Реферат: Философские игры постмодернизма

Министерство образования РФ

Ульяновский государственный технический университет

Кафедра Философии

РЕФЕРАТ

Философские игры постмодернизма

Выполнил: студент гр. xxxxxxxxxxx.                              

        Проверил: ст.преподаватель xxxxxxxxx

.

Ульяновск 2004
Оглавление:

Введение. 3

1. Определениеигры. 4

2.Определение постмодернизма. 12

3.Игра в постмодернизме. 22

Заключение. 30

Списокиспользуемой литературы… 31

Введение

Размышляя над темой реферата, мысталкиваемся сразу с несколькими проблемами. Во-первых,  понятия «игра» и «постмодернизм»требуют подробного рассмотрения, так как «игра» это одна из главных и древнейших форм эстетическойдеятельности, т. е. неутилитарной, соверша­емой ради нее самой и доставляющее,как правило, ее участ­никам и зрителям эстетическое наслаждение, удовольствие,радость. Принципиально непродуктивный и внерациональный характер игры издревлесвязывал ее с сакральными и культо­выми действами, с искусством, наделялтаинственными, ма­гическими смыслами. С древности игра использовалась также вкачестве эффективного средства воспитания детей, обуче­ния охотников, воинов,спортсменов и т. п.; а  «постмодернизм»  это «глобальное состояние цивилизациипоследних десятилетий, вся сумма культурных настроений и философских тенденций»[2, 3], данное понятие служит для обозначения: 1) нового периода в развитиикультуры; 2) стиля постнеклассического научного мышления; 3) новогохудожественного стиля, характерного для различных видов современного искусства;4) художественно-эстетической системы, сложившейся во второй половине ХХ в.; 6)теоретической рефлексии на эти явления (в философии, эстетике). Во-вторых, «игра — и постоянно уточняемаяконцепция, и настоящий язык мысли постмодернизма, пристрастие к ней — и втеоретическом, и в практическом плане — общее место в культуре постмодерна; неслу­чайно, конечно, игра была в центре мышления таких значительных авторовсовре­менности, как Г. Гессе, В. Набоков, Х.-Л. Борхес, X. Кортасар.»[6, 14].

Задачи реферата: определение игры, атакже постмодернизма.

Основной целью реферата, я считаю, анализконцепций игры в философии постмодернизма.

/>1. Определение игры.

Человеческийдух уже разработал многочисленные формулы для того, чтобы утвердиться в своейисключительности и необыкновенной весомости, чтобы дистанцироваться от всехпрочих природных созданий. Так вот такое утверждение уникальности многие ученыенаходят в способности человека играть. Но в этом вопросе возникают некоторыеразногласия, ведь нельзя же оспаривать тот очевидный факт, что у животных естьсвои игры. По мнению Хёйзинги, играть способны и животные, они «не ждалипоявления человека, чтобы он научил их играть. Да, можно со всей решительностьюзаявить, что человеческая цивилизация не добавила никакого сколько-нибудьсущественного признака в понятие игры вообще. Животные играют – точно так же,как люди. Все основные черты игры уже воплощены в играх животных».[9, 9-10]Достаточно понаблюдать за щенятами, чтобы, убедиться в этом: они приглашаютдруг друга к игре с помощью некоторых церемониальных жестов и поз; соблюдаютправила – например не прокусывать партнеру ухо; они притворяются, изображаютсебя ужасно злыми; и главное – они, очевидно, испытывают огромное удовольствиеи радость. А ведь такая игра щенят – одна из самых простых; у животныхсуществуют значительно более сложные и высокоразвитые формы игры. Играраспространяется одновременно на мир животных и мир людей, значит, она неопирается по своей сущности на какой-нибудь рациональный фундамент, она несвязана ни с определенной ступенью культуры, ни с определенной формоймировоззрения. Финкрасходится с Хейзингой в представлении, будто животные тоже могут предаватьсяиграм. Он считает, что игра есть исключительная возможность человеческогобытия. Играть может только человек. Ни животное, ни Бог играть не могут. «Каждыйзнает игру по своей собственной жизни, имеет представление об игре, знаетигровое поведение ближних, бесчисленные формы игры, знает общественные игры,развлекательные игры и несколько более напряженные, менее легкие ипривлекательные, нежели детские игры, игры взрослых: каждый знает об игровыхэлементах в сферах труда и политики, в общении полов друг с другом, игровыеэлементы почти во всех областях культуры».[8, 361] Однако отрицать за животнымспособность к игре весьма трудно. Это во многом очевидный факт. Здесь следуетпоставить вопрос иначе: чем отличается игра животных от игры человека?Разумеется, мож­но найти некоторые отличия. Игра животного обусловлена инстинк­том.Игра человека свободнее, раскованнее, универсальнее. Разве не бесспорно наличиев животном царстве многочисленных и многообразных способов поведения, которые,совершенно не задумываясь, можно назвать «играми»? Поведение детей и поведениедетенышей животных кажется особенно близкими одно другому. Взаимноепреследование и бегство, игра в преследование добычи, проба растущих сил вдраках и притворной борьбе, беспокойное, живое проявление энергии и радостижизни – все это мы замечаем как у животного, так и у человека. Но Финк видитглавное различие между ними в наличии у человека фантазии. «Животное не знаетигры фантазии как общения с возмож­ностями, оно не играет, относя себя квоображаемой видимос­ти».[8, 371]

Несомненно, силавоображения относится к основным способностям человеческой души; онапроявляется в ночном сновидении, в полуосознанной дневной грезе, впредставляемых влечениях нашей инстинктивной жизни, в изобретательности беседы,в многочисленных ожиданиях, которые сопровождают и обгоняют, прокладывая емупуть, процесс нашего восприятия. Тысячью способами фантазия пронизывает нашужизнь. Фантазия открывает нам возможность забыть на время невзгоды и бежать вболее счастливый мир грёз. Фантазия открывает великолепный доступ к возможномукак таковому, к общению с «быть-могущим», без неё наше бытие оказалось быбезрадостным и лишённым творчества.

Проницая все сферычеловеческой жизни, фантазия всё же обладает особым местом, которое можносчитать её домом: это игра. Игра, являясь феноменом человеческого бытия, нарядусо смертью, трудом, господством и любовью, охватывает всю человеческую жизнь,овладевает ею и существенным образом определяет бытийный склад человека, атакже способ понимания бытия человеком. Она пронизывает другие феноменычеловеческого существования, будучи неразрывно переплетённой и скреплённой сними.

Трактуяигру как основной феномен человеческого бытия, Финк выделяет ее значительныечерты. Игра в его трактовке – это импульсивное, спонтанно протекающее вершение,окры­ленное действование, подобное движению человеческого бы­тия в себе самом.Чем меньше мы сплетаем игру с прочими жизненными устремлениями, чем бесцельнейигра, тем рань­ше мы находим в ней малое, но полное в себе счастье.

Понятие игры страннымобразом остается в стороне от всех остальных интеллектуальных форм, в которыхможно выразить структуру духовной и общественной жизни. Игра – это поведение,определяемое ролями, правилами, ритуалами, целями, стратегиями, ценностями,языком, типичной пространственно- временной локализацией и типичными моделямидвижения. Игровые элементы присутствуют во «взаимоотношениях» человека сосмертью (похоронные и поминальные ритуалы; игра создает замкнутый,самодостаточный мир, не впускающий в себя непостижимую бесконечность бытия), содиночеством (человек «убегает» от одиночества в игру), с любовью (любовь, поСартру, – игра взаимоотражений личностей) и с другими феноменами. Хейзинга даетследующую формулировку: «Игра есть добровольное действие, либо занятие,совершаемое внутри установленных границ места и времени, по добровольнопринятым, но абсолютно обязательным правилам, с целью, заключенной в нем самом,сопровождаемое чувством напряжения и радости, а также сознанием «иногобытия», нежели «обыденная» жизнь».[9, 41] Гадамер идет в этом вопросе дальше и распространяетявление игры даже на неживую природу. Так, мы говорим об игре красок, волн,имея в виду целостный процесс, в котором воспроизводится во множестве вариацийдвижение «туда-сюда». Для игры, считает Гадамер, неважно даже, кто или чтовыполняет такие движения. Главное не то, кто играет, а сами игровые движения: «играиграется» – она будто сама по себе является субъектом и управляет тем, кто иличто втянуто в нее.

Игра есть такое измерениесуществования, которое многочисленными нитями сплетено с другими измерениями.Всякий человек играл и может высказаться об игре, опираясь на собственный опыт.Основные экзистенциальные феномены – не просто бытийные способы человеческогосуществования: они также и способы понимания, с помощью которых человекпонимает себя как смертного, как трудящегося, как борца, любящего и игрока истремится через такие смысловые горизонты объяснить одновременно бытие всехвещей.

Играет ли по-настоящему ив подлинном смысле слова только дитя, а во взрослой жизни присутствуют лишькакие-то реминисценции детства, неосуществимые попытки «повторения», — или жеигра остается основным феноменом и для других возрастов? На самом деле играимеет своё место в жизни любого взрослого человека, пронизывая и другиефеномены его бытия. Игре,присуще настроение окрыленного удовольствия, которое больше простой радости отдостижения чего-либо конкретного. Здесь мы раду­емся своей свободе. Во всехсферах деятельности человека проявляют­ся явные или замаскированные формы игры.Игре причастны все воз­расты, все время от времени погружаются в игру,испытывая освобож­дение, окрыленность, счастье — от детей до глубоких старцев.Игра ох­ватывает все сферы человеческого существования. Играют в смерть, впохороны, в любовь, в труд. «Что было бы с влюбленными с их поис­тинебесконечной задачей без разыгранной шутки? Чем была бы вой­на без авантюры, безправил рыцарской игры? Чем был бы труд без иг­рового гения, чем была быполитическая сцена без добровольного или принудительного фарса властителей?Иногда высказываемая во всех этих областях серьезность есть не более чем хорошосидящая маска скрытой игры».

Ужечисто эмпирическое изучение человека выявляет многочисленные феномены явной изамаскированной игры в самых различных сферах жизни, обнаруживает в высшейстепени интересные образцы игрового поведения в простых и сложных формах, навсех ступенях культуры – от первобытных пигмеев до позднеиндустриальныхурбанизированных народов. Все возрасты жизни причастны игре, все опутаны игройи одновременно «освобождены», окрылены, осчастливлены в ней – ребенок впесочнице точно так же, как и взрослые в «общественной игре» или старец, водиночестве раскладывающий свой пасьянс.

 Всеиграющие зна­ют, что они играют, а не живут, что все, совершаемое ими,совершает­ся как будто «взаправду». Но самозабвением, восторгом это «как будто»снимается. И дети, и животные не могут не играть, ибо так им повеле­ваетинстинкт, к тому же, играя, они развиваются, но взрослый человек может иобойтись без игры, она для него — некое излишество. Нет ничего необходимееизбытка, ни в чем человек не нуждается столь остро, как в «цели» для своейбесцельной деятельности. Он мо­жет играть, а может и отложить игру, посколькуона не диктуется внешней необходимостью. Лишь по мере развития культуры понятиядолжен­ствования и обязанности привязываются к игре. Она становится посто­яннымсопровождением, приложением жизни. «Она украшает жизнь, она дополняет ее ивследствие этого является необходимой. Она необхо­дима индивидууму какбиологическая функция, и она необходима обще­ству в силу заключенного в нейсмысла, в силу своего значения, своей вы­разительной ценности, в силузавязываемых ею духовных и социальных связей — короче, необходима каккультурная функция».

Реальность, именуемая игрой,ощутимая каждым, простирается и на животный мир, и на мир человеческий. Каждоемыслящее существо в состоянии тотчас же возыметь перед глазами эту реальность:игру, участие в игре – как  нечто самостоятельное, самодовлеющее, даже если вего языке нет слова, обобщенно обозначающего это понятие. «Игру нельзяотрицать. Можно отрицать почти любую абстракцию: право, красоту, истину, добро,дух, Бога. Можно отрицать серьезность. Игру – нельзя». [9, 12]

Игру часто ассоциируют счем-то смешным, комическим, но комическое тесно связано с глупостью. Игра,однако, отнюдь не глупа. Она вне противопоставления мудрость – глупость. Можно пойтиеще дальше в этом выделении игры из сферы основных категориальныхпротивоположностей. Если игра лежит вне различения мудрость – глупость, то онав той же степени находится и вне противопоставления правда – неправда. А такжеи вне пары добро и зло. Игра сама по себе, хотя она и относится к деятельностидуха, не причастна морали, в ней нет ни добродетели, ни греха. Свойство бытьпрекрасной не присуще игре как таковой, однако она обнаруживает склонностьсочетаться с теми или иными элементами прекрасного. Более примитивные формыигры изначально радостны и изящны. Красота движений человеческого тела находитв игре свое высочайшее выражение. В своих наиболее развитых формах играпронизана ритмом и гармонией, этими благороднейшими проявлениями эстетическойспособности, дарованными человеку. Связи между красотой и игрою прочны имногообразны.

Хотя очевидны частотаигровых действий, интенсивность, с какой предаются игре, ее растущая оценка всвязи с возрастанием свободного времени в технизированном обществе, по-прежнемув игре принято усматривать, прежде всего, «отдых», «расслабление»,времяпрепровождение и радостную праздность, благотворную «паузу», прерывающуюрабочий день или присущую дню праздничному. Там, где толкование игры исходит изее противопоставления труду или вообще серьезности жизни, там мы имеем дело снаиболее поверхностным, но преобладающим в повседневности пониманием игры. Играпри этом считается неким дополнительным феноменом, чем-то несерьезным,необязательным, произвольно-самовольным. Даже признавая, что игра имеет властьнад людьми и своим очарованием прельщает их, игру все же не рассматривают сточки зрения ее позитивного значения и неверно толкуют как некую интермедиюмежду серьезными жизненными занятиями, как паузу, как наполнение свободноговремени. Но очень часто,если не всегда, игра воспринимается играющими — будь то шахматисты или футболи­сты,будь то болельщики или завороженные хитросплетениями игры дети, — оченьсерьезно. Отношение «игра — серьезное» во все време­на остается неустойчивым.Игра превращается в серьезное, а серьез­ное — в игру. Игра похищает нас из-подвласти привычной и буднич­ной серьезности жизни, проявляющейся, прежде всего, всуровости и тя­гости труда, в борьбе за власть. Это похищение возвращает нас кеще более глубокой серьезности, к бездонно-радостной, трагикомическойсерьезности, в которой мы созерцаем бытие, словно в зеркале. Играя, человек получает уникальныевозможности: он может отстранить от себя всё своё прошлое и вновь начатьсначала; возможна аналогичная позиция по отношению к будущему. Игра приобретаетчерты грёзы, становится общением с возможностями, которые скорее былиизобретены, нежели обретены. Но от всякой игры, открытой и скрытой, как бызамаскированной, следует строго отличать лицемерие с целью обмана, подложную «какбы» модификацию чувств, умонастроений и действий, в которой люди«представляются» друг перед другом, обманывают не только словами, но и образомповедения, поступками, когда, например, «играют в любовь», не ощущая ее, когда,как говорится, устраивают «спектакль». Лицемерная неподлинность в словах ипоступках часто зовётся «игрой», при этом игра противопоставляется подлинному,истинному.

Существует мнения, чтоигра чужда понятию, поскольку сама по себе не настаивает на каком-тоструктурном самопонимании. Но она никоим образом не чужда пониманию вообще, онавершится человеческим действованием, окрыленным фантазией, в чудесномпромежуточном пространстве между действительностью и возможностью, реальностьюи воображаемой видимостью и представляет на учиненной ею идеальной сцене – всебе самой – все другие феномены бытия, да вдобавок самое себя.

Вопрос о том, является лиигра основным экзистенциальным феноменом, не зависит от того, играем ли мыпостоянно или же только иногда. Основным феноменам вовсе не обязательнопроявляться всегда и во всех случаях в виде какой-то постоянной документации.Да это и не необходимо – чтобы они «могли» проявляться непрестанно. То, чтоопределяет человека как существо временное в самом его основании, вовсе недолжно происходить в каждый момент его жизни. Смерть все же расположена в концевремени жизни, любовь – на вершине жизни, игра (как детская игра) – в ееначале. Подобная фиксация и датировка во времени упускает то, что основные экзистенциальныефеномены захватывают человека всецело. Смерть – не просто «событие», но ибытийное постижение смертности человеком. Так и игра: не просто калейдоскопигровых актов, а, прежде всего, основной способ человеческого общения свозможным и недействительным.

 Игра выполняет ряд функций. Онаслужит одним из средств первичной социализации, способствуя вхождению новогопоколения в человеческое сообщество. Игра также является сферой эмоциональнонасыщенной коммуникации, объединяющей людей с различным социальным положением ипрофессиональным опытом. Кроме того, пространство Игры сохраняет ивоспроизводит архаичные навыки и ценности, утратившие с ходом времени свойпервоначальный практический смысл. Игра имеет немалую ценность и в качествеэлемента творческого поиска, высвобождающего сознание из-под гнета стереотипов,она способствует построению вероятностных моделей исследуемых явлений,конструированию новых художественных или философских систем или простоспонтанному самовыражению индивида. Любая инновация в культуре первоначальновозникает как своеобразная игра. смыслами и значениями, как нетривиальноеосмысление наличного культурного материала и попытка выявить варианты егодальнейшей эволюции. Игра умирает, когда исчезает грань условности и жизни.

2. Определение постмодернизма.

ПОСТМОДЕРНИЗМ—понятие, используемое современной философской рефлексией для обозначенияхарактерного для культуры сегодняшнего дня типа философствования,содержательно-аксиологически дистанцирующегося не только от классической, но иот неклассической традиций и конституирующего себя как пост-современная, т.е.постнеклассическая философия. Ведущие представители: Р.Барт, Батай, Бланшо,Бодрийяр, Делез, Деррида, Джеймисон, Гваттари, Клоссовски, Кристева, Лиотар,Мерло-Понти, Фуко и др. Термин «Постмодернизм» впервые был употребленв книге Р.Ранвица «Кризис европейской культуры» (1917); в 1934использован у Ф.де Ониза для обозначения авангардистских поэтических опытовначала 20 в., радикально отторгающих литературную традицию; с 1939 по 1947 вработах Тойнби было конституировано содержание понятия   «Постмодернизм»как обозначающего современную (начиная от Первой мировой войны) эпоху,радикально отличную от предшествующей эпохи модерна; в конце 1960 — 1970-хданное понятие использовалось для фиксации новационных тенденций в такихсферах, как архитектура и искусство (прежде всего, вербальные его формы), ибыло апплицировано на такие сферы предметности, как экономико-технологическая исоциально-историческая; начиная с 1979 (после работы Лиотара«Постмодернистское состояние: доклад о знании») утверждается встатусе философской категории, фиксирующей ментальную специфику современнойэпохи в целом (К.Батлер, В.Вельш, Т.Д'ан, Д.Дэвис, Ч.Дженкс, А.Ле Во, Д.Лодж,Дж.Мад-заро, А.Б.Олива, У.Спейнос, У.Стейнер, А.Уайлд, Д.Фоккема, Д.Форворд,И.Хассан и др.). В настоящее время история трансформации содержания понятия  «Постмодернизм»становится специальным предметом постмодернистской философской рефлексии(Х.Бертенс, М.А.Роуз и др.). Несмотря на программное дистанцирование постмодернизмаот презумпций классической и неклассической философских традиций, тем не менее,постмодернистская программа современной философии генетически во многомвосходит к неклассическому типу философствования (начиная с Ницше), и вчастности — к постструктурализму, структурному психоанализу, неомарксизму,феноменологии, философии Хайдеггера, традициям «постнаучногомышления» и «поэтического мышления», а также к традициямсемиотики и структурной лингвистики и, в поздних своих версиях — к философиидиалога, теории языковых игр. Несмотря на то, что доминирующей являетсятенденция датировки возникновения и концептуального оформления постмодернизмасерединой 1950-х, существует и позиция, согласно которой данный процессотодвигается к концу 1930-х (К.Батлер, И.Хассан); по оценке Эко, применительнок усмотрению «начала» постмодернизма обнаруживает себя тенденцияотносить его «ко все более далекому прошлому», — и если ироничномоделируемые Эко попытки «объявить постмодернистом самого Гомера» ине предпринимались всерьез, то интерпретация в постмодернистском ключеаприоризма И.Канта как предвосхищающего идею означивания не чуждапостмодернистской ретроспективе (В.Моран). В современной философской литературеведутся достаточно оживленные дискуссии о соотношении таких аспектов содержанияданного понятия, как собственно философский, социологический (З.Бауман,Р.Виллиамс, К.Кумар, С.Лаш, Д.Лион, Дж.Урри, Ф.Фехер, А.Хеллер),культурологический (С.Бест, Д.Келлнер, Е.Джеллнер, М.Постер, Б.С.Тэрнер,Б.Смарт), литературно- и архитектурно-художественный (Ч.Дженкс, И.Хассан) и др.(при этом следует иметь в виду условность подобного разнесения названныхмыслителей по департаментам, жесткость границ между которыми они самирешительно отвергают). Указанные дискуссии, в свою очередь, выводят на проблемуэкспликации — наряду с содержанием понятия «философии Постмодернизма»— и содержания таких понятий, как «постмодернистская социология»,«постмодернистская культурология», «постмодернистскаялингвистика» и т.д. В последнее время, однако, начинает доминироватьтенденция к предельно широкому пониманию термина «Постмодернизм» ипризнанию того, что его «следует употреблять не как историко-литературноеили теоретико-архитектурное, а как всемирно-историческое понятие»(Г.Кюнг). Вместе с тем, к настоящему времени утвердилась точка зрения, согласнокоторой «постмодернизм — эпоха не столько в развитии социальнойреальности, сколько сознания» (З.Бауман). Современная культура рефлексивноосмысливает себя как «постмодерн», т.е. пост-современность, какпроцессуальность, которая разворачивается «после времени» — вситуации «совершенности» и «завершенности» истории. Аналогичноэтому, современная философия конституирует себя не только как пост-современная(собственно, post-modernism), но и как постфилософия, что предполагает отказ от традиционныхдля философии проблемных полей, понятийно-категориального аппарата иклассических семантико-аксиологических приоритетов. Так, философия постмодернизмаотказывается от дифференциации философского знания на онтологию, гносеологию ит.д., фиксируя невозможность конституирования в современной ситуацииметафизики как таковой и рефлексивно осмысливая современный стиль мышления как«постметафизический». Последний реализует себя вне традиционныхфункционально-семантических оппозиций, выступавших в культуре классического инеклассического типов в качестве фундаментальных гештальтирующих осеймыслительного пространства: подвергая резкой критике саму идею бинарныхоппозиций как таковую, постмодернизм мыслит себя вне дихотомическихпротивопоставлений субъекта и объекта, мужского и женского, внутреннего ивнешнего, центра и периферии. В целом, если современное культурное состояниеможет быть зафиксировано посредством понятия «постмодерн», тосостояние осознающей его ментальности — посредством понятия «Постмодернизм».В этом плане исследователи настойчиво подчеркивают рефлексивный характер постмодернизмакак феномена культуры: «постмодернизм как таковой есть не что иное, каксовременность для самой себя» (З.Бауман). Таким образом,«постмодерн… понимается как состояние радикальной плюральности, апостмодернизм — как его концепция» (В.Вельш). Безусловно, речь может идтине о единой концепции, семантически исчерпывающей своим содержанием всепроблемное поле современной постмодернистской философии: постмодернизм какфилософский феномен в принципе не может быть рассмотрен в качестве монолитного,характеризуясь не только атрибутивной, но и программной плюральностью,объективирующейся в широком веере разнообразных (как по критерию моделируемойпредметности, так и с точки зрения используемой методологии) проектов, средикоторых наиболее значительными являются текстологический, номадологический, шизоаналитический,нарратологический, генеалогический, симуляционный, коммуникационный, и др.Более того, постмодернизм и не стремится ни «конституировать себя вкачестве актуально единой философской стратегии, унифицированной по своимоснованиям, методам и целям и претендовавшей бы на оригинальность, ниутвердиться в качестве философской традиции, программно постулируяневозможность в современных условиях реализации подобногофилософско-метафизического проекта. Семантическая и категориальная пестротапостмодернистской философии во многом обусловлены радикальным отказом постмодернизмаот самой идеи возможности конституирования в сфере современногофилософствования концептуально-методологической матрицы, которая могла быпретендовать на парадигмальный статус, его программной установкой наидиографизм и изначальной плюральностью проблемного поля, обнаруживающего ктому же постоянные интенции к своему расширению (философия письма и текста,вариативные динамические модели социальности и субъективности, концептуальныемодели исторической событийности, власти, дискурса и языка, аналитическиемодели сознания и бессознательного, телесности сексуальности и мн.др.) Неследует также сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что постмодернизм являетсяактуальным феноменом, еще не принадлежащим философской традиции в режиме past perfect, — как его содержание,так и терминологический инструментарий находятся в процессе своего становленияи не могут, в силу этого, характеризоваться устоявшейся унифицированностью.Отсюда — характерная для постмодернистской философии интенция к рефлексивному определениюфеномена постмодернизма в целом посредством указания на частные (как в смысленеуниверсальности распространения, так и в смысле локальности предметности) егохарактеристики. Так, например, по Лиотару, постмодернизм может быть определенкак „недоверие к метаповествованиям“, Джеймисон усматриваетатрибутивную характеристику постмодернизма в ориентации на специфическуюпародийность и т.п. Вместе с тем, несмотря на сказанное, применительно к постмодернизмукак феномену философской традиции можно утверждать, что, возникая исходно каксвоего рода особая ситуация в развитии философского мышления, заключающаяся всугубо негативном дистанцировании от сложившихся стратегий построенияфилософского знания, к настоящему времени постмодернизм может быть оценен какконституированный в пространстве философской рефлексии в качестве феномена,имеющего бесспорный парадигмальный статус, ибо постмодернистская программафилософствования удовлетворяет всем критериальным требованиям, предъявляемым кисследовательской парадигме, а именно: 1) вырабатывает собственную модельвидения реальности, фундированную презумпциями ее атрибутивной хаотичности иизначальной семиотической (прежде всего — языковой) артикулированности(»постмодернистская чувствительность" как установка на восприятиереальности в качестве хаотически фрагментированной и семиотизированной, вплотьдо постулирования знаково-артикулированного способа существования какединственно возможного;2) формирует специфические идеалы и нормы описанияи объяснения мира, рефлексивно осмысленные в постмодернистской нарратологии изаключающиеся в принципиальном и программном плюрализме, и идеалы и нормыорганизации знания, находящие свое выражение в программном когнитивномрелятивизме (поворот от стратегии alterity к стратегии mutuality (взаимность)),основанном на концепции «заката больших нарраций». В парадигмальнойэволюции постмодернизма могут быть выделены два этапа: 1) описанная вышепостмодернистская классика деконструктивизма, характеризующаяся крайнимрадикализмом дистанцирования от презумпций как классической, так и отнеклассической философии, и 2) оформляющаяся в настоящая время парадигмальнаямодификация постмодернизма, представляющая собой результат определенногоповорота к пересмотру исходных презумпций (отчасти связанным с коммуникационнымповоротом в развитии философской проблематики) и могущая быть интерпретированакак своего рода after-postmodernism. Философский постмодернизм не только обладает парадигмальнымстатусом, но и выполняет в современной культуре исконно присущие философиифункции. Прежде всего, в философии постмодернизма шлифуются понятийныесредства, необходимые для адекватного описания втягивающихся в сферу познаниясовременной культуры неравновесных самоорганизующихся систем (как в свое времяшлифовались в философском языке понятийно-логические средства, необходимые дляописания систем динамических, а потом — развивающихся). Подвергаямета-теоретическому осмыслению данный процесс, Фуко пишет о том, что внастоящее время осуществляется формирование нового стиля мышления и,собственно, новой культуры. По его словам, новый фундаментальный опытчеловечества «невозможно заставить говорить на тысячелетнем языкедиалектики». Конституирующийся в современной культуре новый, нелинейный,способ видения мира нуждается и в новом языке для своеговыражения, однако на данный момент «новому опыту», по оценке Фуко,«еще только предстоит найти и язык, который будет для него тем же, чембыла диалектика для противоречия». Подобно тому, как, моделируя впрогностическом режиме — динамику саморазвивающейся системы, философия 19 в.апеллировала к абстрактным сферам предметности, являющимся по своемукогнитивному статусу идеальным (теоретическим) конструктом (например, монада вмонадологии Лейбница), — точно так же, моделируя новый тип динамики (нелинейныесамоорганизационные процессы в хаотических аструктурных средах) и вырабатываяпонятийный аппарат для описания подобных динамик, философия постмодернизматакже оперирует идеальными объектами (типа «номадического распределениясингулярностей», «ризоморфных сред» и т.п. — наибольшей меройконкретности в этом контексте обладают такие постмодернистские концепты, как«письмо» и «текст», поскольку применительно ктекстологической версии постмодернистской философии возможность использованиятерминологического тезауруса пост-соссюрианской лингвистики, что делаетситуацию более прозрачной). Соответственно тому обстоятельству, что искомаятерминология находится в процессе своего становления, философия постмодернизмадемонстрирует целый спектр параллельных понятийных рядов, предназначенных дляописания выходящего за рамки прежней исследовательской традиции объекта:текстологический ряд, номадологический, шизоаналитический и др. Кроме того, всилу не окончательной разработанности категориального аппарата философскойаналитики нелинейных процессов, для постмодернизма характерно использованиемифологических образов (типа «тантрического яйца» в концепции«тела без органов») и тяготение к метафорике. Однако отсутствиеединой терминологии не выступает для постмодернистской рефлексии аргументом впользу невозможности констатировать парадигмальное единство постмодернизма вфилософской его проекции (С.Сулеймен). В проблемном поле постмодернизма особоеместо занимает проблема его соотношения с такими культурными феноменами, какклассика и модернизм. Программно дистанцируясь от классических презумпцийфилософствования, постмодернизм, вместе с тем, конституирует особый (и, бытьможет, единственно возможный) способ презентированности содержания культурнойтрадиции в духовном пространстве современности, понятой как«постмодерн»). В общем контексте постмодернистского переоткрытиявремени, констатировавшего тотальное попадание любого наличного состояниякультуры под «власть прошлого», равно как и в частно-текстологическомконтексте постмодернистской концепции интертекстуальности, согласно которойпродукт творчества может быть интерпретирован не в качестве оригинальногопроизведения, но как конструкция цитат, можно говорить о том, что постмодернизмзадает новый горизонт представленности в современной культуре идей и текстовклассической традиции. В этом отношении постмодернизм есть, собственно, способбытия классики в современную эпоху. Подобная интерпретация проблемы Классика — Постмодерн, отнюдь не являясь ниобщепринятой, ни доминирующей, тем не менее, обнаруживает себя впостмодернистской рефлексии: от рассмотрения Ч.Дженксом архитектурного постмодернизмав качестве «нового классицизма» до стратегии «возвратаутраченных значений», предложенной М.Готтдинером в контексте современнойпостмодернистской программы «воскрешения субъекта». В отношениипроблемы Модерн— Постмодерн среди предлагаемыхсовременной постмодернистской рефлексией моделей ее решения отчетливоконституируются крайние варианты: от видения постмодернизма как продуктаэволюции и углубления презумпций модернизма (А.Гидденс, X.Летен, С.Сулеймен) доинтерпретации его в качестве отказа от нереализованных интенций модерна(Хабермас); от доминирующей тенденции противопоставления постмодернизмамодернизму (Р.Кунофф, Г.Кюнг, А.Хорнунг, Г.Хоффман и др. (собственно, поГ.Кюнгу, «постмодерн — это структурирующее проблему „поисковоепонятие“, предназначенное для анализа того, что отличает нашу эпоху отэпохи модерна») до понимания постмодернизма в качестве продукта«реинтерпретации» модернизма (А.Б.Зелигмен). В постмодернистскойрефлексии оформляется также интерпретация постмодернизма как феномена,являющегося проявлением любой радикальной смены культурных парадигм (Д.Лодж,Эко); в этом отношении постмодернизм рассматривается как своего рода этап вэволюции культуры: «у каждой эпохи есть свой постмодернизм» (Эко).Отличительной особенностью классических постмодернистских текстов является ихмета-характер: труды ведущих постмодернистских авторов (т.е. тех, кого можнобыло бы отнести к «классикам» постмодернизма, если бы не решительноеотторжение постмодернизмом самой идеи исследовательской традиции как таковой)отличаются такой особенностью, как интенция к рефлексии, а именно к экспликациии мета-теоретическому анализу собственных парадигмальных оснований. В этомотношении такие авторы, как Р.Барт, Бланшо, Бодрийяр, Дж.Ваттимо, П.Вирилио,В.Вельш, Делез, Джеймисон, Гваттари, Кристева, Лиотар,Мерло-Понти, Фуко и др., выступают одновременно как классиками, так итеоретиками постмодернизма, выявляя социокультурные основания и следствияпостмодернистского видения мира. Необходимо отметить и наличие в современноймета-традиции осмысления феномена постмодернизма отчетливо очерченнойкритической ветви (Хабермас, А.Каллиникос и др.). В целом же, однако, статус постмодернизмав современной культуре может расцениваться не только как определившийся изначимый, но и как во многом определяющий тенденции развития современнойфилософии как таковой. Феномен постмодернизма находится в настоящее время вфокусе философского интереса, о чем свидетельствует не только большой массивфундаментально-аналитических работ, посвященных этому феномену, и неуклонныйрост их публикации с 1995 по 2000 (авторские исследования таких теоретиков, какДж.Вард, К.Лемерт, В.Смарт, 3.Сардар, Д.Харвей, М.Готтдинер, Б.Мак-Хал,Дж.О'Нийл, М.Саруп, К.Ланкшир, П.Мак-Ларен, А.А.Джироукс, М.Петере и др.;обобщающие труды под редакцией К.Гелдера, С.Форутона, С.Сима; интегральныесборники «Postmodernism. ICA Documents» и т.п.), но также и оформляющаяся традицияпопуляризации постмодернизма (например, выход в 1997 «A Primer to Postmodernity» Дж.Натоли; в 1998— «Postmodernism for Beginning» К.Аппинганези и Ч.Джерратта).Проблемно-концептуальный поиск философии постмодернизма реализует себя в руслемагистральных направлений развития современной культуры, ориентируясь наисследование наиболее актуальных проблем, центрирующих на себе внимание нетолько гуманитарного, но и естественнонаучного познания: среди них могут бытьназваны такие проблемы, как проблема нелинейности, переосмысление в современнойкультуре феномена детерминизма, принципиально новая интерпретация феноменатемпоральности и т.п.

Философский стиль Дерридастремится свести воедино игру языка и игру мысли. Тем самым во многом стираетсяоппозиция между литерату­рой и философией, между логическим рассуждением ихудожественным воображением. Подобный синтетический стиль — отличительная чертаав­торов постмодернизма, людей не просто играющих, но и людей деконструирующих.

Игровые принципы написьме начинаются с азов — с имени автора и подписи. Подпись — идиома, этонерасчленимый «кусочек» языка, в кото­ром воплощено минимальное игровоедвижение «туда-сюда» — росчерк подписи, как правило, включает в себя элементзачеркивания, что иллюст­рирует любимую идею Деррида о двойной (скрывающей/открывающей)природе письма. Письмо пишет и стирает, память помнит и забывает, и в этомдвойном движении осуществляется игра различий. В сборнике «Письмо и различие»есть два эссе, каждое из которых кончаете» именем воображаемого ребе Derissa и Rida (Дерисса и Рида): проницательному чи­тателю остаетсятолько составить из них полустертое имя Деррида.

Словесные игры, помимоимен, проникают в ключевые термины Дер­рида.

Язык выступает какмодель, порождающая мысль, за­дающая первые комбинации и шифры в игре.Непрерывные каламбуры в деконструктивных текстах, с одной стороны, вносятэлемент забавы и раз­влечения, напоминают об игровой природе мышления и языка,а с другой -приучают думать не отдельными единицами, а пучками отношений, дер­жатьв уме целые группы смыслов.

Язык используется Дерридакак средство.нагнетания «обычных» смыслов с тем, чтобы прорваться в новое — многомерное пространство культуры постмодерна.             

Из-за подобнойнасыщенности текстов и усложненного языка многие критики даже ставят ему в укорчрезмерную внимательность к слову, манию постоянных уточнений, оговорок, чтоведет к своеобразному стилевому «тику» -Деррида нередко «отодвигает» от себякакой-либо термин, заключая его в кавычки, в его сочинениях на каждом шагускобки, вводные обороты, выделенные курсивом словосочетания. Порой в текстеспециально сохраняются черты черновика и конспекта — зачеркнутые слова,замечания на полях, неоконченные предложения. Столь активное использование всехсредств.выразительности письменной речи наглядно демонстрирует стремлениеДеррида увидеть в пись­ме символическую модель мышления.

Однако надо приучиться нетолько играть, но и вовремя менять игру, а то и совсем оставить ее,иронизировать над игрой. Стандартное библиотечно-университетское воспитаниеориентирует читателя на поиск единого смысла или кодирующей системы в тексте,ив тот момент» когда кажется,  что она вот-вот найдена, Деррида делает еще одинвиток, открывающий новые возможности. Колебания, сомнения, «достраивания»смыслов, неожиданные ассоциации — запланированный автором эффект. В этомпроявляется важная черта культурного сознания постмодернизма: текст, будь тофилософский или литературный, создается заранее в расчете на завершающуюкритическую активность, включает ее в себя как потенциальный контекст. Без неетекст «открыт», незавершен, и самодовлеющим оказывается само движение мысли,сам процесс игры.

Работа Деррида «Шпоры:стили Ницше» — превосходный пример игре-то стиля в философии. Текст строится издвух колонок, между двумя колонками спорадически возникают переклички смысла,ассоциативные связи, работает машина продуцирования новых метафор и идей.Движение взгляда читателя согласно такому интеллектуальному «дизайну» — самоесть метафора игры. Вспомним, что челноковое движение «туда-сюда» (в  данномслучае между колонками текста) — минимальная проекция игры, ее код и модель. Обэтом писали и И. Хейзинга, и X. Гадамер — цитируем последнего: «Движение,которое и есть игра, лишено конечной цели; оно обновляется в бесконечныхповторениях. Ясно, что понятие движения взад и вперед настолько центрально длясущностного определения игры, что безразлично, кто или что выполняет этодвижение» [5, 149] .

Часто в своихрассуждениях об игре Деррида ссылается на Ницше, прославляющего радость чистогодуманья, диониссийский экстаз в сфере мудрости. Вслед за Ницшедеконструктивисты практически стирают границу между мышлением и шуткой, междуинтересной идеей и удачным каламбуром. Интеллектуальная игра нивелируетиерархию разных уровней сознания: и чистое созерцание, и критическаядеятельность, и жанр изложения, и язык оказываются замкнутыми друг на друга вединой стихии играющих знаков.

Понимание игры какбесконечного комбинирования культурных ценностей и знаков в принципе выводимоиз трудов Хейзинги. Модель культуры, предла­гаемая Деррида, отвечает многимпризнакам игры, названным Хейзинга: сво­бодный дух, самоценность,театральность, повторяемость, ставка на случай­ность, риск, шанс и тайнарезультата и, наконец, элемент забавы, веселья, ост­роумия. И все жеклассическая концепция игры существенно отличается от философии игры впостмодернизме. Обоснование этих различий содержалось в программном выступленииДеррида 1966 года на конференции в университете Дженса Хонкинса, поэтому статья«Структура, знак и игра в дискурсе гумани­тарных наук» (название доклада 1966года) считается в своем роде классикой и заслуживает внимательного и аналитическогорассмотрения.

Прежде всего, Дерридапереформулирует ключевое понятие «структу­ры», ссылаясь на резкие изменения вего трактовке: «… в истории понятия «структура» произошло нечто такое, чтоможно было бы назвать «событи­ем».. .Что же это за событие? Его внешняяформа представляется как некий разрыв и удвоение» [3, 445]. Этотпереворот — результата критического мышления Ницше, Фрейда и Хайдеггера — всамом общем плане может быть назван «децентрированием» структуры.[6, 17]

Традиционная интерпретацияструктуры, до обозначенного «события», обязательно предполагала наличие«центра» или «фиксированного нача­ла». Обеспечивая четкость системы, центрструктуры допускает игру ее элементов только внутри общей формы[3, 445]. Вструктуре выделяются центр и игра как антагонистические начала: центрсдерживает игру, игра размывает центр.

За семь лет до появленияэтой статьи Деррида аналогичное разграничение ввел Гадамер в известной работе«Истина и метод». Гадамер, в частности, пи­сал: «Игра как таковая, в том числеи непредсказуемость импровизации, принципиально повторима, и в этой мерепостоянна. Ей присущ характер «произведения», «эргона», а не только «энергейи».В этом смысле я называю ее «структурой». Итак, игра — это структура, застывшаямодель, выделяемая благо­даря повторению. «Но и структура — игра, так каквопреки своему идеальному единству обретает свой полный смысл только впроцессуалыюсти» [5, 157,163]. Характер­но, что именно в игре Деррида усматриваеткачественный потенциал структуры, ее «структурность».

Что же касается центра,то с одной стороны, он неподвластен игре — текучим перекомбинациям элементов,смыслов, терминов. С другой стороны, центр, будучи непознаваемым уникальнымсредоточием, управляя структурой; сам лишен характеристик струк­турности в силусвоей неопределенности, недоступности для играющих, кодирую­щих, называющихэлементов. Отсюда известный парадокс в классической филосо­фии: «Центр,структуры одновременно находится и внутри, и снаружи» (можно срав­нить сосхоластическим определением Бога: шар или круг, центр которого везде, а ок­ружностьв бесконечности). Таким образом, традиционные представления о структуре исходнопротиворечивы, поскольку «понятие центрированной структуры — это по­нятиеобоснованной игры, построенной на некой основополагающей неподвижности иуспокоительной достоверности, которая сама по себе выведена из игры» [3, 446].

Очередная система каждыйраз пытается обуздать свободу иг­ры, редуцировать пульсирующую структурность дожесткой формы археологии/телеологии. И когда в очередной раз оказалось, чтопредложенная сетка категорий не захватывает таинственный центр, не описыва­етначало и конец, истоки и 'эсхатологию, в дело вступила динамика игры, переко­дировок.

И вот наступает«событие», знаменующее кризис этого процесса: люди начинают понимать, что центр- не есть суть, объект называния и пости­жения, а только функция, порождающаянепрерывный поиск имен, новых метафор, описательных систем. Центр — пусковоймеханизм игры. Центр перестали мыслить в категориях присутствия — свершилось«децентрирование». «Вот в этот-то момент язык и завладевает универсальным про­блемнымполем; этот момент, когда за отсутствием центра или начала все становитсядискурсом — при условии, что мы будем понимать под этим словом систему, вкоторой центральное, изначальное или трансценден­тальное означаемое никогдаполностью не присутствует вне некоторой системы различий. Отсутствиетрансцендентального означаемого раздви­гает поле и возможности игры значений добесконечности» [3, 448].

Такимобразом, если раньше ученые имели дело с «атомарными» единицами смысла в каждойгуманитарной сфере, то после «разрыва» исследователи вышли на уровень«молекулярных» взаимодействий. Разматывая знаковую цепочку, интерпретаторпрежде мог прийти к конечному означаемому — «последнему» смыслу: это есть Бог,Истина, Смысл жизни и т.д. Современные интерпретаторы лишены подобнойсчастливой возможности. Для них процесс означивания по­тенциально бесконечен,ибо уже нет ощутимых границ между игрой и не игрой. Нет пределов игровогопространства. Разительный контраст с традиционными «центрированными» играми!Ведь «ограничение поля игры, — как справедливо подчеркивает Хейзинга, — противопоставляет мир игры, как мир закрытый, миру цели, причем без перехода иопосредований» [9, 153]. В царстве игры весь мир становится гигантскимозначающим — можно писать, вслед за Роланом Бартом, работы о семиотике моды,причесок, о символах горо­да, но с одной небольшой поправкой: эти работы надосоединить, замкнуть друг на друга в бесконечную систему, чтобы получилось, какбудто бы книги разгова­ривают друг с другом в библиотеке, а читатель лишьслушает эту самопроиз­вольную беседу. Тогда будет действовать утопическаямодель Деррида-Гадамера: всюду язык, всюду текст, всюду знаки, интерпретирующиедруг друга ad infinitum (до бесконечности).[6, 19]

Новизна этойвсеобъемлющей игры — не количественная: игровое поле безгра­нично расширяетсяне за счет увеличения размеров, то есть размножения перекодировок и знаковыхзамен, а за счет выпадения центра, задающего и одновременно сдерживающего ходперестановок.

Можно суверенностью говорить об антитетическом начале для игры. Его имя — «философскийтоталитаризм», т.е. желание придумать тотальную исчерпывающую формулу,редуцирующую своеобразие феноменов до простейших объяснительных структур. Невдаваясь в детали полемики: Деррида в итоге демонстрирует, что тотальныйструктурализм Леви-Стросса ба­зируется на избыточных с точки зрения редукциипосылках — на тайно подразуме­ваемых «научных» мифах в духе руссоизма об утраченномизначальном непосредст­венном единстве природы и человека. «….Движение игры,осуществляющееся благодаря нехватке, отсутствию цен­тра и начала, являетсядвижением дополнительности» [3, 461]. Этот термин Деррида несет двасмысла: дополнить — прибавить к имеющемуся и заполнить, восполнить не­достающее,отсутствующее.

«Игра — это расколприсутствия… Всякая игра — это игра отсутствия и при­сутствия, однако если мыстремимся помыслить ее в некоем радикальном  смысле, то мыслить ее следует доальтернативы присутствия и отсутствия; само бытие нужно помыслить какприсутствие или отсутствие, исходя из возможно­сти игры, а не наоборот» [3,464]. Присутствие, составляющее ранее безусловный центр структуры, теперьвоспринимается лишь как элемент в движущейся цепи различий, — Деррида, каквидим, не довольствуется сменой оппозиций (присутст­вие — отсутствие), авыходит на более сущностный, критический для современно­го мышления уровеньблагодаря концепции игры как основы различий.

Обобщая все перечисленныеантиномии и понятийные сломы, Деррида рисует в конце эссе картину двухкультурных традиций толкования поня­тий «знак», «структура», «игра»,«интерпретация». Первая стремится расшифровать и мечтает обрести истину,полноту присутствия, надежное основание, истоки и положить конец игре. Втораятрадиция более не ищет утраченные истоки, утверждает игру и мир непогрешимыхзнаков, лишен­ных истины и истоков, открытых.для активной интерпретации.

Вынужденное соседство,погружение в общий материал обеих традиций по­рождает уникальную ситуацию вкультуре XX века. Игровая традиция, стремясь децентрировать классическиекатегории и утвердить мир веселых знаков, все-таки оперирует сложившимся языкоми философским инструментарием. «… Выход за пределы философии заключается не в том,чтобы перевернуть по­следнюю страницу философии (что чаще всего оборачиваетсяпросто дурным философствованием), а в том, чтобы некоторым определенным образомпродол­жить читать философов» [3, 459].

Описанныеметодологические трудности имеют несколько последствий, оп­ределяющих стильпостмодернистского мышления. Это «приговоренность» к тра­диции, вынужденноеповторение известного, присвоение, выражение себя через разрушение другого,интертекстуальность. Напряженность контекста отражает спе­цифику творческогомомента в постмодернизме: новая мысль может воспринимать­ся только на скрещенииуже известных идей, в процессе ориентации в культурном пространстве. Ссылки,цитаты, термины — не модный «джентльменский набор», а существенный компонент итворчества, и восприятия. Авторская индивидуальность выражается скорее всловах, в оттенках: никто не спутает, скажем, «дом бытия» Хайдеггера с«различиями» и «следами» Деррида. Подобные слова становятся символическимипредставителями концепций, и неудивительно, что большинство современныхфилософов «зациклены» на языке, на игре слов. Индивидуальность об­наруживается вразличии, на изломе языка: в пародиях, в шпатах, в иллюзиях, в хитрыхкомбинациях, в повторениях. Язык предстает как хранилище «отложен­ных»,«снятых» смыслов, и потому для философа очень важно «слушать» язык. Но основноесвойство постмодернизма в том, что он несводим к фиксированной доми­нанте. Эгообязательно игра, полистилистика, активное взаимодополнение различ­ных философскихи художественных систем. Динамическое соприкосновение сти­лей порождает общее интертекстуальноепространство, в котором невозможно «чистое» переживание изолированного смыслаили эстетического импульса.

Игру можно постичь толькоиграя. Да и метафизика, если хочет обернуться мета­физикой игры, должна, преждевсего, стать игрой метафизики. Игра есть правило фи­лософии — таково убеждениесовременного постмодернизма.

С точки зрения классической,традиционной ментальности, постмодернизм — это ужасное время, которое разрушаетличность и лишает общество внутреннего ядра, а человека — устойчивости. Но длячеловека своего мира современное общество предстает как единственно возможнаяреальность, в которой не только можно жить, но и быть счастливым. Этомупомогает особое понимание игры как открытого для направленности движения,свободной от целеполагания трансформации. Игры процессов изменения, игрывариантов развития. Не жесткая направленность, обусловленная целеполаганием, асвободная игра. Однако хаос и анархия отсутствуют в игре. Исход игрынепредсказуем, но сам ход игры упорядочен. Экономические, социальные отношениятоже могут объясняться игровой методологией. Некие новые взаимно принятыеусловия и правила игры более действенны во многих взаимоотношенияхэкономических субъектов. Например, то, что мы называем “коррупцией” на самомделе есть новая реальность экономических отношений, в определенном смыслеупорядоченная и понятная тем, кто в нее погружен. Миф о тотальнойбезнравственности государственных чиновников порожден традиционалистскимсознанием, бессильным объяснить новую реальность.

Итак, заканчивая реферат, я пришел квыводу, что непреходящий интерес к игре и ее универсальному характерузаключается в том, что она явление эстетическое, а мир, организуемый поправилам игры, — мир завораживающей иллюзии. Не всеми участникамивоспринимаемый как прекрасный, но для Наблюдающего (зрительно или мысленно)предстает как величайшее зрелище.

1.   Вайнштейн О.Б. Философские игрыпостмодернизма // Апокриф. -­­­­ 1991. — N 2.

2.   Вайнштейн О.Б. Постмодернизм: историяили язык? // Вопросы философии. — 1993. — №3

3.   Деррида Ж. Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук//Деррида Ж. Письмо и различие.- М., 2000.

4.   Деррида Ж. Шпоры: стили Ницше //Философские науки. — 1991.- №3-4.

5.   Гадамер Х.-Г. Истина и метод. — М.,1988.

6.   Гильмутдинова Н.А. Философские игрыпостмодернизма // Вестник УлГТУ. – 2002. — №2.

7.   Кутырев В.А. Культура и технология:борьба миров. – М.:«Прогресс – традиция». – 2001, 240 с.

8.   Финк Е. Основные феноменычеловеческого бытия // Проблемы человека в западной философии. М.: «Прогресс».– 1988. – с.357-403

9.   Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. — М.: «Прогресс – академия».– 1992, 464 с.