Реферат: GUCCI FOR MEN 3 страница
— Ты хочешь заплатить еще десять за запах пота? — спросил Радуев и
тряхнул автоматом. — Хочешь?
— Нет, Салман, — устало сказал Березовский. — За запах пота я
платить не хочу. Кстати, кто это нас снимает на скрытую камеру?
— Какую камеру?
— А что это за портфель на подоконнике? — Березовский ткнул пальцем
в экран.
— Ах ты, шайтан, — пробормотал Радуев и поднял автомат.
По экрану прошел белый зигзаг, все затянула серая рябь, и в зале
зажегся свет.
Азадовский крякнул и переглянулся с Морковиным.
— Ну как? — робко спросил Татарский.
— Скажи мне, ты где работаешь? — брезгливо спросил Азадовский. — В
пи-ар отделе «Логоваза»? Или у меня в группе компромата?
— В группе компромата, — ответил Татарский.
— Какое у тебя было задание? Сценарий переговоров Радуева с
Березовским, где Березовский передает чеченским террористам двадцать
миллионов долларов. А ты что написал? Он что, передает? Он у тебя
мечеть строит! Спасибо, что не Храм Христа Спасителя. Если бы не мы
сами этого Березовского делали, я бы решил, что ты у него зарплату
получаешь. А Радуев? Он у тебя вообще какой-то профессор богословия!
Читает журналы, про которые даже я не слышал.
— Но ведь должна же быть логика развития сюжета...
— Мне нужна не логика, а компромат. А это не компромат, а говно.
Понял?
— Понял, — потупившись, ответил Татарский.
Азадовский несколько смягчился.
— Вообще-то, — сообщил он, — здравое зерно есть. Первый плюс -
вызывает ненависть к телевидению. Хочется его смотреть и ненавидеть,
смотреть и ненавидеть. Второй плюс — «монополия». Это ты сам
придумал?
— Сам, — приободрился Татарский.
— Это удача. Террорист и олигарх делят народное добро за игорным
столом… Ботва от злобы просто взвоет.
— А не слишком ли… — вмешался Морковин, но Азадовский перебил:
— Нет. Главное, чтоб у людей мозги были заняты и эмоции выгорали.
Так что эта телега насчет «монополии» ничего. Она нам рейтинг новостей
минимум на пять процентов поднимет. Значит, минуту в прайм-тайм...
Азадовский вытащил из кармана калькулятор и стал что-то
подсчитывать.
— … поднимет тысяч на девять, — досчитав, сказал он. — И что у нас
будет за час? Множим на семнадцать… Нормально. Так и сделаем.
Короче, пускай они играют в «монополию», а режиссеру скажешь перебить
монтажом: очереди в сберкассы, шахтеры, старушки, дети голодные,
солдатики раненые. Все дела. Только ты про теледикторов убери, а то в
ответ надо будет вой поднимать. Лучше сделай в их «монополии» такую
фишку — телевизионно-бурильную установку. И пусть Березовский говорит,
что он хочет таких вышек всюду понастроить, чтобы снизу нефть
прокачивали, а сверху — рекламу. И монтаж — Шаболовская телебашня с
буром. Как тебе?
— Гениально, — с готовностью сказал Татарский.
— А тебе? — спросил Азадовский у Морковина.
— Присоединяюсь на все сто.
— А вы думали. Я один тут вас всех заменить могу… Значит, диагноз
такой. Ты, Морковин, дай ему в усиление этого нового, который по еде.
Толковый паренек. Радуева в целом так и оставляем, только сделайте ему
феску вместо этой кепки, надоела уже. Заодно на Турцию намекнем. И
потом, давно спросить хочу, что это за халтура? Почему он все время в
черных очках? Что, глаза просчитать долго?
— Долго, — сказал Морковин. — Радуев у нас все время в новостях, а
в очках на двадцать процентов быстрее. Убираем всю мимику.
Азадовский чуть помрачнел.
— С частотой, даст Бог, решим. А по Березовскому чичирок добавить,
понял?
— Понял.
— И прямо сейчас, материал срочный.
— Сделаем, — ответил Морковин. — Досмотрим, и сразу ко мне.
— Чего у нас следующее?
— Теперь ролики по телевизорам. Новый тип.
Татарский приподнялся со стула, собираясь выйти, но Морковин рукой
остановил его.
— Давай, — махнул рукой Азадовский. — Еще есть минут двадцать.
Свет снова погас. С экрана заулыбалась миловидная маленькая японка
в кимоно. Отвесив поклон, она сказала с заметным акцентом:
— Сейчас перед вами выступит Йохохори-сан. Йохохори-сан — старейший
сотрудник фирмы «Панасоник», поэтому ему и доверена такая честь. Из-за
ран, полученных во время войны, он страдает нарушениями речи.
Пожалуйста, добрые телезрители, простите ему эти недостатки.
Девушка отошла в сторону. В кадре оказался круглый зал со стенами,
выкрашенными в белый цвет. В центре зала стоял длинный кованый сундук,
на котором неподвижно сидели двенадцать фигур в белых саванах. Перед
ними появился плотный седой японец с открытой бутылкой рома в руке. Он
был в пиджаке, но отчего-то перепоясан мечом. Отхлебнув из бутылки, он
щелкнул пальцами, и фигуры в саванах, соскочив с сундука, разбежались
в стороны. Сундук раскрылся, и из его глубин поднялся черный телевизор
обтекаемых форм, похожий на вырванный глаз огромного чудовища, — такое
сравнение пришло Татарскому в голову из-за того, что крышка сундука
была обита изнутри алым бархатом.
— «Панасоник» представляет революционное изобретение в мире
телевидения, — слегка заикаясь, выговорил японец. — Первый в мире
телевизор с голосовым управлением на всех языках планеты, включая
русский. «Панасорд ви-ту»!
На экране появилась надпись «Panasword V-2».
Японец с напряженным недружелюбием посмотрел в глаза зрителю и
вдруг выхватил из ножен меч.
— Меч, выкованный в Японии! — прокричал он, приставив острие прямо
к линзам камеры. — Меч, которым перережет себе горло выродившийся мир!
Да здравствует император!
По экрану заметались люди в саванах — мистера Йохохори куда-то
поволокли, побледневшая девушка в кимоно стала бить извиняющиеся
поклоны, и на всем этом безобразии нарисовался логотип «Панасоника».
Низкий голос произнес: «Панасоник. Япона мать!»
Татарский услышал трель телефона.
— Але, — сказал в темноте голос Азадовского. — Чего? Лечу!
Встав, Азадовский заслонил собой часть экрана.
— Ух, — сказал он, — кажется, Ростропович сегодня орден получит.
Сейчас из Америки звонить будут. Я им вчера факс послал, что
демократия в опасности, просил частоту на двести мегагерц поднять.
Вроде доперло до людей, что одно дело делаем.
Татарскому вдруг показалось, что тень Азадовского на экране не
настоящая, а элемент видеозаписи, силуэт вроде тех, что бывают в
пиратских копиях, снятых камерой прямо с экрана. Для Татарского эти
черные тени уходящих из зала зрителей, которых хозяева подпольных
видеоточек называли бегунками, служили своеобразным индикатором
качества: под действием вытесняющего вау-фактора с хорошего фильма
уходило больше народа, чем с плохого, поэтому он обычно просил
оставлять ему «фильмы с бегунками». Но сейчас он почти испугался,
подумав, что, если бегунком вдруг оказывается человек, который только
что сидел рядом, это вполне могло означать, что и сам ты точно такой
же бегунок. Чувство было сложное, глубокое и новое, но Татарский не
успел в нем разобраться: напевая какое-то смутное танго, Азадовский
добрел до края экрана и исчез.
Следующий ролик начался в более традиционной манере. Перед большим
камином, горевшим в странной зеркальной стене, сидела семья — отец,
мать, дочка с киской и бабушка с недовязанным чулком. Они глядели в
пылающий за решеткой огонь, делая быстрые и немного карикатурные
движения — бабушка вязала, мать объедала по бокам кусок пиццы, девочка
гладила киску, а отец прихлебывал пиво. Камера проехала вокруг них и
прошла сквозь зеркальную стену. С другой стороны стена оказалась
прозрачной; когда камера закончила движение, на семью наложилось
каминное пламя и решетка. Яростно и грозно заиграл орган; камера
отъехала назад, и прозрачная стена превратилась в плоский экран
телевизора со стереодинамиками по бокам и игривой надписью
«Tofetissimo» на черном корпусе. На экране телевизора пылал огонь, в
котором быстро-быстро дергались четыре черных тела за решеткой. Орган
стих, и раздался вкрадчивый голос диктора:
— Вы думаете, что за абсолютно плоским стеклом трубки «Блэк
Тринитрон» вакуум? Нет! Там горит огонь, который согреет ваше сердце!
«Сони Тофетиссимо». It's a Sin. [Это грех. (англ.)]
Татарский мало что понял в увиденном, только подумал, что
коэффициент вовлечения можно было бы сильно увеличить, заменив чисто
английский слоган на смешанный: «It's а Сон». Еще он почему-то
вспомнил, что была такая вьетнамская деревня Сонгми, ставшая культовой
после американского авианалета.
— Что это такое? — спросил он, когда зажегся свет. — На рекламу не
очень похоже.
Морковин довольно улыбнулся.
— Вот то-то и оно, что не похоже, — сказал он. — Если по науке, то
это новая рекламная технология, отражающая реакцию рыночных механизмов
на сгущающееся человеческое отвращение к рыночным механизмам. Короче,
у зрителя должно постепенно возникать чувство, что где-то в мире -
скажем, в солнечной Калифорнии — есть последний оазис не стесненной
мыслью о деньгах свободы, где и делают такую рекламу. Она глубоко
антирыночна по форме и поэтому обещает быть крайне рыночной по
содержанию...
Он оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что в зале больше никого
нет, и перешел на шепот:
— К делу. Здесь вроде не прослушивают, но говори на всякий случай
тихо. Молодец, все отлично. Как по нотам. Вот твоя доля.
В его руке появились три конверта — один пухлый и желтый, два
других потоньше.
— Прячь быстрее. Здесь двадцать от Березовского, десять от Радуева
и еще две от ваххабитов. От них самый толстый, потому что мелкими
купюрами. Собирали по аулам.
Татарский сглотнул, взял конверты и быстро распихал их по
внутренним карманам куртки.
— Азадовский не просек, как ты думаешь? — прошептал он. Морковин
отрицательно помотал головой.
— Слушай, — зашептал Татарский, еще раз оглядевшись, — а как так
может быть? Насчет ваххабитов я еще понимаю. Но ведь Березовского нет,
и Радуева тоже нет. Вернее, они есть, но ведь это просто нолики и
единички, нолики и единички. Как же это от них бабки могут прийти?
Морковин развел руками.
— Сам до конца не понимаю, — прошептал он в ответ. — Может,
какие-то люди заинтересованы. Работают в каких-то там структурах, вот
и корректируют имидж. Наверно, если разобраться, все в конечном счете
на нас самих и замкнется. Только зачем разбираться? Ты где еще
тридцать штук зараз заработаешь? Нигде. Так что не бери в голову. Про
этот мир вообще никто ничего по-настоящему не понимает.
В зал заглянул киномеханик:
— Мужики, вы долго сидеть будете?
— Говорим про клипы, — шепнул Морковин.
Татарский прочистил горло.
— Если я правильно понял разницу, — сказал он ненатурально громким
голосом, — то обычная реклама и та, что мы видели, — это как
поп-музыка и альтернативная?
— Именно, — так же громко ответил Морковин, поднимаясь с места и
глядя на часы. — Только что это такое — альтернативная музыка? Какой
музыкант альтернативный, а какой — попсовый? Как ты это определяешь?
— Не знаю, — ответил Татарский. — По ощущению.
Они прошли мимо застрявшего в дверях киномеханика и направились к
лифтам.
— Есть четкая дефиниция, — сказал Морковин назидательно. -
Альтернативная музыка — это такая музыка, коммерческой эссенцией
которой является ее предельно антикоммерческая направленность. Так
сказать, антипопсовость. Поэтому, чтобы правильно просечь фишку,
альтернативный музыкант должен прежде всего быть очень хорошим
поп-коммерсантом, а хорошие коммерсанты в музыкальный бизнес идут
редко. То есть идут, конечно, но не исполнителями, а управляющими...
Все, расслабься. У тебя текст с собой?
Татарский кивнул.
— Пойдем ко мне. Дадим тебе соавтора, как Азадовский велел. А
соавтору я штуки три суну, чтобы сценарий не испортил.
Татарский никогда еще не поднимался на седьмой этаж, где работал
Морковин. Коридор, в который они вышли из лифта, выглядел скучно и
напоминал о канцелярии советских времен — пол был покрыт обшарпанным
паркетом, а двери обиты звукоизоляцией под черным дерматином. На
каждой двери, правда, была изящная металлическая табличка с
маркировкой, состоявшей из цифр и букв. Букв было всего три — «А», «О»
и «В», но они встречались в разных комбинациях. Морковин остановился
возле двери с табличкой «1 — А-В» и набрал код на цифровом замке.
Кабинет Морковина впечатлял размерами и убранством. Один только
письменный стол явно стоил в несколько раз больше, чем «мерседес»
Татарского. Этот шедевр мебельного искусства был почти пуст — на нем
лежала папка с бумагами и стояли два телефона без циферблатов, красный
и белый. Еще на нем помещалось какое-то странное устройство -
небольшая металлическая коробка со стеклянной панелью сверху. Над
столом висела большая картина, которая сначала показалась Татарскому
гибридом соцреалистического пейзажа с дзенской каллиграфией. Она
изображала угол тенистого сада, где поверх кустов шиповника,
вырисованных с фотографической точностью, был небрежно намалеван
сложный иероглиф, покрытый одинаковыми зелеными кружками.
— Что это такое?
— Президент на прогулке, — сказал Морковин. — Азадовский подарил
для государственного настроя. Вон, видишь, на скелетоне галстук? И еще
значок какой-то — он прямо на фоне цветка, так что приглядеться надо.
Но это уже фантазия художника.
Оторвавшись от картины, Татарский заметил, что они с Морковиным в
кабинете не одни. На другом конце просторной комнаты помещалась стойка
с тремя плоскими мониторами и эргономическими клавишными досками,
провода от которых уходили в обитую пробкой стену. За одним из
мониторов сидел паренек с пони-тэйлом и неторопливыми движениями руки
пас мышку на скудном сером коврике. Уши парня были проткнуты не меньше
чем десятью мелкими серьгами, и еще две проходили через левую ноздрю.
Вспомнив совет Морковина колоть себя чем-нибудь острым при появлении
мысли об отсутствии какой-либо опоры у всеобщего порядка вещей,
Татарский решил, что дело тут не в чрезмерном увлечении пирсингом, а в
том, что из-за близости к техническому эпицентру происходящего парень
с пони-тэйлом просто ни на секунду не вынимает из себя булавок.
Сев за стол, Морковин поднял трубку белого телефона и отдал
короткое распоряжение.
— Сейчас твой соавтор подойдет, — сказал он Татарскому. — Ты здесь
еще не был? Вот эти терминалы идут на главный рендер. А этот юноша -
наш главный дизайнер Семен Велин. Ощущаешь ответственность?
Татарский несмело подошел к парню за компьютером и поглядел на
экран, где дрожала тонкая сетка синих линий. Линии соединялись в
подобие проволочного каркаса двух ладоней, сложенных домиком, так, что
соприкасались только их средние пальцы. Они медленно вращались вокруг
невидимой вертикальной оси. Чем-то неуловимым картинка напоминала кадр
из малобюджетного фантастического фильма восьмидесятых годов. Парень с
пони-тэйлом двинул мышь по коврику, потыкал стрелкой курсора в колонки
меню, возникшие в верхней части экрана, и наклон рук изменился.
— Я ведь говорил, сразу надо было золотое сечение забить, — сказал
он, поворачиваясь к Морковину.
— Ты про что? — спросил Морковин.
— Про угол между ладонями. Надо было его сделать таким же, как в
египетских пирамидах. У зрителя будет возникать безотчетное ощущение
гармонии, мира и счастья.
— Чего ты с этим старьем возишься? — спросил Морковин.
— Идея хорошая была насчет крыши. Все равно вернемся.
— Ладно, — согласился Морковин, — забивай свое золотое. Пусть ботва
расслабится. Только в сопроводительных документах про это не пиши.
— Почему?
— Потому, — сказал Морковин. — Мы-то с тобой знаем, что такое
золотое сечение. А в бухгалтерии, — он кивнул головой вверх, — могут
смету не утвердить. Решат, что, раз золотое, дорого. На Черномырдине
сейчас экономят.
— Понял, — сказал парень. — Я тогда просто углы заложу. Позвони,
чтоб корневую открыли.
Морковин подтянул к себе красный телефон.
— Алла? Это Морковин из анально-вытесняющего. Открой корневую
директорию на пятый терминал. У нас там косметический ремонт.
Хорошо...
Он положил ладонь на прозрачную панель странного прибора, и по
стеклу прошла полоса яркого света.
— Есть, — сказал Морковин. — Подожди, Алла, у тебя Семен что-то
спросить хочет.
Парень в белом халате перехватил трубку:
— Аллочка, привет! Посмотри уж заодно, какая у Черномырдина
волосатость? Чего? Нет, в том-то и дело — мне для полиграфии. Хочу
сразу цветопробы сделать. Так, пишу — тридцать два эйч-пи-ай,
курчавость ноль три. Доступ дала? Тогда все.
— Слушай, — тихо спросил Татарский, когда Семен вернулся за свой
терминал, — а что это значит — «из анально-вытесняющего»?
— Так наш отдел называется. — А почему такое название странное?
— Ну, это общая теория выборов, — наморщился Морковин. — Короче,
всегда должно быть три вау-кандидата — оральный, анальный и
вытесняющий. Только ты меня не спрашивай, что это значит, у тебя
допуска пока нет. Да я и сам плохо помню. Могу только сказать, что в
нормальных странах обходятся оральным и анальным, потому что
вытеснение завершено, а у нас все только начинается и вытесняющий
нужен. Мы на него кладем пятнадцать процентов в первом туре. Если тебе
интересно, могу допуск выписать. Зайдешь к Марлену в отдел народной
души, он тебе объяснит.
— Ладно, — сказал Татарский, — Бог с ним.
— Правильно. На фиг тебе надо мозги размножать за такую зарплату.
Чем меньше знаешь, тем легче дышишь.
— Точно, — сказал Татарский, отметив про себя, что, если «Давидофф»
начнет выпускать брэнд «ultra lights», лучше слогана не найти.
Морковин раскрыл папку и вооружился карандашом. Из деликатности
Татарский отошел к стене и стал изучать пришпиленные к ней кнопками
бумаги и картинки — их было множество. Сначала его внимание привлек
большой плакат с Антонио Бандерасом в голливудском шедевре «Степан
Бандера». Бандерас, романтически небритый, с футляром от огромной
бандуры в руке, стоял на окраине условной Жмеринки и грустно смотрел
на разбитую «тридцатьчетверку» в крапивно-подсолнуховом чаппарале. С
первого взгляда на толпу вислоусых селян в расшитых петушками пончо,
которые жмурились на красно-желтое фотографическое солнце, делалось
ясно, что фильм снимали в Мексике. Плакат был не настоящим — это был
коллаж. Неизвестный шутник аккуратно подмонтировал жопастую пару
девичьих ног в темных колготках к торсу Бандераса в тяжелом кожаном
жупане. Под изображением был слоган:
San-Pelegrino
Эту связь не разорвет ничто
Прямо на плакат скотчем был приклеен факс на бланке компании «Янг
энд Рубикам». Он был коротким:
Серега! Перетер. Окончательная коррекция брэнд-эссенций
на два квартала:
Чубайс — отвага на пожаре / зеленые в банке
Лебедь — правда в камуфляже / порядок в бабочке
Явлинский — think different / think doomsday [думай
иначе/думай о конце света (англ.)] (Apple не возражает)
Ельцин — стабильность в коме / демократия в гробу
Hi there [Привет (англ.)],
Эдик.
— Для Чубайса слабовато они придумали, — сказал Татарский,
поворачиваясь к Морковину, — а коммунисты где?
— Их в оральном отделе сочиняют, — ответил Морковин. — И слава
Богу. Я бы за две зарплаты не стал.
— А там что, больше платят?
— Так же. А есть ребята, которые у них за бесплатно вкалывать
готовы. Одного, кстати, сейчас увидишь.
Рядом с Бандерасом висела сделанная на цветном принтере открытка с
золотым двуглавым орлом, сжимающим в одной когтистой лапе
«калашников», а в другой — пачку «Мальборо». Под лапами орла была
золотая надпись:
Santa Barbara Forever
[Санта-Барбара навсегда (англ.)]
Отдел Русской Идеи поздравляет коллег
с днем Святой Варвары!
Справа от открытки висел еще один рекламный плакат — Ельцин,
склонившийся над шахматной доской с еще не пришедшими в движение
фигурами. Смотрел он на нее почему-то сбоку (видимо, мизансцена
подчеркивала его роль верховного арбитра), а вместо белого и черного
королей стояли маленькие бутылочки с надписями «Обычное виски» и
«Black Label». Подпись гласила:
Black Label
Мощнейшая рокировка!
В дверь постучали. Татарский повернулся и замер. Такое количество
встреч со старыми знакомыми за один день казалось неправдоподобным — в
кабинет вошел Малюта, копирайтер-антисемит, с которым они работали
когда-то в агентстве Ханина. Он был одет в турецкую косоворотку,
перехваченную солдатским ремнем, на котором висела целая батарея
оргтехники: сотовый телефон, пейджер, зажигалка «Зиппо» в кожаном
футляре и шило в узких черных ножнах.
— Малюта! Чего ты здесь делаешь?
Малюта, однако, не проявил удивления.
— Я здесь всему кагалу имидж-меню сочиняю, — ответил он. — Про
квасок ядреный с хренком слышал? Или про блины с тешкой? Это все мои
хиты. Еще в оральном отделе работаю на полставки. А ты по компромату?
Татарский промолчал.
— Знакомы? — с любопытством спросил Морковин. — Ну да, у Ханина
вместе сидели. Значит, без проблем сработаетесь.
— Работать я один предпочитаю, — сухо сказал Малюта. — Чего
делать-то надо?
— Азадовский просил, чтобы ты проект доработал. По Березовскому с
Радуевым. Радуева не трогать, а вот по Березовскому надо чичирок
добавить. Я тебе вечерком позвоню, дам кое-какие инструкции. Сделаешь?
— По Березовскому-то? — спросил Малюта. — Чичирок? Это да. Когда
нужно?
— Вчера, как всегда.
— А где исходник?
Морковин посмотрел на Татарского. Тот пожал плечами и протянул
Малюте папочку с распечаткой сценария.
— Ты с автором не хочешь поговорить? — спросил Морковин. — Чтоб он
тебя в курс ввел?
— Сам по тексту разберусь. Завтра в десять будет готово.
— Ну, как знаешь.
Когда Малюта вышел, Морковин сказал:
— Не очень он тебя любит.
— Да ерунда, — сказал Татарский. — Поспорили как-то о геополитике.
Слушай, а кто будет вышки менять? На бурильно-телевизионные?
— Вот черт, забыл. Хорошо, что напомнил, — я ему вечером объясню.
Ты, кстати, с ним помирись. Сам знаешь, что у нас сейчас с тактовой
частотой, а Леня ему все равно одного 3-D генерала выделил. Говорит,
эфир оживляет. Так что кадр он перспективный, а какая завтра коррекция
придет и откуда, никто не знает. Может, он вместо меня завотделом
будет, тогда...
Морковин не договорил. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался
Азадовский. Следом за ним вошли двое охранников со «скорпионами» на
ремнях. Лицо Азадовского было белым от ярости, а пальцы быстро
сжимались и разжимались с такой силой, что Татарский вспомнил когти
орла с поздравительной открытки. Таким Татарский никогда его не видел.
— Кто Лебедя последний раз сводил? — закричал Азадовский от дверей.
— Как обычно, — испуганно ответил Морковин, — Семен. А что
случилось?
Азадовский повернулся к парню с пони-тэйлом.
— Ты? — спросил он. — Это ты сделал?
— Что? — спросил Семен.
— Ты Лебедю сигареты заменил? С «Кэмела» на «Житан»?
— Я, — сказал Семен, — а что такое? Я просто подумал, что так будет
актуальнее. Мы же его собирались с Аленом Делоном монтировать.
— Увести, — скомандовал Азадовский.
— Подождите, подождите, — испуганно выставил перед собой руки
Семен, — я объясню...
Но охранники уже волокли его в коридор. Азадовский повернулся к
Морковину и несколько секунд сверлил его глазами.
— Я ничего не знал, — сказал Морковин, — клянусь.
— А кто про это знать должен? Я? А ты знаешь, откуда мне сейчас
звонили? Из «Джей-Ар Рейнольдс тобакко», которые нам «Кэмел» у Лебедя
на два года вперед проплатили. И знаешь, что они сказали? Что они нас
через своего конгрессмена на пятьдесят мегагерц опускают. И опустят
еще на пятьдесят, если Лебедь в следующем эфире опять с «Житаном»
будет. Я не знаю, сколько этот Семен наварил на черном пи-аре, но
потеряем мы много, очень. Мы что, блядь, в двадцать первый век на ста
мегагерцах въехать хотим? Когда следующий эфир с Лебедем?
— Завтра. Интервью о русской идее. Уже все досчитано.
— Ты материал смотрел?
Морковин схватился за голову.
— Смотрел, — ответил он. — Ах ты… Точно. У него там «Житан». Я
заметил, но решил, что это сверху утверждено. Ты же знаешь, я эти
вопросы не решаю. Я и подумать не мог.
— Где у него сигареты? На столе?
— Если бы. Он пачкой все интервью машет.
— Пересчитать успеем?
— Целиком — нет.
— А текстуры поменять на пачке?
— Тоже нет. У «Житана» габариты другие. А пачка все время перед
камерой.
— Что будем делать?
Азадовский остановил взгляд на Татарском, словно только что его
заметив. Татарский прокашлялся.
— А может быть, — сказал он робко, — добавить пэтч с пачкой
«Кэмела» на столе? Это ведь просто.
— И что же, он будет одной пачкой в воздухе махать, а другая перед
ним лежать будет? Бред.
— А руку, — продолжал Татарский, повинуясь внезапной волне
вдохновения, — в гипс закатать. Так, чтобы пачка ушла.
— В гипс? — задумчиво переспросил Азадовский. — А что скажем?
— Покушение, — сказал Морковин.
— Чего, в руку попали? — Нет, — сказал Татарский. — Пытались
взорвать в машине.
— А что ж он, про покушение в интервью ничего не скажет? — спросил
Морковин.
Азадовский секунду думал.
— Это как раз нормально. Непоколебимый такой чувачок… — Он потряс
кулаком в воздухе. — Даже не обмолвился. Солдат. Про покушение дадим в
новостях. А в пэтч на столе вставляем не пачку «Кэмела», а целый блок.
Пусть эти гады подавятся.
— Что в новостях будем давать?
— По минимуму. Чеченский след, исламский фактор, ведется
расследование и так далее. На чем Лебедь по легенде ездит? На старом
«мерседесе»? Сейчас посылай съемочную группу за город, возьми наряд
ментов, найдите старый «мерседес», взорвите и снимите. К десяти должно
быть в эфире. Скажете, что генерал сразу уехал по делам и работает по
графику. Да, и чтобы на месте преступления феску нашли, типа как у
Радуева будет. Мысль ясна?
— Гениально, — сказал Морковин. — Нет, правда гениально.
Азадовский криво улыбнулся — эта улыбка была больше похожа на
нервную судорогу.
— А где мы старый «мерседес» найдем? — спросил Морковин. — У нас же
все новые.
— Кто-то у нас на таком ездит, — сказал Азадовский, — я на парковке
видел.
Морковин поднял глаза на Татарского.
— Ды… Ды… — пробормотал Татарский, но Морковин отрицательно
покачал головой.
— Нет, — сказал он, — даже не думай. Давай ключи.