Реферат: От самодержавия к думской монархии 5 страница

Не имея абсолютного большинства, кадеты тем не менее сумели провести своих кандидатов на посты председателя (С.А. Муромцев), обоих его товарищей (кн. П.Д. Долгоруков и Н.А. Гредескул), секретаря (кн. Д.И. Шаховской). Кадетами были 2/3 членов президиума Думы более половины членов различных комиссий, в том числе председатели 7 постоянных и 15 временных комиссий. На роль «мозгового центра» фракции «как-то сами сооою выдвинулись» Милюков (он не был членом Думы и участвовал в ее деятельности, находясь в ложе прессы или в буфете), М.М. Винавер и Ф.Ф. Ко-кошкин'". Нужно признать, что руководство партии еще до начала работы Думы поставило перед собой чрезвычайно сложную задачу. Апрельский с-ьезд кадетов продемонсгр^в^^ ™^™м «настроения страны» большинство его участников (а значит, и дум-

ской фракции) даже и не думало о сотрудничестве с правительством. Речь шла о предъявлении власти требований, которые та, если желала остаться властью, конечно, удовлетворить не могла. По мнению Милюкова, «пусть конфликт грозит; пусть даже он неизбежен. Но нужно создать для него наиболее благоприятную почву. Нужно успеть дать материал стране для суждения о смысле конфликта. Для этого нужно не только «быть в Думе», но и остаться там на более или менее продолжительное время». Иначе считало большинство делегатов съезда, полагая, что «следует просто игнорировать правительство, игнорировать и законы, изданные после 17 октября, игнорировать Государственный совет, провести всю нашу законодательную программу в форме «ультиматума» или «декларации»»138. Правительство должно уйти, а если оно этого не сделает, в дело вступит «народ». Прав был В.А. Маклаков, когда утверждал, что причиной борьбы между Думой и правительством «была не «конституция», не программа «либеральных реформ»; характерной причиной было отношение к революции»139.

В этих условиях в плане тактики кадетской партии речь могла идти лишь о внешнем соблюдении конституционных форм с тем, чтобы не дать власти повода для преждевременного роспуска Думы. Содержание же кадетских требований и, главное, настроение депутатов настолько противоречили этим формам, что задача Милюкова и Винавера (Кокошкин занимался главным образом общими вопросами) заключалась в постоянном и неослабном контроле за тем, что з нормально функционирующем парламенте, как правило, определяется само собой. Учитывая же, что добиться большинства кадеты могли, лишь заручившись поддержкой слева, в их задачи входила также выработка «общей линии» с трудовиками.

Эта вторая по численности и значению фракция Думы не отличалась ни сплоченностью, ни ясностью программы. Она включала в себя не только занимающихся сельским хозяйством крестьян (42 человека), но и народнически настроенных интеллигентов (26), рабочих и служащих (соответственно 19 и 15)140. Среди трудовиков первоначально оказались и те немногочисленные эсеры и социал-демократы, которые попали в число депутатов в качестве беспартийных. Но большинство фракции все-таки принадлежало действительно беспартийным крестьянам, для которых, как справедливо утверждал В. А. Оболенский, «весь смысл Государственной думы заключался в надежде получить при ее посредничестве в свое владение помещичьи земли», а потому в центре внимания Трудовой группы находился именно аграрный вопрос. Выступления трудовиков по политическим проблемам отличались простотой и радикализмом, а решения во многом определялись лидерами группы — А.Ф. Аладьи-ным, СВ. Аникиным, И.В. Жилкиным, Ф.М. Онипко (первые трое составили «триумвират», подобный кадетскому). В отличие от Ала-

дьина, «типичного авантюриста, делавшего карьеру на революции»141, и, стоит добавить, человека с весьма интересной судьбой142, Аникин и Жилкин были, по оценке Милюкова, «люди совестливые и скромные». «Аникин, — вспоминал Оболенский, — выступал в Думе с демагогическими речами. Других, за недостатком настоящей культурности, он произносить не мог. Но демагогия его была вполне искренняя… Его речи нравились крестьянам, ибо в них чувствовалась подлинная мужицкая ненависть к привилегированным классам общества...»143 Тактика трудовиков определялась убеждением, «будто вся страна «стихийно-революционно» настроена… Дума, по их мнению, и не могла быть «государственным установлением», она должны была просто стать органом революционной стихии»144.

Естественно, что кадеты восприняли основную массу трудовиков (за исключением убежденных левых) как возможный объект для обработки и, так сказать, культуртрегерского воздействия, полагая, по словам Винавера, что «вся эта лава, весьма раскаленная, не будучи захвачена в определенное русло, могла только снести те устои, на которых воздвигнуто новое, крайне непрочное здание нашей парламентской жизни»145. Трудовики действительно не желали соблюдать «парламентских форм», а многие из них их просто не понимали, точнее, понимали по-своему. Когда на повестке дня оказался аграрный вопрос, в прения записалось огромное количество крестьян, причем тем из них, кто не успел или не захотел выступить, избиратели по возвращении домой устроили настоящую обструкцию, обвинив в неисполнении своего долга.

«Борьба за трудовиков» с представителями революционных партий, собственно, и составляла основное содержание внутридумской работы кадетского руководства, метко названной Милюковым «тканью Пенелопы или работой Сизифа». «Это помогало «тянуть» работу Думы… — вспоминал он, — но отнюдь не содействовало изменению ее общего политического направления»146. Трудовики сопротивлялись. Происхождение,'мировоззрение, житейский опыт -все это тянуло их «налево». Все большее влияние на них завоевывали социал-демократы, что отражалось и на результатах голосований147. Винавер не без основания утверждал, что по мере развития событий в поведении трудовиков все отчетливее проявлялись «отрицательное отношение к кадетской тактике бережения Думы при одновременном отрицании и противоположной революционной внедумской тактики...»148

Значение социал-демократов в этой борьбе особенно выросло после некоторой корректировки их отношения к Думе. 10-25 апреля в Стокгольме состоялся IV съезд РСДРП. Несмотря на свой объединительный характер, съезд выявил, по выражению одного из лидеров меньшевиков П. Б. Аксельрода, «принципиальный антагонизм» между двумя течениями в партии. Большевики настаивали на

том, что революция приближается к новому мощному подъему и в этих условиях и легальная борьба, и сотрудничество с либералами пагубны для ее развития; меньшевики придерживались противоположных позиций. Острые прения развернулись на съезде по аграрному вопросу, причем оказалось, что обе фракции имеют достаточно абстрактные, схематичные и едва ли способные привлечь крестьян представления о необходимой аграрной реформе. Меньшевистская «муниципализация» в этом смысле едва ли сильно отличалась от большевистской «национализации»149. В целом же съезд продемонстрировал, что социал-демократы не только не руководят революцией, но и реагируют на происходящее в стране с явным запозданием и не вполне адекватно.

В соответствии с решениями съезда социал-демократы могли выставлять свои кандидатуры на выборах в Думу (там, где они еще не состоялись). Так в Думу попали 5 меньшевиков, выбранных в Грузии. Именно после их прибытия в Петербург 12 июня организационно оформилась социал-демократическая фракция (18 человек, руководитель — Н.Н. Жордания). В рамках меньшевистской думской тактики, при всей ее противоречивости, Дума рассматривалась не как законодательное собрание, а как «организующий центр революции» (А.Н. Потресов). Неудивительно, что ЦК РСДРП в одном из директивных документов еще в мае предлагал партийным организациям, воздержавшись от уличных выступлений, настойчиво разжигать конфликты Думы с правительством, вести дело к ее разгону, а тогда уже «принять участие в восстании и двинуться возможно больше вперед, выставляя самые крайние лозунги»150.

Аналогичную позицию в отношении Думы заняли эсеры. Прошедшие в нее члены партии расположились на левом фланге Трудовой группы. Правда, эсеры резко отрицательно отнеслись к кон-ституированию социал-демократической фракции, полагая, что тактика социал-демократов лишь дробит «революционный лагерь». Приходилось им считаться и с отсутствием единства в собст-' венных рядах, ведь многие трудовики тяготели, скорее, к относительно умеренной, энесовской программе (сама Трудовая народно-социалистическая партия оформилась позже, уже после роспуска Думы).

Правее кадетов находилась немногочисленная группа октябристов, часть которой в конце мая преобразовалась в Партию мирного обновления. Тот факт, что ее лидер авторитетный гр. П.А. Гей-ден «совершенно для себя неожиданно оказался не в левом центре, где ему быть надлежало, а на крайнем правом фланге»151, еще раз свидетельствовал о радикализме состава Думы. По европейскому обычаю, место в зале заседаний Таврического дворца воспринималось как знак партийной принадлежности, и нельзя не признать характерным, что «провинциальные кадеты из… революционного по-

зерства стремились сесть как можно левее, а опоздавшие с большим неудовольствием размещались на центральных и правых скамьях»15-.

Даже краткий рассказ о раскладе сил в I Думе был бы неполным без характеристики ее председателя. Сергей Александрович Муромцев, блестящий юрист и профессор Московского университета, по общему мнению, был прирожденным председателем. Готовясь к исполнению своей роли, он «выработал в себе манеры, жесты такие, какие, согласно его артистической интуиции, должна была иметь его председательская особа...»153. Отказавшись считать себя членом кадетской фракции, он на председательском месте ««священнодействовал», не вмешиваясь в ход занятий и ожидая, в своем пассивно-замкнутом величии, первых шагов и формальных обращений со стороны самих депутатов». Следствием этого, по признанию Милюкова, было то, что кадеты (и Дума в целом) лишились «естественного посредника в неизбежных столкновениях с властью»154. Так, Муромцев не поехал представляться Горемыкину, считая, что именно он, а не глава исполнительной власти, является вторым лицом в государстве. Впрочем, его позиция лишь отражала всеобъемлющее сознание своей значимости, господствовавшее в Думе.

Уже торжественный прием в Зимнем дворце 27 апреля, во время которого император обратился к думцам с короткой приветственной речью, обнаружил всю глубину отчуждения власти и «народа». Плохо скрываемая враждебность «лучших людей» потрясла Николая II и его окружение. Рассматривая «наглое лицо» одного из них (Ф.М. Онипко), Коковцов и Столыпин даже всерьез задались вопросом, нет ли у него при себе бомбы155. Зато на улице и по пути в Таврический дворец народных избранников ждали бурные приветствия и требования амнистии. В первой прозвучавшей в Думе речи И.И. Петрункевич говорил именно об амнистии. Выйдя же из дворца после первого заседания, депутаты оказались в густой толпе народа. «Я с трудом отдаю себе отчет в том, что затем происходило, — вспоминал Оболенсхий. — Чувствовал только какое-то восторженное состояние, сливавшее меня с уличной толпой. Помню, что какие-то незнакомые люди пожимали мне руки, а оказавшаяся рядом толстая незнакомая дама радостно крутила меня в своих объятьях...»156

Эта тональность сохранялась все 72 дня существования Думы. «Бурные заседания, красивые речи и… никакого следа в русском законодательстве»157. За время работы Думы в нее было внесено 16 правительственных и столько же депутатских законопроектов. Лишь 3.проекта вышли из комиссий, 2 из них были одобрены; и только 1 (об ассигновании 15 млн руб. пострадавшим от неурожая) стал законом (одобренный проект об отмене смертной казни был

отклонен Государственным советом)158. По мнению Оболенского, именно отсутствие будничной законотворческой деятельности, которая «лучше валериановых капель успокаивает нервы депутатов», повлияло на то, что они «находились в непрерывном нервном возбуждении»159. Думается, такое объяснение не совсем справедливо. Депутаты просто не пожелали бы принять успокоительного. Возбуждение все время подпитывалось извне, а ожидание очередных грандиозных свершений делало невозможной «рутинную» работу над законами. Наивно объяснять, как это делал В.А. Маклаков, судьбу Думы и тактикой кадетского руководства, которое также не могло не оказаться заложником (пусть и не совсем невольным) господствовавшего в Думе и за ее пределами настроения.

Ход работы I Думы неоднократно излагался в исторической литературе160. Поэтому есть смысл остановиться лишь на ключевых моментах ее истории. Первым из них стал ответный адрес на «тронную речь» императора — плод творчества упомянутого кадетского «триумвирата», содержащий основные положения кадетской программы. Принятый в результате бурных, но не слишком содержательных дебатов (трудовикам не очень нравился его «просительный тон», хотя, например, Гурко он казался «почти императивным»161), адрес содержал полуходатайства-полутребования установления ответственного министерства, упразднения Государственного совета, расширения законодательных прав Думы, отмены чрезвычайных законов и амнистии. Кроме того, Дума заявляла о сзоем намерении ввести всеобщее избирательное право, принять законы об основных «свободах», гражданском равенстве и неприкосновенности личности, отмене смертной казни, всеобщем бесплатном обучении, принудительном отчуждении частновладельческих земель, налоговой реформе, преобразовании местного управления и самоуправления. Упоминались также национальный и рабочий вопросы162. ,

Конечно, адрес фактически был обращен не к монарху или правительству, а к стране, демонстрируя перед ней решительность Думы. В «верхах» разошлись не в его принципиальной оценке (конечно, кадетские требования были неприемлемы для правительства), а лишь во мнении о том, как его принимать и что на него отвечать. В итоге было решено, что депутацию Думы император принимать не должен, а отвечать по существу и от своего имени следует председателю правительства163. Текст речи премьера был написан Гурко, разумеется, в достаточно непримиримом духе, и зачитан Горе-мыкиным 13 мая164. Как и следовало ожидать, реакцией депутатов было почти единогласное выражение правительству недоверия.

Достаточно быстро в центре внимания думцев, как и ожидалось, оказался аграрный вопрос. Кадетский проект принудительного отчуждения частновладельческих земель за вознаграждение, извест-

ный как «проект 42-х», был внесен в Думу 8 мая. Думается, нет необходимости опровергать аксиоматичное для советской историографии мнение о его пропомещичьем характере. Кадеты действительно не предлагали полного уничтожения помещичьего землевладения и бесплатной передачи крестьянам всех земель (чего от них и невозможно было ожидать), однако проект, при всей его неопределенности, открывал путь для самой широкой экспроприации частных земель с созданием «государственного земельного запаса» и наделением из него в пользование и за плату всех нуждающихся165. Его сугубо популистский характер, а также влияние на него народнических идей были очевидны. Нет никаких оснований считать, что в нем отразилась «борьба буржуазии за ограничение прав помещиков на монопольное владение земельной собственностью»166 и тем более что его реализация могла повести к «укреплению рациональной рыночной экономики» и что кадеты предлагали власти «спасительный для нее компромисс»167. Непонятно, как могли укрепить частную собственность ее огосударствление и дробление на множество мелких участков, сдаваемых государством в пользование крестьянам.

19 мая с возражениями думцам по поручению Совета министров выступили Стишинский и Гурко. Суть речи первого сводилась к тому, что отчуждение незаконно и главное — не может решить земельного вопроса, ибо, лишь незначительно (в целом примерно на треть) увеличив крестьянские наделы, приведет к варваризации земледелия, застою в сельском хозяйстве и падению товарного производства хлеба, да и получение земли лишь в пользование крестьян удовлетворить не сможет. Выступление Гурко было более ярким и убедительным. Указав на то, что невозможно, экспроприировав земли помещиков, оставить в неприкосновенности другие, в том числе крестьянские частные владения, он нарисовал картину всеобщего поравнения наделов до уровня менее 4 десятин, с иронией заметив, что даже 'социалистические теории имеют в виду не раздробление производительных сил, а наоборот, их объединение, предложение же кадетов означает не социалистический, а «первобытный» способ обеспечения социальной справедливости167.

С возражениями от имени кадетов выступил М. Я. Герценштейн, перемежавший не вполне корректные ссылки на зарубежный опыт государственного регулирования в аграрной сфере пророчествами о всеобщем крестьянском бунте. В дальнейшем дискуссия имела продолжение, причем, Думу ожидали и другие, гораздо более радикальные программы решения земельного вопроса. 23 мая был внесен известный трудовический «проект 104-х»169, предполагавший фактическую отмену частной собственности на землю и передачу ее в «общенародный земельный фонд», распоряжаться которым должны были «местные самоуправления, избранные всеобщим,

равным, прямым и тайным голосованием». Из этого фонда и предполагалось наделение всех трудящихся по трудовой норме. В основу проекта лег «программный документ», написанный А.В. Пеше-хоновым — одним из лидеров группировки народнических публицистов, оформившейся вокруг журнала «Русское богатство», а позднее составившей ядро партии народных социалистов. Различия между ними и эсерами заключались в данном вопросе в том, что энесы выступали за сохранение в собственности крестьян приобретенных ими земель (но не выше трудовой нормы), а также за выплату вознаграждения за принудительно отчуждаемые частные земли (в первую очередь опять-таки крестьянские). Несомненно, эти особенности и делали программу энесов гораздо более привлекательной для крестьян. Вместе с тем они нисколько не меняли ее утопического и революционного характера, который едва ли нуждается в комментариях170.

На следующий день был оглашен «проект 35-ти», предлагавший немедленное создание на местах упомянутых в предыдущем проекте земельных комитетов. Подписавшие его левые трудовики, действовавшие по инициативе лидера эсеров В. М. Чернова, несомненно, имели в виду дальнейшее революционизирование страны171. «Нам необходимо, — прямо заявлял по этому поводу Аладьин, — создать вне Думы такие силы, на которые мы могли бы рассчитывать в нужный момент, в момент конфликта»172. Наконец, 6 июня Дума услышала о «проекте 33-х», без экивоков и в полном виде озвучивавшем эсеровскую программу абсолютной ликвидации частной собственности на землю и ее всеобщее уравнительное распределение. В отличие от предыдущих этот проект был отвергнут без передачи в комиссию, работа же самой аграрной комиссии Думы вскоре зашла в тупик из-за невозможности совместить кадетский и трудовический проекты173.

Разумеется, в таких условиях внесение в Думу намеченной еще Витте пр«и деятельном участии Гурко программы, нацеленной'в первую очередь на ликвидацию общины, было по меньшей мере несвоевременным. И когда по настоянию Гурко отклоненный в апреле Государственным советом проект по этому поводу все-таки поступил на обсуждение Совета министров, против него «решительно восстал Горемыкин, а Столыпин не произнес в его защиту ни единого слова»174. Тем не менее 6 и 10 июня правительство внесло в Думу два аграрных законопроекта, предполагавших возможность выхода крестьян из общины и расширения их землевладения (не за счет частных земель). Они явно носили компромиссный характер, предполагая, например, упразднение земских начальников и одновременно сохранение неотчуждаемости крестьянских наделов. Проекты были рассчитаны «на привлечение крестьянства и либеральной оппозиции»175, но замыслы правительства потерпели пол-

ное фиаско. Дума демонстративно отхлонила их без передачи в комиссию, т.е. отказалась даже обсуждать их.

Сравнимой по значению с аграрной проблемой «болевой точкой» во взаимоотношениях народного представительства и власти, пожалуй, был только вопрос об ответственном министерстве. Конечно, Дума рассматривала и другие важные проблемы, однако законопроекты и об отмене смертной казни, неприкосновенности личности, свободе собраний и печати, которые в иных обстоятельствах, несомненно, привлекли бы всеобщее внимание, летом 1906 г. оценивались не столько с точки зрения их содержания, сколько как лишний аргумент в политической борьбе. Собственно, еще до начала работы Думы, полагая, что кадеты должны «избегать… острых столкновений, предоставив инициативу конфликта правительству», Милюков справедливо относил предложения о всеобщем избирательном праве и о «свободах» к числу «безопасных вопросов»176. Не задевая непосредственно власть, они, как считалось, не слишком заботят и «народ» (особенно крестьянство).

Знаменательно, однако, что и здесь кадеты встретили неожиданное и упорное противодействие слева. Так, кадетский законопроект о свободе собраний, предварительно обсуждавшийся 16-20 июня, подвергся резкой критике со стороны социал-демократов и трудовиков. Кадеты предлагали поставить свободу собраний в определенные рамки, и для закона это было совершенно естественно. Критики же имели в виду не законотворческое, а агитационное значение Думы. Один из проектов социал-демократов состоял поэтому всего из двух статей: первая провозглашала свободу собраний, вторая угрожала всяческими карами ее нарушителям177. Левые выступили против передачи кадетского проекта в комиссию, отвергая тем самым даже возможность его «улучшения», и лишь с большим трудом кадетам удалось добиться благоприятного исхода голосования. При этом, как признавал Винавер, критика слева «произвела даже некоторое замешательство» в их собственных рядах178.

I Дума явно оказалась в тупике. «Бесконечные речи по отдельным вопросам… вначале производившие сильное впечатление, стали утомлять, утомление ощущали и сами депутаты, и прежде всегда напряженно переполненный зал заседания, а также и места для публики все время пустовали», — вспоминал редактор кадетской «Речи» И.В. Гессен179. Вполне закономерно, что правительство после речи Горемыкина 13 мая перестало проявлять какой бы то ни было интерес к существу думских прений. По словам Коковцова, уже в середине мая все министры за исключением Извольского были единодушны, признавая, что работать с Думой невозможно. Вопрос, таким, образом, заключался лишь в выборе подходящего момента для ее роспуска. Важная роль при этом должна была принадлежать министру внутренних дел, владеющему необходимой информацией

о положении в стране. Столыпин же, считая роспуск Думы «совершенно неизбежным», поначалу предлагал «выжидательный способ действий»180.

В начале июня необходимость роспуска вновь обсуждалась Советом министров. Коковцов призывал к осторожности и терпению. Извольский и Кауфман высказались за компромисс с Думой, полагая, что ее «центр» (т.е. кадеты) удовлетворится, если будет сформировано правительство из умеренных чиновников и общественников. Особые надежды они возлагали на якобы наметившуюся в самой Думе «новую группировку партий». Остальные же члены правительства исходили из более трезвой оценки ситуации. По их мнению, ни «коалиционное», ни даже кадетское правительство не имело шансов ужиться с Думой, не согласившись «ей подчиниться», а это означало бы «повторение той политики, которую вел граф Витте с 17 октября по конец ноября, т.е. политики боязливых уступок и деморализации администрации при растущей дерзости революционных партий». Откладывать решение нельзя, следует лишь выбрать для роспуска «удачный момент» и законный повод181. Неизвестно, когда именно журнал Совета министров попал к императору (возвращен им он был только 15 июля). Если верить Коковцову, ни Столыпин, ни Горемыкин в беседах с Николаем II решительно в пользу немедленного роспуска не высказывались182. Да и сам министр финансов, судя по всему, не занимал столь определенной позиции, как ему хотелось представить в мемуарах. По сообщению Крыжановского, после принятия Советом министров решения о роспуске Думы Коковцов сказал: «О бирже я не говорю, на бирже будет полный крах, но что будет в России, что будет в С.-Петербурге?» На уверения окружающих, что ничего не будет и все пройдет спокойно, он презрительно пожимал плечами и отвечал: „Посмотрим, посмотрим“ с видом человека, идущего на гибель по воле Провидения»183.

Сторонниками сделки с кадетами' несколько неожиданно оказались дворцовый комендант Д. Ф. Трепов и министр двора В.Б. Фредерике. Трепов обсуждал с Коковцовым возможность образования «министерства доверия» еще в начале мая, и именно он, вероятно, и убедил Фредерикса в неизбежности этого шага. В середине июня Трепов пытался завязать переговоры с Муромцевым и Петрунке-вичем, а затем с Милюковым, результатом чего и стала знаменитая тайная встреча лидера кадетов с «вахмистром по воспитанию и погромщиком по убеждению» в ресторане Кюба. Здесь Трепов аккуратно и без возражений занес в записную книжку требования кадетов, не возразив ни против политических реформ, ни против отчуждения частных земель. Сомнение вызвала у него лишь амнистия. Составлен был и список министров из кадетов и близких к ним «умеренных». За исключением сферы «императорской прерогати-

вы» (министров военного, морского и императорского двора) в него вошел только один «бюрократ» (А.П. Извольский)134. Когда Николай II ознакомил с этим списком Коковцова, тот предостерег императора от опасных экспериментов, предсказав, что даже если кадеты получат власть, они будут «сметены» крайними левыми элементами, и это выльется в «революцию и коренную ломку всего нашего государственного строя». «… Верьте мне, что я не приму решения, с которым не мирится моя совесть, и, конечно, взвешу каждую мысль, которую Вы мне высказали», — заверил Николай II встревоженного собеседника. А уже во время следующего доклада Коковцов услышал, что у императора «нет более никаких колебаний, да их я не было на самом деле...»185.

Возможность формирования кадетского министерства широко обсуждалась в российской и иностранной прессе, в контакты с кадетами оказались вовлечены А.С. Ермолов, СЕ. Крыжановский, А.П. Извольский186. Наконец, подключился к ним и Столыпин, также встретившийся (конечно, с ведома или по прямому поручению императора) с Милюковым. Лидер кадетов в очередной раз поведал о требованиях думской оппозиции и убедился, что на сочувствие Столыпина, в отличие от Трепова, рассчитывать не приходится уже потому, что в новом правительстве его участие не предусматривалось ни в каком из вариантов. Тем не менее эта встреча вселяла в лидера кадетов оптимизм, а Муромцев уже видел себя главой первого в российской истории «правительства народного доверия»187.

Отказавшись от мысли достигнуть компромисса с кадетским руководством, Столыпин (неизвестно, по собственной ли инициативе) через знакомого ему еще по Саратовской губернии умеренного думца Н.Н. Львова привлек к переговорам Д.Н. Шилова. Тот быстро убедился в неосуществимости предлагавшейся комбинации — создать «коалиционный» кабинет с участием Столыпина, Извольского, октябристов и некоторых кадетов (с почти не скрываемой Столыпиным целью прикрыть роспуск Думы), и 28 июня на высочайшей аудиенции убеждал императора, что реально только кадетское министерство с Муромцевым во главе и Милюковым в качестве министра иностранных дел188. Император выслушал рассуждения Шилова с вниманием и любезностью. 3 июля на экстренном собрании кадетской фракции Милюков вынужден был проинформировать товарищей по партии о своем участии в переговорах и получил «не особенно дружественную санкцию собрания» на их продолжение. Но ни о каких компромиссах не могло быть и речи: настроение фракции оставляло возможность говорить лишь о «думском» министерстве без всякого участия «бюрократов»189.

На таком многообещающем для оппозиции фоне разворачивалась история с ее «аграрным контробращением», послужившим формальным поводом для роспуска Думы. 20 июня правительство

обратилось к населению страны с обращением, дезавуировав думские проекты отчуждения частновладельческих земель и изложив собственную программу190. Дума сочла это провокацией. Так появилась идея «контрсообщения». Независимо от его содержания, оно было не вполне легальным, поскольку прямые обращения законодателей к населению не были предусмотрены законом. 4 июля, в день, когда проект сообщения (в нем, в частности, объявлялось, что законодатели от идеи принудительного отчуждения не отступят191) был вынесен на обсуждение, в Думе появился Столыпин, который тщательно записывал прения. Но лишь на следующий день Милюков, по его собственному выражению, «забил тревогу». Однако большинство фракции к его предостережениям отнеслось с неудовольствием, хотя и было решено внести в текст «контрсообщения» смягчающие его смысл поправки, вызвавшие негодование левых, которые демонстративно воздержались от голосования. Обращение было принято голосами кадетов192.

Сложно сказать, сыграло ли оно какую-либо роль в принятии окончательного решения о судьбе Думы. Судя по запискам военного министра Редигера, еще 2 июля он, Горемыкин и Столыпин обсуждали меры, необходимые в день закрытия Думы (уже было известно, что оно последует в воскресенье 9 июля)193. Тем не менее противники роспуска Трепов и Фредерике не прекращали ему противодействовать194, а учитывая их близость к царю, уверенности в бесповоротности принятого решения у министров не было до самого конца. Эту ситуацию и отражала (независимо от ее достоверности) распространенная версия, согласно которой Горемыкину в ночь на 9 июля был отправлен высочайший приказ, отменяющий опубликование манифеста о роспуске, однако он не получил его, потому что предусмотрительно приказал себя не будить195. Отвлекающий думцев маневр был мастерски выполнен Столыпиным, который за день до роспуска заявил Муромцеву о своем намерении выступить на заседании 10 июля по поводу белостокского погрбма (это был необычайно острый вопрос, до того неоднократно дебатировавшийся в Думе).