Реферат: От самодержавия к думской монархии 14 страница

Несколько иную позицию заняли, хотя и после серьезных споров, октябристы, чья аграрная программа отличалась крайней туманностью, но все же содержала положение о принципиальной возможности отчуждения. Однако особого внимания заслуживает программа по крестьянскому вопросу кадетов. И дело не только в том, что это была наиболее массовая в то время партия, получившая бесспорное преобладание в I Государственной думе. Именно аграрная проблема проливает свет на характер кадетского либерализма и на особенности партийной тактики. Едва ли можно принять распространенную в историографии точку зрения, в соответствии с которой приоритетом для кадетов были «незыблемость» или даже «укрепление» начал частной собственности96. Сам лидер партии с полным основанием признавал позднее: «Народническая идеология через аграрный вопрос вливалась широкой струей в наши партийные ряды, и обвинение нас нашими противниками в «социализме» было в этом отношении не совсем безосновательным. При содействии народников мы могли рассчитывать на понимание и сочувствие к нам крестьянства»97. Трудно сказать, где именно для Милюкова проходила граница между народнической и либеральной доктринами в аграрном вопросе, но народническая составляющая в русском либерализме была необычайно сильна изначально, и ей не было необходимости «вливаться» в кадетские ряды.

Короткий аграрный раздел программы кадетской партии, принятой на ее I съезде в октябре 1905 г., не содержал даже упоминания о «частной собственности». Он был целиком посвящен возможным путям расширения крестьянских наделов за счет государственных, удельных и частных земель98. Доклад А.А. Кауфмана на

14*

II съезде партии в январе 1906 г. сводился к признанию невозможности наделить всех крестьян по так называемой «трудовой норме» (т.е. дать им столько земли, сколько они могут обработать личным трудом), хотя докладчик однозначно заявил о своем сочувствии этой идее. Признавалось необходимым доведение наделов до «потребительской нормы», а для этого — широкое отчуждение тех частновладельческих земель, которые «являются способом получения ренты», и сохранение в руках владельцев лишь части их собственности, представляющей «образцы высокой культуры». Впрочем, Кауфман оговорил и то, что «прирезки земли составят собой только паллиатив» без повышения ее производительности. Судя по стенограмме прений, некоторые выступавшие (Ф.И. Родичев и др.) явно колебались: «теория» толкала их к «уважению права собственности», а потребности политического момента заставляли это право игнорировать. Другие, напротив, считая предложенные меры недостаточными, заявляли, что следует, по словам В.Е. Якушкина, «сказать крестьянам: ваша дальнейшая судьба — «земля и воля»». Озабоченный единством партии Милюков, признав, что «состаз членов разнообразен и мировоззрения их различны, одни стоят на точке зрения права, другие — на точке зрения пользы», призвал присутствующих к «благоразумию». Принципиальных изменений в программе сделано не было".

На третьем, преддумском съезде (21-25 апреля 1906 г.) картина существенно изменилась. Данные избирателям обещания, победа на выборах и эйфория от ожидания еще более крупных побед сильно радикализировали партию. Проект аграрной комиссии, построенный на принципе принудительного отчуждения (именно он лег в основу представленного в Думе «проекта 42-х»), подвергся резкой критике за недостаточную радикальность, поскольку он сохранял остатки частной собственности на землю. Между тем она, как заявил один из ораторов, является «одной из самых вреднейших монополий». «… Проект сведется в конце концов при своем осуществлении к полному уничтожению частной поземельной собственности, -продолжал он. — … Зачем же скрывать действительный смысл… реформы?» Один за другим выступавшие заверяли съезд в своей глубокой антипатии к принципу частного землевладения. П.Б. Струве, говоря о проекте, заявил, что «большего дать невозможно. Фактически при ее [реформы] осуществлении от частного землевладения действительно остается… то, что можно будет положить в жилетный карман». Сторонники частной собственности (например, Л.И. Петражицкий) вынуждены были возражать против преобладающего настроения только с «деловой» точки зрения, «не касаясь принципов»100. Многие противники национализации лишь выражали сомнение в том, что она придется по душе крестьянам. Один из «левых», А. С. Изгоев, даже заявил вполне в социалистическом духе,

что национализация не может стать «окончательным решением социального вопроса», поскольку «останутся еще капиталистическое хозяйство, налоговая система и т.д.». Подытожил прения Милюков: «Во всяком случае, в проекте аграрной комиссии ни о какой классовой точке зрения не может быть и речи, а если проект и нарушает чьи-либо классовые интересы, то, во всяком случае, не крестьян». В итоговой резолюции подчеркивалось, что «передача земли в руки трудящихся» является «руководящим принципом партии»101.

Действительно, только крайне пристрастные политические противники могли обвинить кадетов весной 1906 г. в «защите частной собственности». Возможная неискренность некоторых выступавших или влияние «настроений в массах», конечно, сути дела не меняли. «Умеренность» кадетов выражалась тогда лишь в том, что они, отстаивая законодательный путь преобразования, не считали возможным, скажем, призывать крестьян к захвату земли. В революционности же самого этого преобразования, как оно виделось подавляющему большинству делегатов, едва ли приходится сомневаться. Примечательно также, что несомненное влияние на окончательно принятую партией программу оказала аграрная программа близкой к ним, но считавшейся немного более правой Партии демократических реформ, составленная известным приверженцем крестьянской общины профессором А.С. Посниковым102. Суть ее заключалась в идее создания государственного земельного фонда, из которого наделялись бы (по возможности — по «трудовой норме»!) в бессрочное пользование все нуждающиеся крестьяне. Для Посни-кова и его многочисленных единомышленников, в том числе и в рядах кадетов, эта идея была отнюдь не тактической уловкой, призванной привлечь симпатии крестьян, а принципиальным убеждением в пагубности развития рыночных отношений в крестьянской среде. Разумеется, такой подход был весьма далек от либерализма не только в его классическом, но и в новом, распространившемся в Европе'на рубеже веков «социальном» варианте. •

Необходимо подчеркнуть, что способ решения аграрного вопроса, сформулированный кадетами, исключал возможность развития и крестьянской частной собственности на землю (независимо от убеждения многих из них в том, что ее развитие — единственно целесообразный путь аграрной эволюции). Таким образом, ни один из вариантов правительственной программы не мог быть для кадетов приемлемым, и конфликт на этой почве стал неизбежен.

Что касается аграрной программы социалистических партий, то традиционно считается, что наиболее разработанной она была у эсеров. Знаменитая концепция социализации земли предполагала отмену частной собственности и отчуждение без выкупа всех частновладельческих земель с созданием некоего «общенародного» фонда, из которого все желающие наделялись бы землей на урав-

нительных началах. Для наемного труда места в этой программе также не оставалось. Предполагалось, что распоряжаться земельным фондом должны были органы всесословного самоуправления разных уровней. Идеи, которые лежали в основе этой программы, действительно разрабатывались в народнической и неонароднической публицистике десятилетиями. Проблема, однако, заключалась в том, что они основывались на целом ряде догматических посылок, едва ли способных выдержать столкновение с реальностью, причем не только в перспективе (думается, в XXI веке нет необходимости доказывать утопизм эсеровских идей), но и уже на первых шагах (скажем, в ходе пропаганды в крестьянской среде). Главной из таких догм было представление о «природных» социалистических инстинктах крестьянина. Отчасти сознавая, что крестьяне вряд ли будут безропотно исполнять предназначенную им роль объекта социального экспериментирования, идеологи партии вынуждены были делать многочисленные уступки реальности, которые «размывали» и усложняли программу, что, в свою очередь, вызывало бесконечные внутрипартийные дискуссии. В итоге, по словам современного историка, «аграрная программа разрасталась в многостраничный законопроект со сложной иерархией разделов, статей, пунктов и подпунктов… Формализация программы, стремление направить крестьянское движение в заданное парадигмой русло, были чреваты противопоставлением придуманного пути в страну счастья и изобилия с реальными крестьянскими интересами...»103

Отдельный и непростой вопрос — насколько эсеровская программа была понятна крестьянам и соответствовала их менталитету. Едва ли корректной представляется точка зрения, что лозунг социализации «наиболее адекватно соответствовал российским реалиям (?), ментальности подавляющего большинства населения»104. Крестьяне, бесспорно, «вычитывали» в идеях эсеров смысл, кото-. рый им хотелось в них увидеть, и многие партийцы не *без основания испытывали во время революции неподдельную тревогу по поводу того, что «сколько-нибудь солидных данных, что при стихийном движении вопрос решится в духе программы нашей партии, у нас нет»105. Тем не менее нельзя не признать, что эсеровские призывы получили наибольший отклик в крестьянской среде. Социал-демократы ничем подобным похвастаться не могли, ибо их аграрная программа была куцей, невнятной и абстрактно-теоретической по характеру. Таким образом, адекватного решения ключевого вопроса российской действительности и, соответственно, революции ни одна политическая сила предложить не смогла. В условиях готовившегося созыва Думы это обстоятельство превращалось в бомбу замедленного действия, готовую взорвать хрупкое здание народного представительства.

Народ продолжает борьбу: новый этап массового движения (первая половина 1906 г.) С поражением декабрьских восстаний 1905 г. революция не закончилась. Тем не менее в стране нарастали стабилизационные тенденции, власть приходила в себя после шока последних месяцев «красного» 1905 года, а предпринимательские круги стремились отобрать у рабочих то, что было завоевано ими в период высшего подъема революции. В 1906 г. в условиях «усиленной охраны» жили уже 70% населения страны (по сравнению с 33% осенью 1905 г.), а в 1907 г. — около 75%. Всего к моменту открытия I Государственной думы в конце апреля 1906 г. в тюрьмах было, по некоторым оценкам, около 70 тыс. политических заключенных106. За первые 10 месяцев 1906 г., по свидетельству военного министра Редигера, войска вызывались для наведения порядка 2330 раз, причем в карательных акциях участвовали почти 2 млн. военнослужащих (с учетом того, что некоторые воинские части были использованы по нескольку раз; в 1905 г. на борьбу с революцией привлекались 3,2 млн. солдат и казаков)107. Образовался некий замкнутый круг: существующий в России порядок вызвал протест народа, он, в свою очередь, — очередные репрессии властей; а эти последние — новый протест масс и т.д. Ослабление власти стимулировало рост криминалитета и политического экстремизма. Так, только за время работы I Государственной думы (конец апреля — начало мая 1906 г.) в России были совершены 177 удавшихся и 52 неудавшихся покушения на должностных лиц, 88 покушений на частных лиц, 189 нападений на казенные учреждения, включая банки, 93 — на торговые помещения и квартиры граждан. В результате были убиты 58 чинов полиции, 46 представителей администрации, 90 частных лиц, а ранены 233 человек108.

Правительство, как всегда, действовало методом кнута и пряника. Наряду с репрессиями, как уже говорилось выше, шла работа над целым пакетом реформ: разрабатывались проекты смягчения остроты аграрного вопроса при сохранении помещичьего землевладения, перехода на 60-часовую рабочую неделю и введения социального страхования. При этом власти убеждали предпринимателей пойти на неизбежные в создавшейся ситуации экономические уступки рабочим, а буржуазия, наоборот, видела единственное реальное средство «успокоения» в политических реформах. В результате выработка соответствующих законопроектов затягивалась на неопределенный срок и социальная напряженность в стране сохранялась, порождая все новые и новые вспышки недовольства народных масс. Несмотря на то что 1906 г. ознаменовался некоторым оживлением конъюнктуры в ряде отраслей промышленности, в целом экономика России оставалась в состоянии застоя. Оживление наблюда-

лось практически лишь в текстильной индустрии, что было связано с некоторым расширением емкости внутреннего рынка в результате повышения покупательной способности крестьян за счет снижения арендных и продажных цен на землю и сокращения суммы выкупных платежей. Неблагоприятная ситуация складывалась и в сельском хозяйстве: неурожай, чреватый голодом, был отмечен в 1906 г. в 33 уездах Европейском России с населением около 10 млн. человек (Поволжье, часть Черноземного Центра, Урал). Следствием этого было повышение цен на продукты питания, «съедавшее» все прибавки к зарплате рабочих и доходы средних слоев городского населения. Давала знать о себе и безработица, одна из причин которой состояла в проведении на фабриках и заводах локаутов с последующей фильтрацией политически неблагонадежных рабочих независимо от их производственной квалификации. Общее количество безработных в столице империи достигало в начале 1906 г. 10-12 тыс. человек, в Москве — около 5 тыс. и т.д.109.

Значительно изменилось в 1906 г. и настроение масс, прежде всего рабочих. Горечь декабрьского поражения и усталость от длительной и упорной борьбы в 1905 г., известное разочарование в эффективности силовых методов давления на правительство и буржуазию, наконец надежды на Государственную думу, состав которой оказался более левым, чем можно было вначале предположить, -все это вместе взятое сделало свое дело. Часть рабочих чувствовала явную растерянность и нуждалась в передышке, у других появилось желание уйти в частную жизнь и направить энергию на улучшение своего материального положения, устранившись от политики. Неслучайным было и то, что в РСДРП громче зазвучал голос более умеренных и осторожных меньшевиков, стремившихся отмежеваться от радикализма болыневиков-ленинцез.

Вместе с тем действовали и факторы, отчасти компенсировавшие упадок оппозиционных и революционных настроений после декабрьских событий 1905 г. Кампания по выборам депутатов I Государственной думы и затем кратковременная, но бурная ее первая сессия заставили правительство несколько сократить масштабы репрессивных акций, чтобы создать иллюзию «национального единения» в стране. Это было необходимо и для укрепления пошатнувшегося престижа династии Романовых за рубежом, где как раз в начале 1906 г. велись очень сложные переговоры о предоставлении России столь нужного ей большого западного займа.

Новым моментом стала весной 1906 г. и легализация рабочих профсоюзов, которые наряду с профессиональными объединениями демократической интеллигенции и служащих, а также всероссийскими крестьянским, железнодорожным и почтово-телеграф-ным союзами стали нелегально или полулегально возникать в ходе революции.

Правда, начавшийся в стране своеобразный профсоюзный бум имел и немало издержек: так, возникало множество слабых, малочисленных союзов, движение дробилось на отдельные узкоцеховые потоки, не хватало грамотных и способных организаторов, многие «записавшиеся» в союз рабочие в дальнейшем прекращали поддерживать с ним связь. Тем не менее, несмотря на все формальные запреты, профсоюзы принимали самое активное участие в забастовочном движении. Так. например, петербургский профсоюз металлистов организовал в 1906 г. 17 забастовок, 14 из которых закончились победой рабочих110. Но особенно большую роль играли профсоюзы в организации забастовок у рабочих тех отраслей промышленности, которые в силу специфики производства были разбросаны по множеству мелких мастерских в разных концах больших городов (сапожники, портные, пекари) и только начинали активно включаться в борьбу за свои права. Таким образом, руководство рабочим движением осуществляли теперь не только революционные партии, но и профсоюзы, что, несомненно, помогло сохранить его в 1906 г. на довольно высоком уровне. И хотя внешне рабочее движение в 1906-1907 гг. становилось более будничным и менее результативным, оно имело тот плюс, что постепенно захватывало более отсталые в социально-политическом отношении слои рабочих, расширяло свою «географию» за счет включения в орбиту борьбы ряда периферийных районов страны, обогащалось новыми формами сопротивления пролетариата натиску буржуазии и властей.

Для пролетариата и революционных партий было очень важно не промолчать в первую годовщину «Кровавого воскресенья», ставшего началом революции. В ее колыбели — Петербурге, несмотря на локауты, по призыву городского комитета РСДРП и Центрального бюро профсоюзов не вышли на работу от 30 до 40 тыс. человек111. Помимо рабочих в столице бастовали многие учителя начальных школ, аптекари. Стачки протеста прошли в городах Поволжья, 'на Украине, в Сибири, Прибалтике, Белоруссии, Царстве Польском. Митинги, траурные сходки и демонстрации состоялись на ряде уральских заводов. Однако рабочие Москвы, Риги, текстильщики Центрального промышленного района не смогли принять участия в этих выступлениях. Всего на предприятиях, подчиненных надзору фабричной инспекции, бастовали в январе 1906 г. 190 тыс. рабочих, в том числе по политическим мотивам — 163,5 тыс. человек112.

Заслуживает внимания тот факт, что годовщина «Кровавого воскресенья» по призыву Международного социалистического бюро была отмечена и за рубежом. Только в Берлине и его пригородах состоялось более 100 митингов. Рабочие собрания прошли также в Дрездене, Франкфурте, Кельне и других городах Германии. Более 200 митингов и собраний состоялось во Франции. В Риме де-

ло дошло даже до столкновений демонстрантов с полицией, в результате которых были раненые и арестованные.

В феврале 1906 г. в забастовочной борьбе российского пролетариата наступила кратковременная пауза: общее количество стачечников сократилось по сравнению с январем в 7 раз, а участников политических забастовок — более чем в 41 раз. Однако уже в марте вновь происходит перелом: общее количество стачечников возрастает До 51,7 тыс. против 27,4 тыс. в феврале, а число политических стачечников увеличивается в 7 раз113. Это подготовило резкий, скачкообразный взлет забастовочной волны в апреле 1906 г., когда она прокатилась опять буквально по всей стране.

Весенне-летний подъем рабочего движения 1906 г. по всем масштабам и богатству приемов борьбы уступал только последним месяцам 1905 г. Положительно сказалось здесь и сокращение репрессий властей в связи с выборами и началом работы I Государственной думы. Всероссийский размах приобрело празднование Дня международной пролетарской солидарности 1 мая. В Петербурге по призыву ИХ РСДРП и 19 профсоюзов бастовали свыше 30 тыс. рабочих, в том числе 17 тыс. металлистов. Собравшись утром у ворот своих предприятий, рабочие шли оттуда с флагами и революционными песнями по улицам столицы. Митинги были организованы на заводах, в пригородах Петербурга, а также на кладбищах, где были похоронены жертвы революционной борьбы 1905 г. Рабочие некоторых провинциальных городов вместе с приказчиками, студентами, учащимися устраивали демонстрации перед зданиями местных тюрем, выражая тем самым солидарность с политическими заключен-. ными. Были случаи, когда демонстрации и маевки сопровождались столкновениями рабочих с войсками и «черносотенцами». В приволжских городах, как и в 1905 г., состоялись первомайские массовки прямо на реке. Отмечали Первомай и в отдельных сельских районах, где были расположены промышленные предприятия, причем там в собраниях и митингах принимали участие и местные крестьяне. Всего в апреле 1906 г., по данным фабричной инспекции, бастовала 221 тыс. рабочих, в том числе 152 тыс. человек участвовали в политических стачках. В мае эти показатели поднялись соответственно до 157 и 94 тыс., а в июне составили 101 и 90 тыс.114.

Характерной приметой времени стали митинги протеста петербургских рабочих против начавшегося в июне суда над членами столичного Совета рабочих депутатов, арестованными в декабре 1905 г. На десятках митингов обсуждалась работа I Государственной думы и появление там фракции РСДРП, конфликт депутатов с правительством, кадетское требование создания «ответственного министерства», вызвавшее новые разногласия среди социал-демократов, поскольку меньшевики поддерживали его, а большевики — отвергали, считая неким политическим фарсом.

Крупные стачки проходили в мае-июне 1906 г. на заводах, шахтах и рудниках Юга России. Бастовали также моряки Черноморского торгового флота, выступившие в защиту своего профсоюза, закрытого властями в конце 1905 г. Моряки предъявили судовладельцам 42 требования, которые в конце июня были удовлетворены. Широкий размах получили также стачки на нефтепромыслах Грозного и Баку, закончившиеся частичной победой рабочих.

Не хотели мириться со своим положением и сельскохозяйственный пролетариат и беднейшие крестьяне, работавшие по найму в помещичьих имениях на Украине, в Литве, Белоруссии, на Кубани и Ставрополье. Бастовавшие батраки требовали уравнения оплаты труда мужчин и женщин, установления минимума дневного заработка для поденщиков, увеличения платы сезонным и постоянным наемным рабочим, нормального горячего питания, вежливого обращения со стороны управляющих и т.д. При этом нередки были и столкновения батраков с войсками и стражниками.

Весной 1906 г. в России впервые появилась такая новая форма пролетарского протеста, как движение безработных, причем руководить им пытались не только социал-демократы, в первую очередь большевики, но и анархисты (в частности, петербургская группа «Рабочий заговор»). На этот раз речь шла уже не просто о сострадании жертвам безработицы и о посильной помощи попавшим в беду товарищам, а об организации самих безработных и осуществлении ряда мер общественного воздействия на власти и предпринимателей с целью заставить их не только активно заниматься традиционной благотворительностью, но и создавать новые рабочие места. При этом обстановка революции благоприятствовала успеху подобной работы, поскольку «верхи» стремились любыми средствами снизить уровень социальной напряженности, а «низы» легче откликались на призывы к классовой солидарности.

Материальная помощь безработным складывалась из единовременных сборов на предприятиях или систематических отчислений от заработной платы рабочих, а также из средств профсоюзов и сборов от различных культурно-просветительных мероприятий. Кроме того, организаторы движения призывали рабочих требовать отмены сверхурочных работ и сокращения рабочего дня, рассматривая эти меры как дополнительный резерв увеличения спроса предпринимателей на рабочие руки.

Нельзя не отметить, что помощь безработным осуществляли не только революционные партии, но и либерально-демократическая общественность в лице партии кадетов и «Союза союзов» (организация бесплатных столовых, сбор пожертвований и т.д.), а также городские думы и даже МВД, для которого безработные были потенциальной угрозой обострения политической ситуации в стране.

Центром движения безработных стала столица империи. Еще в ноябре 1905 г. при Петербургском совете рабочих депутатов была создана специальная комиссия с семью районными отделениями, ведавшая помощью безработным и членам их семей. В марте 1906 г. был избран первый состав Совета безработных, а в апреле на столичных предприятиях прошли новые выборы в этот орган, само название которого свидетельствовало о том, насколько глубоко укоренилась в сознании пролетарских масс идея Совета как новой эффективной формы рабочей организации. Порядок выборов был таков: рабочие избирали по 1 депутату от каждых 500 человек, а безработные — от каждых 150. Всего в выборах участвовали 90-100 тыс. рабочих. Наряду с общегородским Советом безработных были образованы 8 районных. Председателем городского Совета безработных стал член Петербургского комитета РСДРП студент-большевик Владимир Войтинский (в дальнейшем он перешел к меньшевикам и закончил жизнь в эмиграции, что заставило советскую историографию вычеркнуть его из истории революции и «забыть» о его интересной книге воспоминаний «Годы побед и поражений»). Среди членов исполкома Петербургского совета безработных была и такая колоритная фигура, как участник знаменитой «Обуховской обороны» рабочий-большевик С.В. Малышев. Совет выпуская ежегодник «Тернии труда» и журнал «Хлеб и работа», название которого дублировало главный лозунг всего движения.

В апреле 1906 г. Совет безработных обратился в городскую думу Петербурга с петицией о помощи безработным и внес конкретные предложения об организации общественных работ в столице, рассчитанных на использование в течение полугода 6 тыс. человек. Городская дума ассигновала 500 тыс. руб. на продовольственную помощь и квартирные пособия безработным и затем выделила 2,5 млн. руб. на организацию общественных работ (ремонт мостов, строительство рынков, реконструкция Галерной гавани). Совет безработных открыл 3j столовые, выдававшие в пик своей деятельности ежедневно от 16 до 20 тыс. бесплатных обедов115. На общественных работах были введены 8-часовой рабочий день, поденная оплата труда, избраны особые уполномоченные с правом контроля за ходом работ. Однако к концу 1906 г. общественные работы стали свертываться, власти начали высылать безработных из столицы, разгоняли их собрания, закрывали столовые, подвергали аресту активистов этого движения. В конце 1907 г. все члены Совета безработных были арестованы.

В конце апреля — начале мая 1906 г. в Москзе тоже прошли выборы в Совет безработных, просуществовавший до конца августа. Деятельность его была аналогична той, которую вел Совет безработных в Петербурге. Движение безработных охватило и многие другие города. Советы безработных возникли в 1906-1907 гг. в Костроме,

Харькове, Таганроге, Иваново-Вознесенске, Ревеле, Тифлисе, Баку, Астрахани, Архангельске и некоторых других пролетарских центрах. Движение безработных несколько облегчило положение этого слоя пролетариата, сыграло значительную роль в укреплении рабочей солидарности и имело большое агитационное значение.

Сохранялась напряженность и в деревне. При этом в ряде случаев положение было насколько серьезным, что требовалось вмешательство войск. Так, в январе 1906 г. в молдавском селе Комрат крестьяне создали свою «республику», отменили все налоги и раздали землю местного помещика нуждающимся односельчанам. В феврале вспыхнуло восстание крестьян в Ардатовском уезде Симбирской губернии, а в июне были отмечены сопровождавшиеся насилиями в отношении земских начальников и управляющего одним из имений восстание в Царевостангурске Вятской губернии и разгром 52 усадеб и хуторов в Воронежской губернии116. Общее же количество подобных погромных действий крестьян было намного больше. По-прежнему массовый характер носили случаи расхищения крестьянами помещичьей собственности. В деревнях развернулась настоящая «война за лес». Самочинные порубки казенных и частновладельческих лесов стали повседневным явлением. В одной только лесистой Вятской губернии в 1906 г. было отмечено 27 тыс. случаев нарушений лесного устава. На Алтае в 1907 г. скопилось в производстве более 85 тыс. «порубочных» дел117.

Ожидание решения аграрного вопроса «сверху» не мешало крестьянам действовать и силовыми, противозаконными методами. В 1906 г. они захватывали помещичьи земли и луга даже чаще, чем в 1905 г. Обычно это делалось по приговору сельского схода, действовали «всем миром», и нередко захват заканчивался столкновениями со стражниками или войсками, причем огнестрельное оружие или просто дубины, топоры, вилы, крючья применяли и крестьяне. Подобные попытки чаще всего пресекались, земля возвращалась владельцам, крестьян наказывали, но их тяга к захвату земли бывших господ была неистребима. «Все равно земля наша», — говорили они.

В этой связи понятна реакция крестьян на учрежденные по указу 4 марта 1906 г. землеустроительные комиссии, которые должны были оказывать содействие в урегулировании земельных споров между крестьянами и помещиками (заметим, что многие захваты помещичьих земель мотивировались крестьянами тем, что они считали их «спорными» и незаконно присвоенными их бывшими господами после реформы 1861 г.). В состав комиссий с участием правительственных чиновников, представителей земств и помещиков должны были входить и крестьяне (по три на уезд). Однако они усматривали во всей этой затее властей очередную «господскую ловушку» и часто просто бойкотировали выборы. В итоге за весь 1906 г. приступили к работе лишь 180 комитетов из более чем 500118.

Продолжались в 1906 г. и отказы крестьян платить налоги под тем, в частности, предлогом, что они ждут решений начавшей в конце апреля 1906 г. работу I Государственной думы. Еще хуже обстояло дело с земскими сборами: если в 1905 г. они были собраны лишь наполовину (15 из 32 млн. руб.), то за первую половину

1906 г. — всего на четверть119, причем крестьяне нередко откровенно говорили: «Дайте землю — заплатим». Очень красочную зарисовку настроений крестьян Новгородской губернии в связи с их «податной забастовкой» опубликовала 9 января 1906 г. газета «Страна». После того, как на сельском сходе было зачитано губернаторское распоряжение о необходимости немедленной уплаты налогов, крестьяне говорили: «Не платили два года и платить не будем, да и с чего...» После этого, «как будто их дело и не касается», они разошлись, говоря: «Самим жрать нету, а тут еще с приказами суются». Были случаи, когда налоги «выбивали», но в целом ситуация оставалась без существенных изменений. Так, например, в Уфимской губернии за 1906 г. было собрано с крестьян лишь 15% налогов, в Черноморской — около 60%, а в Вологодской недоимки к началу