Реферат: ОСНОВНЫЕ МОТИВЫ ЛИРИКИ К. Д. БАЛЬМОНТА 9 страница
Символизм Белого – особая экстатическая форма переживания действительности, «ежесекундные отправления в бесконечность» от каждого слова, образа.
Как и для Блока, для Белого важнейшая нота творчества – любовь к России. «Гордость наша в том, что мы не Европа или что только мы подлинная Европа», – писал Белый после поездки за границу.
48. Дневник И. Бунина «Окаянные дни» и «Несвоевременные мысли» М. Горького.
В годы революции и гражданской воины его отчаянные тревоги вылились в дневнике под красноречивым названием «Окаянные дни», который Бунин писал в Москве, а потом в Одессе, спасаясь от большевиков (1918-1920 годы).
«Окаянные дни» проникнуты нестерпимой болью и отчаянием от сознания, что Россия, со «всей прелестью» ее, гибнет, и жгучим сарказмом в адрес тех, кто революцию делает. Исходное убеждение писателя: все революции вообще — «кровавая игра», которая толкает народ «из огня да в полымя». Русская революция семнадцатого года воспринимается как «вакханалия» жестокости — насилия, грабежей, расстрелов, как явление асоциальное, точно разгулявшаяся стихия в духе бунта Стеньки Разина, который был типом прирожденного разрушителя и «не мог думать о социальном» .
Горчайший опыт Бунина отливается в слова, звучащие рефреном и итогом «Окаянных дней»: «Опозорен русский человек» — и — еще отчаяннее и глобальнее — «опротивел человек»: «Опротивел человек! Жизнь заставила так остро почувствовать, так остро и внимательно разглядеть его, его душу, его мерзкое тело. Что наши прежние глаза — как мало они видели, даже мои!»
«Святейшее из званий», звание… человек», «опозорено как никогда. Опозорен и русский человек».
«Прежние глаза», по признанию Бунина, как оказалось, видели мало, и теперь, в эпоху мировых катаклизмов XX века. потребовалось от писателя зрение иное, умноженное в зоркости и мудрости.
Мысли о России в публицистике И. Бунина и М. Горького
Их судьбы пересеклись в конце 19 века и разошлись навсегда к концу 10-ых годов 20 века. Дальнейшему сближению способствовала совместная работа в журнале «Жизнь», издательстве «Знание», постоянное общение в литературном кружке «Среда», регулярная переписка художников. Встречи Бунина и Горького на Капри в 1909-1913 годы станут лучшей порой их дружеских отношений. В эти годы прослеживаются параллели в творчестве писателей. В произведениях этих лет художники обращаются к теме России, народа, грядущих перемен, духовности.
Попытка сопоставления публицистических произведений И.Бунина и М.Горького была предпринята в книге Ю.Мальцева, выпущенной в Париже.
Публицистические произведения «Окаянные дни» и «Несвоевременные мысли» создавались в одно время, 1917-1919 годы, и отразили впечатления художников от той реальности истории нашего отечества, которую мы сегодня называем Великой Катастрофой.
«Несвоевременные мысли» публикуются в газете «Новая жизнь» с апреля 1917 года по июль 1918 года. За эти публикации газета подверглась критике со стороны Ленина и большевиков, поэтому была закрыта. Разрозненные записи дневника И.Бунина опубликовала берлинская газета «Руль» в 1921 году. Эти записи были продолжены наблюдениями, что составило книгу «Окаянные дни» Впервые книга появляется в 1925 году на страницах газеты «Возрождение» в Париже.
И.Бунин и М.Горький выбирают дневниковую форму. Возможно этому способствовало то, что в дневнике можно передавать свои непосредственные размышления о происходящем, запечатлеть на бумаге тот момент жизни, который врезался в память навсегда. Бунин еще в 1916 году писал: «Дневник — одна из самых прекрасных литературных форм. Думаю, что в недалеком будущем эта форма вытеснит все прочие» Действительно, к дневникам обращаются В.Гиппиус, А.Ремизов, М.Цветаева. Дневник представляет собой литературно-бытовой жанр.
«Окаянные дни» состоят из двух частей, показывающих Москву 1918 года и Одессу 1919 года. «Несвоевременные мысли» — дневник революции, передающий ежедневные впечатления 1917-1918 годов, которые были напечатаны в эти же годы. Повествование в произведениях ведется от лица писателя в виде датированных записей. У Бунина запись дана в порядке следования, но иногда между днями наблюдаются большие интервалы. Например, за записью от 7 января 1918 года следует заметка от 5 февраля 1918 года. Заметки Горького также датированы, но расположение статей не совпадает с хронологической последовательностью их публикаций в газете: автор пошел на нарушение хронологии для того, чтобы придать книге иную логическую последовательность. Бунин фиксирует факты из жизни, которые наблюдал сам на улицах Москвы и Одессы. В первой части (московской) преобладают зарисовки уличных сцен, обрывки диалогов, слухов, газетных сообщений. Во второй (одесской) части мы слышим голос самого автора, он размышляет о судьбе России, о личных переживаниях, снах, воспоминаниях. У Горького прослеживается связь каждой статьи с реальным фактом, жизненным событием, общественным явлением, газетной публикацией, только что полученным письмом. Эти заметки глубоко «личные», в них запечатлены дорогие, близкие или ненавистные, горькие факты и явления, чувства и переживания. Бунин писал свой дневник для себя, он не был рассчитан изначально для публикации, но сложившиеся обстоятельства изменили решение писателя. Горький предназначал свои заметки для публикации в газете, предусматривал широкого читателя. Событиям личной жизни в этих произведениях отведено незначительное место. Бунин при обработке собственных дневниковых записей убрал все бытовые детали личной жизни, все свидетельства растерянности. Он усилил описания ужасов как физических, так и идеалогических, сгущая атмосферу грубости, невежества и злобы. У Горького события личной жизни не освещаются, его статьи заключают в себе критические размышления о революции, культуре, русском народе. У писателя все переведено на язык публицистики, все подчинено газете, текущему моменту. Отличительная особенность «Окаянных дней» в том, что Бунин реагирует на всю разворошенную жизнь. В его книге много «нейтрального» материала, воспоминаний о прошлом, пейзажей, чего нет у Горького. Он замечает такие детали, которые в газете были бы неуместны: «дама в пенсне», «молодой офицер», который покраснел, потому что не может заплатить за билет. Эти трогательные подробности очеловечивают грозные и страшные события. Бунин не раз записывает, как он сам остро их переживает, так остро, что испытывает физическую боль, «горячечное напряжение всех последних и душевных сил...»: газету разворачивает «прыгающими руками», а потом вдруг чувствует, что «бледнеет, что пустеет темя, как перед обмороком...».
Неслучаен выбор названия книги — «Окаянные дни». «Окаянный» — проклятый, нечестивый, преданный общему поруганию, преступный. «Окаянный» — созвучно с библейским именем братоубийцы Каина, человека, который первым на Земле пролил родную кровь, тем самым осквернив весь род людской, породив ненависть человека к человеку… Второе значение слова «окаянный» — ненастоящий, несчастный, жалкий, погибший духовно. В дневнике Бунина передан не только гнев на революцию и большевиков, но и жалость, боль за Россию, ее народ, ее культуру, гибель прошлого и ужас настоящего. Ради ее спасения взялся он за перо, желая «указать на страшную болезнь, поразившую общество; распадение душ, совести, веры, языка, утверждение принципа „все позволено“ во всей массе народа, что равносильно самоуничтожению.»
Горький в заголовке дневника запрограммировал многозначность, которая будет наблюдаться в каждой статье и в их совокупности. Автор, как будто признающий несвоевременность своих мыслей и тут же упрямо продолжающий их излагать, оказывается и в границах исторически конкретного времени и одновременно разрушающим эти границы. Под своевременно разумеется радоваться революции, приветствовать ее: «Несвоевременные» противоположны этому значению.
Они критиковали то, что сильно омрачало революцию: непоследовательность, неорганизованность, анархизм. Автор считает своевременным вмешательство в тяжелый процесс рождения революционной России. Одна из главных причин создания несвоевременных мыслей: «дать пример объективного отношения к большевикам и предупредить их о вреде захваливания и лести, о необходимости самокритики и критического отношения ко всему — даже к народу». Справедливая критика — главное условия здорового развития общества. Поэтому самое тревожное впечатление Горького о новой власти — это ее боязнь критики, боязнь правды. Едва ли не в каждой публикации он призывает: «Нужны вожди, которые не боятся говорить правду в глаза». Октябрьский переворот вызывает у него впечатления самые мрачные, предчувствия самые грустные. В дни переворота он произносит речи, преисполненные трагического звучания: «Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути к „социальной революции“ – на самом деле это путь к анархии, к гибели пролетариата и революции».
Критическое отношение к действительности в произведении Бунина направлено, главным образом, против новой власти, которую он называл «кучкой авантюристов, считающих себя политиками». О вождях революции Бунин высказывается неоднократно и безжалостно. Вот начальник, с которым Ивану Алексеевичу приходится непосредственно общаться — «комиссар дома». Высокий чин этот человек получил только потому, что был самым молодым и неимущим из квартирантов.
М.Горький также обращает самый пристрастный взор в сторону русского человека у власти. «И я особенно подозрительно, особенно недоверчиво отношусь к русскому человеку у власти, — недавний раб, он становится самым разнузданным деспотом, как только приобретает возможность стать владыкой ближнего своего».
Нелестные и невеселые мысли высказывает М.Горький о деятельности людей у власти. Он видит как «вожди взбунтовавшихся мещан» «всячески пропагандируют всеобщее равнение на моральную и материальную бедность». Горький отмечает, что «развивается воровство, растут грабежи, бесстыдники упражняются во взяточничестве так же ловко как делали это чиновники царской власти; темные люди, собравшиеся вокруг Смольного, пытаются шантажировать запуганного обывателя. Грубость представителей „правительства народных комиссаров“ вызывает общие нарекания, и они — справедливы. Разная мелкая сошка, наслаждаясь властью, относится к гражданину как к побежденному, то есть так же, как относилась к нему полиция царя. Орут на всех, орут как будочники в Конотопе или Чухломе». Революция не сделала людей честнее, не несет в себе признаков духовного возрождения человека. Горький приходит к неутешительному выводу, что совершилось только перемещение физической силы. Бунин отмечал, что к власти пришли «вчерашние изгои, которые искренне ненавидели прошлое, и свое личное, и всей России. И в то же время любыми средствами, чаще всего кровавыми, отстаивали свое новое положение: возможность распоряжаться не только своим имуществом, но и чужими жизнями; сидеть в личных кабинетах; пользоваться безотказной любовью секретарш и актрис; распределять блага среди родных и знакомых; устраивать на теплые местечки детишек и родственников. Но чтобы легче насаждать новое, следовало как можно быстрее уничтожить память о прошлом». Деятельность революционного правительства после 1917 года направлена на уничтожение памятников царей, генералов, независимо от их художественной ценности, исторического значения. Бунин собирает подобные факты, их много в «Окаянных днях». Так в Киеве «приступлено к уничтожению памятника Александра Второго. Знакомое занятие, ведь еще с марта 1917 года начали сдирать орлы, гербы...». Бунин часто встречает залепленные грязью вывески. На них замазаны слова, напоминающие о прошлом: «императорский», «величайший». От разрушения символов царской России революционное правительство перейдет к физическому уничтожению людей, которые являются представителями той России. Выступления революционных вожаков с предложением «употреблять буржуев вместо лошадей для перевозки тяжестей» встречаются бурными аплодисментами. На улице могут убить ни за что и старика, соратника Брусилова, и медсестру, прошедшую всю войну, и ребенка. Писатель тяжело переживал происходящее в стране. Истинными виновниками ненужного и бессмысленного кровопролития называет правительство большевиков, тех, кто разжег в народе ненависть, развратил ломкой старого порядка.
Прямо обвиняет правительство народных комиссаров и М.Горький, так как оно плохо знает русскую психологию, которая после четырехлетней войны сделалась еще более темной, злобной. «Г.г. народные комиссары совершенно не понимают того факта, что когда они возглашают лозунги „социальной“ революции — духовно и физически измученный народ переводит эти лозунги на свой язык несколькими краткими словами:
-Громи, грабь, разрушай...»
Бунин, как и Горький, отвергал насилие. Никакими высокими целями не оправдано убийство, Бунин не может простить его ни конкретным людям, ни партии: «В этом и весь секрет большевиков — убить восприимчивость». Революция обесценила жизнь человека, она стала игрушкой в руках так называемых «революционеров». Ежедневным явлением стали уличные «самодуры, поражающие быстротой вынесения приговора и жестокостью».
«Будьте человечнее в эти дни всеобщего озверения!»- призывал Горький.
Важнейший мотив книги Бунина — отстаивание общечеловеческих ценностей, которые попирались в «окаянные дни». Для И.Бунина революция стала не только «падением России», но и «падением человека», она разлагает его духовно и нравственно. Огромный исторический сдвиг, произошедший в стране, выворачивает гигантские пласты, срезает верхний тонкий культурный слой почвы, приносит невиданные «типы улицы». Горький выделяет в народе два типа представителей революции. Это — революционер на время и вечный революционер. «Вечный революционер -… это гений, который разрушая истины, созданные до него, творит новое, или скромный человек, спокойно уверенный в своей силе, сгорающий тихим, иногда почти невидимым огнем, освещая пути к будущему.Революционер на время, для сего дня — человек, с болезненной остротой чувствующий социальные обиды и оскорбления. (...)По его словам „русский народ органически склонен к анархизму: что он пассивен, но — жесток, когда в его руки попадает власть; что прославленная доброта его души — Карамазовский сентиментализм, что он ужасающе невосприимчив к внушениям гуманизма и культуры...“ Горький осуждает свой народ за невежество, нелюбовь к труду, но другим он быть не мог. „Условия, среди которых он жил, не могли воспитать в нем ни уважения к личности, ни сознания прав гражданина, ни чувства справедливости,- это были условия полного бесправия, угнетения человека, бесстыднейшей лжи и зверской жестокости“. Одной из причин того, что русский человек все еще не может освободиться от наследия рабства, Горький считает „азиатскую косность, восточный пассивизм“. Народ жил руководствуясь глупой поговоркой: „День прошел и — слава Богу!“ Взгляд Бунина на русский национальный характер обусловлен „двойной“ природой русского человека: европейско-азиатской. В „Окаянных днях“ писатель определит эту двойственность так: „Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом — Чудь, Меря. Но и в том и другом есть страшная переменчивость настроений, обликов,“шаткость», как говорили в старину. Народ сам сказал про себя:«из нас, как из древа,- и дубина, и икона»,- в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев… Древнюю Киевскую Русь Бунин оплакивал и любил до самозабвения, азиатчину ненавидел. (...) азиатчина и… пыль засасывает Русь". Иван Алексеевич стремится осмыслить духовные законы, по которым жила Россия много веков.
Горький в определенный момент своего творчества, отрицает возможность назвать революцией происходящее «Нет,-в этом взрыве зоологических инстинктов я не вижу элементов социальной революции. Это русский бунт без социалистов по духу, без участия социалистической психологии». Революция, по мысли художника, была сделана для того, чтобы человеку жилось лучше и чтобы он сам стал лучше. Она же дала обратный результат — «полный простор всем дурным и зверским инстинктам, накопившимся под свинцовой крышей монархии, и, в то же время, она отбросила от себя, все интеллектуальные силы демократии, всю моральную энергию страны».
Горький также, как и Бунин, считал, что создатели новой жизни должны были предусмотреть этот взрыв душевной гадости, вызванный революцией, изучить историю России, чтобы овладеть знанием духовной сферы, духовных свойств материала.
Спасение России писатели-современники представляют по-разному. Горький — в необходимости обьединения демократии, потому что только она «позволит спасти революцию от полной гибели, поможет ей одолеть внутреннего врага и бороться с внешним». Важная роль в этом процессе отводится русской интеллигенции, которая должна будет «взять на себя великий труд духовного врачевания народа». И.Бунин видит спасение в самих людях, в возвращении к Божьему образу и подобию. Он вообще смотрит на жизнь с позиций православного Христианства, этим обьясняется «высокая», библейская лексика, а также частые цитаты из Библии. Более всего невыносимо для Бунина сознание ниспровержения святынь, насилия над церковью и уничтожение религии. Бунин говорит о спасении души самого народа, о нравственном и духовном возрождении через возвращение к религии.
Для Горького публикация «Несвоевременных мыслей» явилась нравственным и гражданским подвигом. В то время выступления такого характера требовали большой смелости и мужества. Писатель оценивает совершающиеся события по законам совести и морали, а не по правилам политической борьбы и революционного насилия. Бунин как бы противопоставляет свои записи горьковским публикациям. Он обвиняет Горького в том, что он не смог предвидеть последствий революции. Это может отразиться на самом «буревестнике». «А если, не приведи Господи, большевики удержатся у власти, то они самому „буревестнику“ свернут шею
»Горький, видя, что делишки Ленина крепнут, кричит в своей газете: «Не сметь трогать Ленина!»- но тут же, рядом печатает свои «несвоевременные мысли», где поругивает Ленина (на всякий случай)..."- так Бунин оценивает его работу. Горький, в свою очередь, напишет о Бунине и его книге: «Очень плох И.А.Бунин в своих „Окаянных днях“. Бунин — умен по природе, достаточно образован. Видеть его в состоянии столь болезненного бешенства и обидно, и противно. И жаль художника. Пропал художник.» Писатели непримиримы в оценке друг друга.
В мыслях И.А Бунина и М.А.Горького о России много общего. Они нашли выражение в публицистических произведениях писателей, каждое из которых имеет форму дневника. Выбрана одна и та же тема — Россия, ее судьба, ее прошлое, настоящее и будущее. Бунин стремился осмыслить события 1917 — 1920 годов в аспекте русской истории, которую новые хозяева не знали, да и не хотели знать, и которую нельзя забывать потомкам. Благо России он мерил «высшей мерой», с позиции человеческой, религиозной. Он мыслил о развитии истинно национальных начал, основанных на ненасилии и культуре. Горький разделял позицию Бунина. Для него революция связана с развитием культуры, это — явление духовное, ведущее к очищению и возрождению человека. Он оценивает Октябрь, прежде всего, с морально-нравственной позиции. Горький, считавший революцию своим детищем, не принимает ее, так как она противоречит гуманистическим идеалам, лежащим в ее основе. Он убежден, что и формы и методы ее осуществления не соответствуют демократическим принципам, человеческой нравственности, гуманистической морали.
Писатели приходят к неожиданному выводу: революция произошла в силу слабости, а не силы народа; она представляет опасность, прежде всего, для самого народа, разлагая его духовно и нравственно.
Художников одинаково возмущает жестокость, лживость и низменность нового режима. Они отрицают насилие, террор грабежи, разрушение национального богатства России. Бессмысленное расхищение созданных другими ценностей является фактически ограблением страны, то есть самих себя.
49. Футуризм. Основные эстетические программы и поэтические группы.
О поэтическом течении:
Футуризм (от лат. futurum — будущее) — общее название художественных авангардистских движений 1910-х — начала 1920-х гг. XX в., прежде всего в Италии и России.
В отличие от акмеизма, футуризм как течение в отечественной поэзии возник отнюдь не в России. Это явление целиком привнесенное с Запада, где оно зародилось и было теоретически обосновано. Родиной нового модернистского движения была Италия, а главным идеологом итальянского и мирового футуризма стал известный литератор Филиппо Томмазо Маринетти (1876-1944), выступивший 20 февраля 1909 года на страницах субботнего номера парижской газеты «Фигаро» с первым «Манифестом футуризма», в котором была заявлена «антикультурная, антиэстетическая и антифилософская» его направленность.
В принципе, любое модернистское течение в искусстве утверждало себя путем отказа от старых норм, канонов, традиций. Однако футуризм отличался в этом плане крайне экстремистской направленностью. Это течение претендовало на построение нового искусства — «искусства будущего», выступая под лозунгом нигилистического отрицания всего предшествующего художественного опыта. Маринетти провозгласил «всемирно историческую задачу футуризма», которая заключалась в том, чтобы «ежедневно плевать на алтарь искусства».
Футуристы проповедовали разрушение форм и условностей искусства ради слияния его с ускоренным жизненным процессом XX века. Для них характерно преклонение перед действием, движением, скоростью, силой и агрессией; возвеличивание себя и презрение к слабому; утверждался приоритет силы, упоение войной и разрушением. В этом плане футуризм по своей идеологии был очень близок как правым, так и левым радикалам: анархистам, фашистам, коммунистам, ориентированным на революционное ниспровержение прошлого.
Манифест футуризма состоял из двух частей: текста-вступления и программы, состоявшей из одиннадцати пунктов-тезисов футуристической идеи. Милена Вагнер отмечает, что «в них Маринетти утверждает радикальные изменения в принципе построения литературного текста — «разрушение общепринятого синтаксиса»; «употребление глагола в неопределенном наклонении» с целью передачи смысла непрерывности жизни и упругости интуиции; уничтожение качественных прилагательных, наречий, знаков препинания, опущение союзов, введение в литературу «восприятия по аналогии» и «максимума беспорядка» — словом, все, направленное к лаконичности и увеличению «быстроты стиля», чтобы создать «живой стиль, который создается сам по себе, без бессмысленных пауз, выраженных запятыми и точками». Все это предлагалось как способ сделать литературное произведение средством передачи «жизни материи», средством «схватить все, что есть ускользающего и неуловимого в материи», «чтобы литература непосредственно входила во вселенную и сливалась с нею»…
Слова футуристических произведений полностью освобождались от жестких рамок синтаксических периодов, от пут логических связей. Они свободно располагались в пространстве страницы, отвергая нормативы линейного письма и образуя декоративные арабески или разыгрывая целые драматические сцены, построенные по аналогии между формой буквы и какой-либо фигурой реальности: гор, людей, птиц и т. д. Таким образом, слова превращались в визуальные знаки…«
Заключительный, одиннадцатый пункт «Технического манифеста итальянской литературы» провозглашал один из важнейших постулатов новой поэтической концепции: «уничтожить Я в литературе».
«Человек, совершенно испорченный библиотекой и музеем <...> не представляет больше абсолютно никакого интереса… Нас интересует твердость стальной пластинки сама по себе, то есть непонятный и нечеловеческий союз ее молекул и электронов… Теплота куска железа или дерева отныне более волнует нас, чем улыбка или слеза женщины».
Текст манифеста вызвал бурную реакцию и положил начало новому «жанру», внеся в художественную жизнь возбуждающий элемент — кулачный удар. Теперь поднимающийся на сцену поэт стал всеми возможными способами эпатировать публику: оскорблять, провоцировать, призывать к мятежу и насилию.
Футуристы писали манифесты, проводили вечера, где манифесты эти зачитывались со сцены и лишь затем — публиковались. Вечера эти обычно заканчивались горячими спорами с публикой, переходившими в драки. Так течение получало свою скандальную, однако очень широкую известность.
Учитывая общественно-политическую ситуацию в России, зерна футуризма упали на благодатную почву. Именно эта составляющая нового течения была, прежде всего, с энтузиазмом воспринята русскими кубофутуристами в предреволюционные годы. Для большинства из них «программные опусы» были важнее самого творчества.
Хотя прием эпатажа широко использовался всеми модернистскими школами, для футуристов он был самым главным, поскольку, как любое авангардное явление, футуризм нуждался в повышенном к себе внимании. Равнодушие было для него абсолютно неприемлемым, необходимым условием существования являлась атмосфера литературного скандала. Преднамеренные крайности в поведении футуристов провоцировали агрессивное неприятие и ярко выраженный протест публики. Что, собственно, и требовалось.
Русские авангардисты начала века вошли в историю культуры как новаторы, совершившие переворот в мировом искусстве — как в поэзии, так и в других областях творчества. Кроме того, многие прославились как великие скандалисты. Футуристы, кубофутуристы и эгофутуристы, сциентисты и супрематисты, лучисты и будетляне, всеки и ничевоки поразили воображение публики. «Но в рассуждениях об этих художественных революционерах,- как справедливо отмечено А. Обуховой и Н. Алексеевым,- часто упускают очень важную вещь: многие из них были гениальными деятелями того, что сейчас называют «промоушн» и «паблик рилэйшнз». Они оказались провозвестниками современных «художественных стратегий» — то есть умения не только создавать талантливые произведения, но и находить самые удачные пути для привлечения внимания публики, меценатов и покупателей.
В прессе футуристов часто обвиняли в корыстолюбии. Например: «Нужно отдать справедливость господам футуристам, кубистам и прочим истам, они умеют устраиваться. Недавно один футурист женился на богатой московской купчихе, взяв в приданое два дома, экипажное заведение и… три трактира. Вообще декаденты всегда как-то „фатально“ попадают в компанию толстосумов и устраивают возле них свое счастье…».
Однако в своей основе русский футуризм был все же течением преимущественно поэтическим: в манифестах футуристов речь шла о реформе слова, поэзии, культуры. А в самом бунтарстве, эпатировании публики, в скандальных выкриках футуристов было больше эстетических эмоций, чем революционных. Почти все они были склонны как к теоретизированию, так и к рекламным и театрально-пропагандистским жестам. Это никак не противоречило их пониманию футуризма как направления в искусстве, формирующего будущего человека,- независимо от того, в каких стилях, жанрах работает его создатель. Проблемы единого стиля не существовало.
«Несмотря на кажущуюся близость русских и европейских футуристов, традиции и менталитет придавали каждому из национальных движений свои особенности. Одной из примет русского футуризма стало восприятие всевозможных стилей и направлений в искусстве. «Всечество» стало одним из важнейших футуристических художественных принципов.
Русский футуризм не вылился в целостную художественную систему; этим термином обозначались самые разные тенденции русского авангарда. Системой был сам авангард. А футуризмом его окрестили в России по аналогии с итальянским«. И течение это оказалось значительно более разнородным, чем предшествующие ему символизм и акмеизм.
Это понимали и сами футуристы. Один из участников группы «Мезонин поэзии», Сергей Третьяков писал: «В чрезвычайно трудное положение попадают все, желающие определить футуризм (в частности литературный) как школу, как литературное направление, связанное общностью приемов обработки материала, общностью стиля. Им обычно приходится плутать беспомощно между непохожими группировками <...> и останавливаться в недоумении между «песенником-архаиком» Хлебниковым, «трибуном-урбанистом» Маяковским, «эстет-агитатором» Бурлюком, «заумь-рычалой» Крученых. А если сюда прибавить «спеца по комнатному воздухоплаванию на фоккере синтаксиса» Пастернака, то пейзаж будет полон. Еще больше недоумения внесут «отваливающиеся» от футуризма — Северянин, Шершеневич и иные… Все эти разнородные линии уживаются под общей кровлей футуризма, цепко держась друг за друга! <...>