами системы. И нужно добиваться соглашения различныхгрупп, которые могли бы быть заинтересованы в решении этих вопросов, вустранении отрицательных или достижении положительных внешних эффектов. Чтобывы не думали, что я один несу за это ответственность, я могу сослаться наДжеймса Бьюкенена, нобелевского лауреата, и Гордона Таллока, его соавтора,который почему-то Нобелевскую премию не получил. Они еще в 70-е годы сталиутверждать, что единственный способ интернализации внешних эффектов, т.е.втягивания их в нормальный, гражданский, деловой оборот, который не создаетдополнительных издержек, — это интернализация путем консенсуса и многостороннегосогласия. Когда государство интернализует внешние эффекты, оно применяетпринуждение, создавая тем самым издержки применения принуждения.
Второй вопрос. Если гражданское общество имеетнекоторый экономически функциональный смысл, то можно ли сказать, в чем егоместо в системе разделения труда. И здесь мой ответ будет, наверное, нескольконеожиданным: нет, нельзя. Представление о том, что у бизнеса есть своя функция,у государства есть своя функция, у гражданского общества есть своя функция — просто не верно. Я приведу пример по поводу главного, наиболее знаменитогоучастника этого процесса — государства. До конца XX века считалось, что угосударства есть некие свои органические функции. В 80-е годы появиласьзамечательная статья Рональда Коуза под названием “Маяк в экономическойтеории”, которая взорвала все представления, при том, что была невинна и там небыло никаких генеральных утверждений. О чем статья? Рональд Коуз обратилвнимание, что великие экономисты, начиная с Риккардо: Риккардо, Джеймс Миль, Кейнс,Маршалл – все как один англичане – приводили один и тот же пример. Ониспрашивали, “если бы не было государства, кто бы строил маяки?” “А если бы нестроили маяков, то как бы было возможно судовождение?” Аргумент, который любогоангличанина должен убедить. Что сделал Коуз? Он сделал простую вещь. Он залез вархив Британского адмиралтейства и стал смотреть, кто же строил маяки.Оказалось, что ни один маяк в Англии, я подчеркиваю – ни один, не был построенгосударством. Они строились самыми разными способами. Их строили корпорациикапитанов судов, гильдии судовладельцев, местные community. Иногда онипередавались в эксплуатацию Британскому адмиралтейству, передавалисьгосударству. Но созданием маяков занимались какие-то совершенно иные институты.Вот Коуз это все описал и поставил точку. Это просто статья про маяки. Но когдастали смотреть другие сферы, выяснилось, что там тоже как-то все не совсем так,потому что…
Фридрих фон Хайек написал замечательную книгу “Частныеденьги”, где выяснилось: то, что мы рассматриваем как современныегосударственные денежные системы, оказывается, они все тоже не тогопроисхождения. Они от бизнеса возникли, это частные системы. Все системыказначейских билетов умерли, потому что они стояли на одном простом принципе,который блестяще, наверное, лучше всех, выразили махновцы. Они на своихкарбованцах писали: “Обеспечивается головой того, кто отказывается принимать”.Вот эти системы не выжили. А как рождаются денежные системы, которые идут не отгосударства? Мы вообще-то с вами 10 лет тому назад наблюдали это, когда впериод великой инфляции “маврики” – билеты МММ – стали иметь хождение наравне срублем, они образовывали огромную часть биржевого оборота, потому что это былифактически антиинфляционные частные деньги. Я не по поводу того, правильносудят Мавроди или неправильно его судят. Я про то, что, оказывается, угосударства нет ничего такого, что оно могло бы делать монопольно и никтодругой этого делать не умеет. То же самое касается тюрем, потому что возможнычастные тюрьмы, сыска – потому что возможен частный сыск, пожарной охраны ит.д. Но я ведь то же самое я могу сказать и про бизнес.
В этом зале не приходится говорить, что мы с вами нетак давно жили в стране, где бизнеса не было, где государство взяло на себя всето, что в других странах делает бизнес и гражданское общество, потому чтогосударство занималось и вопросом взаимных прав. Поэтому мы и в нынешней жизниэто можем обнаружить, когда у нас бизнес занимается социальной дотацией дляобразования, здравоохранения, детских садов, строительства дорог. Государствозаводит банки или магазины на тех территориях, где бизнес почему-то не можетдействовать. У нас законы пишет кто угодно, только не парламентарии. Поэтому яутверждаю, что никакого органического разделения труда между этими субъектамине существует. Разделение труда всегда ситуативно. И это создает огромнуютрудность, потому что сегодня оно такое, завтра оно другое, от страны к странеоно разное, и это всегда предмет борьбы. Отсюда, между прочим, довольно существенныйвывод для понимания гражданского общества. Когда мы говорим, что у насгражданское общество слабое и поэтому государство берет на себя какие-тофункции… Слабость и сила в этом треугольнике существует лишь как относительноепонятие. У нас гражданское общество слабое, только государство-то у нас ещеслабее в реализации этих функций. Поэтому распределение функций в этомтреугольнике определяется относительной силой и слабостью.
Я возьму маленький пример, который лежит на стыкебизнеса, государства и гражданского общества. Вопрос о саморегулировании и осаморегулируемых организациях. Они могут возникать в силу самых разных причин.Например, одна из причин: частная деятельность оказывается недостаточноэффективной. Ну, например, не действует внутреннее этическое саморегулированиекаждого из субъектов этой деятельности. А общество при этом достаточнотребовательно смотрит на происходящее. Что тогда? Какие тогда возможныварианты? Либо государственные запреты, либо коллективные самоограничения. Ясошлюсь на американский пример. Основатели – ну не основатели, эта системасуществует уже 90 лет, Beta Business Buro — саморегулируемых организаций,которые работают на потребительском рынке, говорят: а мы вынуждены идти насаморегулирование, потому что публика требует ограничений, а мы не хотели быгосударственных запретов. Значит, один вариант, когда сами частные субъектыведут себя, скажем так, неэтично, с точки зрения широкой публики. Совсем другойвариант: когда государство не справляется с какими-то функциями, и эти функциикому-то надо передавать. На самом деле, российская ситуация именно такова. Дасовершенно я не уверен, что саморегулируемые организации, о которых так много входе административной реформы говорится, справятся с этими задачами безиздержек, без шишек, без синяков. Но только государство-то с этими задачамисовсем не справляется. Поэтому если они окажутся чуть эффективнее того, чтоделает государство, значит композиция, вот эта раскладка разных сил для даннойситуации оказалась, наверное, более правильной. В принципе, завершая второйвопрос, я бы сказал, выясняется, что одни и те же цели достижимы тремяпринципиальными способами: либо частной сделкой – куплей-продажей, либопринуждением, либо многосторонней договоренностью. И вот по методу достиженияцели мы говорим о том, что вот это частная деятельность – бизнес, вот это — государство, а вот это — гражданское общество. И пропорции в каждый данныймомент и в каждой стране будут оказываться разными и невечными.
Третий вопрос – слабость гражданского общества. Воткак ее обычно формулируют? Я в данном случае сошлюсь на тех людей, которыеработают внутри российского гражданского общества, на своих коллег. Они частожалуются и говорят: в России люди не хотят объединяться, в России люди не хотятразвивать волонтерство, в России люди не хотят тратить время на решение задачисоздания некоторых публичных благ. Вы знаете, уважаемые друзья… люди нигде нехотят объединяться. Люди нигде не хотят заниматься волонтерством. Этозаблуждение — считать, что мы имеем чисто российскую проблему, потому что целаятеория, а именно теория коллективных действий, увы, покойного экономистаМансура Олсона, создана на простом объяснении того, почему люди не хотятобъединяться и почему они все-таки объединяются. Почему они не хотятсамоорганизовываться – и все-таки выходят на какие-то варианты коллективныхдействий. Дело в том, что над просторами гражданского общества витает однопроклятье, которое Мансур Олсон назвал free-rider problem, почему-то этопереводится как “проблема безбилетника”… Ну хорошо, будем считать, что это“проблема безбилетника”. В чем проблема? Да она понятна каждому из нас. Вот,предположим, мы считаем, что нужно решить проблему, связанную с внешнимиэффектами, правами, их нарушениями и т.д. И мы вроде бы готовы потратить своисилы, соединиться с какими-то другими людьми и т.д. Дальше возникает вопрос:вот мы соединимся, эти силы потратим, мы что-то сделаем, чего-то добьемся, апотом что? А потом все будут пользоваться этим результатом, а мы снова будемобъединяться, тратить свои силы и т.д. Ну один раз так можно сделать, ну три.Но нельзя же этим заниматься как систематическим видом деятельности! И, в концеконцов, человек начинает рассуждать: это сделает кто-то другой, ведь этонужно-то всем! И в итоге это не делается. В этом “проблема безбилетника”:издержки, которые несут люди на создание публичных благ, не окупаются. А благадостаются всем. Это было бы трагично, если бы не существовало несколькихвариантов решения “проблемы безбилетника”.
И вот тут мы начинаем понимать, что такое слабостьгражданского общества. Слабость гражданского общества – это когда оно несправляется со своей функцией, не производит своего продукта – публичных благ,или производит их очень мало. Будь то домофон в подъезде, установленный безраспоряжения мэра, или создание нового закона, или проведение какой-то реформы– публичное благо очень разнообразно. Вот их производится непозволительно мало.Почему это происходит? Потому что не найдены решения “проблемы безбилетника”для данных ситуаций. Какие же возможны решения? Довольно разные, если веритьтеории коллективных действий Мансура Олсона. Первый вариант: малая группа.Малая однородная группа довольно легко решает “проблему безбилетника”. Вот еслив подъезде живут люди примерно одного достатка и схожих взглядов на жизнь, иони согласны, что нужно ставить домофон, и у них не возникает сильных споров,какой суммой складываться, то, возможно, они эту проблему решат. С высокойвероятностью решат. Я хочу сказать, что малые группы способны решать оченьсерьезные проблемы. Если это малые однородные группы.
Я приведу один пример, который показывает, по-моему,высокую экономическую эффективность малых групп. Вообще у нас в стране тысячикредитных союзов или того, что на языке закона называется кредитно-потребительскихкооперативов граждан. Поскольку в начале 90-х я участвовал в первыхэкспериментах по созданию этих вещей, я могу привести достаточно показательныепримеры. Вообще кредитный союз – это когда люди, знающие друг друга, неважнопочему – то ли они работают вместе, то ли они вместе отдыхают, то ли они рядомживут, то ли просто они дружат вот таким составом. Они объединились для того,чтобы вместе сберегать и вместе кредитовать, потому что у одного сбережения, адругому нужно отремонтировать квартиру или велосипед купить. Кредитный союз, сточки зрения обычной экономической теории, — это майский жук. Он не можетлетать, но он летает. В США 20% потребительского кредита обслуживаетсякредитными союзами. В Квебеке 100% потребительского кредита, в Ирландии 100%,ну 90% потребительского кредита. Почему они летают? Потому что люди друг другазнают и на этом экономятся колоссальные издержки. Потому что люди друг другудоверяют, и это позволяет им делать то, чего не может сделать банк. Маленькаяиллюстрация: один из первых живых кредитных союзов был создан в городе Суздаль,где 12 тысяч людей населения. Там в кредитном союзе состоит сейчас 2,5 тысячичеловек. И когда через пару лет после создания кредитного союза я туда приехал,оказалось, что они довольно небрежно ведут финансовую документацию по поводувыданных кредитов. Т.е. все записывается, но как-то… Я говорю: “Слушайте,друзья мои, но это же все-таки финансовый институт”. На что мне сказали:“Человек, который не вернул кредит, — ему в этом городе-то жить невозможно. Онпо улице пройти не сможет”. Потому что он стянут этой самой группой, котораяимеет общее представление о том, что должно и чего не должно делать.
Другой пример того, как может решаться “проблемабезбилетника”: нужно найти дополнительный, так называемый селективный, стимул — отрицательный или положительный. Например, вы все знаете из литературы, чтоисторию профсоюзов обычно интерпретируют как историю, довольно тесно связаннуюс историей мафии. Это правда. Это до такой степени правда, что в 40-е годы,после Второй мировой войны, в США был принят закон Тафта-Харли, которыйпопытался разрушить систему давления на членов профсоюзов, потому что имугрожали, заставляя объединиться. Были введены правила, по которым чиновникидолжны были присутствовать на всех собраниях и могли разговаривать в закрытойкомнате с каждым членом профсоюза. Через семь лет закон был отменен по оченьстранной причине. Да, действительно, люди признавали, что имеет местонасильственное давление. Но они не возражали против этого насильственногодавления. Они говорили: а если бы не было этого насильственного давления, мы быне образовали крупные профсоюзы и не получили бы результата от этого профсоюза.Хочу сказать, что и в нашей истории последнего десятилетия многие организации –инвалидские, афганские и прочие, недалеко стоят от применения избирательныхотрицательных стимулов. И, может быть, они не существовали бы, если бы такихстимулов не было. Тем не менее, очень трудный вопрос: когда это хорошо и когдаплохо?
Третий вариант, когда решается “проблема безбилетника”- это положительный стимул. Вот это сложное дело. Положительные дополнительныеселективные стимулы приходится искать иногда десятилетиями. Скажем,американские фермерские ассоциации никак не могли найти стимул, чтобыобъединять больше фермеров, а потом вдруг занялись совместным отдыхом –организацией досуга, туризмом и прочее. Пиво только членам профсоюза! Иоказалось, что это очень цементирует, хотя напрямую не связано с основнойдеятельностью. Из родного для меня движения по защите прав потребителей хочупривести пример о том, как наиболее сильные консюмеристские организации решаютэту проблему. Они продают информацию, они продают журналы, подписку на журнал,подписку на сайт, абонентское обслуживание в смысле советов. Они продают вданном случае частные блага и на эти деньги финансируют деятельность посозданию публичных благ. Но это не так просто, как кажется, потому что в нашейродной стране у нас было только два года, когда нам удавалось за счет изданиянашего журнала “Спрос”, подписки на него и розничных продаж, покрыватьдеятельность Конфедерации потребителей: 97-й и первая половина 98-го. Поэтому…ну нелегко решаются такого рода задачи.
Зато может быть другой положительный стимул, которыймногие используют, — перераспределительный. Вот когда от государства что-томожно распределить – помощь для этих или для тех категорий людей, то попутноможно заниматься и деятельностью по созданию публичных благ. Я бы мог довольнодолго рассказывать о том, как устроены эти стимулы коллективной деятельности,как люди решают в разных странах проблему “не хочется объединяться, но нужно”…Но, по-моему, гораздо важнее сделать другой вывод: эти методы и стимулынастолько разнообразны, что мы можем получить очень разный результат. И мы егополучаем. Во-первых, на разных фазах всегда сильнее малые группы, а не широкиекоалиции, перераспределительные группы, а не производительные, отрицательныестимулы, а не положительные — потому что их легче найти, они под рукой. Носмотрите, что может получиться. Может возникнуть общество, в котором довольномного самоорганизации, но при этом очень сложный вопрос, является ли такоеобщество гражданским — общество, где преобладают перераспределительныекоалиции, группы, которые делят пирог и тянут одеяло на себя, на свои 1,5%населения. Поэтому я от вопроса о том, что такое сильное и что такое слабоегражданское общество, органически перехожу к четвертому вопросу в моемраспорядке – про гражданское общество и экономический рост.
Тот же, уже упоминавшийся мною, автор теорииколлективных действий Мансур Олсон задал очень интересный вопрос – про нашустрану, между прочим. Лицом к лицу лица не увидать. Нам бы такой вопрос,наверное, в голову не пришел. Но он говорит, что они обсуждали с Джеймсом Бьюкененомэту историю, и возник такой вопрос. Заканчивается Вторая мировая война,уничтожаются авторитарные режимы в Центральной Европе и Восточной Азии. Чтопроисходит через десять лет после завершения Второй мировой войны и уничтоженияавторитарных режимов? Сильный экономический подъем в странах Центральной Европыи Восточной Азии. Еще не экономическое чудо, но уже преддверие экономическогочуда в Германии и Японии. Прошло уже десять лет и больше, Бьюкенен и Олсонобсуждали этот вопрос через десять лет с момента крушения авторитарных режимовв Восточной Европе. Ну и где экономический подъем? — говорят они. Мы в этовремя обсуждали: вот у чехов некоторый рост есть, у литовцев там что-то такое.…Но из дальнего взгляда видно, что нет никакого бурного подъема. Дело-то в чем?Ответ Мансура Олсона про нашу страну состоит в том: в Германии оккупационнаявласть уничтожила не только авторитарное государство, но и прежнюю организациюобщества. То же самое произошло в Японии. В России было уничтожено авторитарноегосударство, и страна досталась перераспределительным группам менеджеров.Потому что общество кристаллизовано в этих менеджерских группах. И еслипосмотреть на историю, скажем, парламентской борьбы первой половины 90-х годов,то это борьба за перераспределение бюджета в пользу военно-промышленного иагропродовольственного комплекса. Причем заметим: похоже, ни тот, ни другойкомплексы от этого перераспределения ничего не получили. А оно происходило.
Поэтому объяснение Олсона состоит в том, что,оказывается, не любое самоорганизованное общество продуктивно. Оно необязательно производит публичные блага. Оно может производить частные, клубныеблага для маленьких групп. Эту вещь Олсон подробно исследовал в своей книге. Онэтим объяснил замедление развития Англии в 50-60-е годы. Он ввел понятие“британская болезнь” или “институциональный склероз”, когда много-многоперераспределительных групп образовывали общество в Англии, которое, заметим, –традиционное гражданское общество, традиционно сильное, одно из старейших вмире. Оно превратилось в совокупность перераспределительных групп, и развитиестраны практически остановилось. Вот когда была сломлена эта тенденция,развитие Англии ускорилось. Олсон сказал, что есть “британская болезнь”, а естьее крайняя форма – “красный склероз”, — и привел в пример Россию.
Я бы сказал, что из этих двух возможностей – а ведь мывсе время стоим перед выбором: малые группы – широкая коалиция малых групп илилюдей, отрицательные стимулы – положительные стимулы, положительные креативные стимулы– перераспределительные стимулы. И почему-то легче достигаются, особенно наранних стадиях развития, решения, удобные для организаций, но плохие дляразвития общества. Вот именно из этого лона вырастают два разных оченьсерьезных последствия для страны в целом. У нас был такой интересный семинар,очень узкий, про гражданское общество, про его идентичность, и там возникламысль, которая вызвала поддержку нескольких людей, что вообще-то гражданскоеобщество в отличие от государства – это женская сущность. Мы там пришли квыводу, что государство – сущность, скорее всего, мужская, гражданское общество– скорее всего, женская, а бизнес в этом смысле – и то, и другое. Так вот, этаженская сущность гражданского общества очень важна, в том смысле, что именноона рождает или не рождает ту общую структуру взаимоотношений бизнеса, обществаи власти, которая именуется в теории общественным договором.
Я снова сошлюсь на иностранного экономиста, но теперьуже на Эрнандо де Сото, который пришел к очень интересному выводу по поводутого, как устройство общества и структура общественного договора влияет наэкономическое развитие. Де Сото задал простой вопрос – это его книга “Загадкакапитала”, которая на русском вышла два года тому назад. Простой вопрос:огромное количество стран честно исполняли рекомендации Всемирного банка,Международного валютного фонда, экспертов ведущих правительств. Честноисполняли! Но разрыв между этими странами и странами золотого миллиарда вырос.В чем дело-то? Он начинает искать разные объяснения. Может, активностьнаселения ниже? Да ничего подобного, говорит де Сото, мне в Москве таксист тутже предложил совместный бизнес, говорит де Сото. Может быть, дело в культурныхразличиях? Он говорит: может быть, но когда мне кто-то объяснит, что общего вкультуре Эстонии, Индонезии и Аргентины, тогда я скажу, что да, имеют значениекультурные различия. Может быть, просто не хватает фондов? Он говорит: даничего подобного, посмотрите, сколько нелегального богатства в этих странах. Онведь провел простой эксперимент, мы его можем повторить на Рублево-Успенскомшоссе. В восьми странах посчитали, сколько там незарегистрированнойнедвижимости, потому что все нелегальное богатство можно прятать, анедвижимость сложно. И они насчитали, сделали экстраполяцию, и выяснилось, чтоее в третьем мире примерно на 11 триллионов долларов. Это сильно больше того,что за 50 лет было оказано в виде помощи этим же самым странам. В чем же дело?Де Сото отвечает примерно так: потому что люди в развитых странах, которые даютсоветы остальным, как надо жить, сами не знают, как их страны пришли к этойситуации. Потому что в их странах по-другому была устроена жизнь еще 200 леттому назад. Эти страны 200 лет тому назад решали эту проблему, когда этиэксперты еще не родились.
А проблема состоит в том, что по-разному устроенообщество и существует разная структура общественного договора. Как это устроенов подавляющем большинстве развитых стран? Есть маленькие островки легальности,так называемый колпак Броделя, де Сото ссылается на Фернана Броделя,прекрасного французского философа и историка, автора теории структурповседневности. И есть основная масса общества, которая живет, вообще-тоговоря, по криминальным законам, потому что они живут по своим правилам,правила различаются от одного сообщества к другому, их надо как-топоддерживать, а государство нелегальные правила не поддерживает.… В этихусловиях богатство в капитал не превращается. Поэтому фактически нужно делатьновый общественный договор, что и предлагает де Сото. Он говорит: нужно делатьновый общественный договор, который сблизил бы формальные и неформальныеправила, упростил бы законодательство, создал бы поддержку широких группнаселения такого рода программе. Тогда собственность сможет превращаться вкапитал, тогда она сможет двигаться, тогда права начнут двигаться.
Надо сказать, что мы были довольно близки к точкетакого понимания движения еще год тому назад. Когда возник кризис вокруг ЮКОСаи мы участвовали в создании так называемой кризисной группы, куда входили представителиосновных деловых объединений: РСПП, «Деловой России»,«Опоры» – и гражданских организаций. Мы 17 июля 2003 года создаликризисную группу, которая обратилась тогда с открытым письмом, онопубликовалось рядом газет, и с закрытым письмом к президенту с предложениями,как решать эту проблему. Надо сказать, слова “новый общественный договор”внутри кризисной группы сказал не я, а Валерий Фадеев, главный редактор“Эксперта”. Мы первоначально получили, я бы сказал, полуположительную реакциюна наше закрытое письмо, письмо Комиссии по правам человека при президенте. Итри месяца велись работы по созданию программы, которая предполагала разменопределенных законопроектов, которые могли бы обеспечить признание правсобственности в обмен на признание прав различных групп населения. Главныйсдвиг состоял в том, что представители ведущих деловых объединений согласились,что их проблема не в отношениях с первым лицом государства, а в отношениях сразличными группами населения, права которых они не признавали. И в обмен наэто они получили непризнание своих прав собственности. Нужно было решить этупроблему. Ситуация, конечно, решилась по-другому, потому что с согласияпрезидента переговоры по этому вопросу проходили в Нижнем Новгороде 24 октября,и на эти переговоры прилетал Ходорковский, а в ночь на 25 октября… Он,собственно, оттуда и летел, когда… И когда мы пытались потом в декабре навстрече с президентом объясниться по этому вопросу, говорили, что был сорванпереговорный вариант выхода из кризиса, президент практически ответил: ну чтоделать? Вот был такой генеральный прокурор, он объяснил, что это правильныймомент для ареста. Дело не в Ходорковском и дело не в ЮКОСе. Дело в том, что мывыходили на такие варианты решения, мы на них не вышли.
Заключая, я бы хотел сказать, что из всего этогоследует. Во-первых, нужно думать про повестку дня. Потому что если мы считаем,что гражданское общество действительно имеет функцию находить, выявлять внешниеэффекты, втаскивать их в общественное сознание и предлагать решения через праваи взаимоотношения по поводу прав, то это вопрос повестки дня, которая несвязана с политическим циклом, которая не связана с действующими группамиинтересов. И нужно искать такую повестку.
Во-вторых, если гражданское общество слабое, неразвитое,его замещает в чем-то государство, а в чем-то бизнес, а в чем-то бизнесзамещает государство, то надо искать механизмы, которые поддерживали бы этозамещение. Невозможно так, как это происходило в последние три-четыре года, наначалах аварийной пожарности участвовать в административной реформе, вдерегулировании, в чем-то еще… Речь должна идти в этом случае о делегированиифункций, о тендере бюджета… Потому что российский бюджет, уважаемыенеэкономисты, за последние пять лет стал в четыре раза больше. У нас совсем ненищенский бюджет, не говоря уже об активах государства. Нужно искать другиемеханизмы взаимоотношений между бизнесом и гражданским обществом, котороеосновано не на подрядном договоре, привычном для бизнеса, а на таких формах,как “эндаумент”, когда бизнес вкладывает деньги в постоянное производствообщественных благ.
В-третьих, если мы хотим не перераспределительногообщества, которое остановит развитие, а чего-то иного, то давайте вспомним, чемЯпония и Германия накануне экономического чуда отличались от Англии и США? Тем,что там сформировались широкие коалиции. В то время как в Англии обществорассыпалось на множество перераспределительных групп, в США процветали lawyer'ыи врачи в многочисленных ассоциациях, в Японии и Германии формировались оченьширокие коалиции, которые вступали в диалог между собой. Этот механизм малоописан. Его заметил Олсон, который написал вот такую толстую книжку о том, какпроходили эрозия и склероз в США и Англии. В Германии и Японии шелпротивоположный процесс. Тогда мы должны говорить о широкой коалиции на языкеболее неэкономическом. Это, наверное, называется гражданское движение. Ошироких гражданских движениях.
В-четвертых, если мы говорим о роли этих широкихгражданских движений, то, видимо, это должно строиться на достаточно простыхобщих точках. Не на идее “надо делиться”, а на идее “надо договариваться”. Очем договариваться? Это довольно важно. Вот заключенный про это не написал. Он,может быть, про что-нибудь свое писал. Потому что договариваться надо овзаимном признании легальных прав, в том числе с государством. Здесь, конечно,возникает вопрос о том, что мы очень близко подходим к политическому полю,когда мы говорим о деятельности гражданского общества в этой области, о широкихгражданских движениях с такого рода программными установками. Да, мы говорим облизости к политической сфере. Но я хочу процитировать нобелевскую лекциюДжеймса Бьюкенена, который сказал, что вообще-то, с точки зрения экономиста,политика — это обмен правами и интересами, т.е. это игра с положительнойсуммой. А большинство людей под политикой понимает игру с нулевой суммой, когдакто-то выиграл, а кто-то проиграл. И она нужна. Так вот, ту политику и игру снулевой суммой, конкуренцию за доступ к власти я бы оставил политическимструктурам. А вопрос о политике как размене прав и интересов, для того чтобыформировались некоторые системы договорных отношений, доверия, социальногокапитала в обществе – да, это работа, приемлемая для гражданского общества.
Не хотел бы делать из этого какие-то конкретнополитические выводы.… “Ходить бывает склизко по камушкам иным, итак, о том, чтоблизко, мы лучше помолчим”.
Список литературы
Для подготовки данной работы были использованыматериалы с сайта www.polit.ru